252 Глава XI

словене не только никогда не назывались варягами, но в аутентичных источниках XI в. противопоставлялись им: уже в «Русской правде» словенин — местный житель, варяг — иноземец (см. ниже). И если, открыто отождествляя русь и варягов, а затем русь и полян, составитель «Повести временных лет» прибегает к специальным разысканиям и комментариям, то для поисков подобного отождествления словен и ва­рягов в источниках оснований нет.

Кто же ближе к истине — летописец, отождествляющий русь и варягов, или исследователь летописи, противопоставляющий их? Сама историческая ономастика безусловно свидетельствует о том, что русь — более древнее слово, чем варяги: первое отражено уже в источниках IX в., второе встречается впервые в византийской хронике под 1034 г. [Cedren II II, 508: см.: Васильевский 1915, 216—218], В «Повести времен­ных лет» варяги впервые отличаются от руси — дружины князя Иго­ря — под 941 г., когда князь посылает «по варяги многи за море», зовя их в поход на греков [ПВЛ, ч. I, 33]; до тех пор летопись проводит пос­ледовательное отождествление варягов и руси.

Первоначальное значение слова варяг — 'наемник, принесший клят­ву верности' (vаг, ср. [Мельникова, Петрухин 1994]): это название от­личало наемников от руси — 'княжеской дружины' — и распростра­нилось в русской традиции с XI в. на всех заморских скандинавов. Такое различение варягов и руси делает малоосновательным все пост­роение Шахматова, и не только потому, что в этом построении «варяги» не клянутся в верности русским князьям, а напротив, расправляются с ними (как Олег с Аскольдом и Диром). Дело в том, что дружина при­званных варяжских князей называлась в летописи «вся русь», а не ва­ряги, и это был не домысел летописца (на чем настаивал Шахматов [1908, 326]), а аутентичная «договорная» терминология, свойственная русской традиции и в Х в. (см. ниже). Призванные новгородскими пле­менами варяги назывались русью, и ученый комментарий летописца лишь относил эту русь к известной в русской средневековой традиции группе народов — к варягам. Построение Шахматова не позволило об­наружить каких бы то ни было следов «южной Руси» в летописных текстах: Аскольд и Дир в «Повести временных лет» и Новгородской летописи названы варягами, а не русью; сидя в Киеве, они владели не Русской землей, а Полянской — «Польской» (ПВЛ), «Полями» (НПЛ), — и «Русской» эта земля стала называться с тех пор (оттоле), как в Киеве обосновались Олег и Игорь со своей русью. Судя по идентичности этих текстов в киевской и новгородской летописи, так они читались и в их общем источнике — Начальном своде.

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 253

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУСИ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ТРАДИЦИЯ И СОВРЕМЕННАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Конечно, для столь решительного пересмотра событий начальной русской истории, при котором изначальная русь в Киеве противопо­ставлялась варягам в Новгороде, у такого источниковеда, как А. А. Шахма­тов, должны были быть очень серьезные основания. В самих летопис­ных текстах прямых оснований для такого пересмотра не было. Шахматов должен был искать аргументы в иных источниках, точнее — в их ин­терпретации у других исследователей, и опираться на данные современ­ной ему науки. Наиболее последовательно его построение изложено в популярной работе «Судьбы русского племени» (см.: [Шахматов 1919, 59 и сл.; ср.: Шахматов 1908, 326 и сл.]). Там он использует данные археологии о скандинавских древностях на Руси, опираясь на работу шведского археолога Т. Арне, создавшего концепцию норманской коло­низации Восточной Европы: в те времена предлагалась суммарная дати­ровка скандинавских древностей IX—Х вв.; ныне известно, что сканди­навские древности IX в. немногочисленны и обнаружены по-премуществу на Новгородчине и в Верхнем Поволжье — в Приднепровье их практи­чески нет (см. ниже). Использует он и сообщения восточных географов о таинственном «острове русов», где ими правит хакан (каган) — эти известия восходят к IX в., но где располагался «остров» и не был ли он отражением книжных легенд — библейской об «островах народов» и античной о далеком острове Туле, — до сих пор неясно. Шахматов пы­тался даже отыскать этот остров возле Старой Русы, где по поздним средневековым источникам известна местность под названием Ост­ров. Тогда Старая Руса оказалась бы центром изначальной руси, а Но­вый город — Новгород — варяжским центром. Но и эта некогда попу­лярная (опять-таки с позднесредневёковой эпохи — ср. Воскресенскую летопись и т. п.: [Иловайский 1996, 99]) гипотеза ушла в область исто­риографии: дело не только в том, что Старая Руса относительно поздно и под именем просто «Руса» упоминается в летописи (1167 г.) и возни­кает позже Новгорода, — дело в том, что само название Руса имеет балтское происхождение (ср. из последних работ по балтской гидронимии в славянском ареале [Топоров 1991]) и не связано с именем русь.

Реальным историческим событием IX в. и первым упоминанием руси в письменных источниках оказывается известие Бертинских ан­налов, где под 839 г. сообщается о прибытии послов «народа Рос» в Ингельгейм ко двору франкского императора Людовика Благочестиво­го. Этот народ Рос, управляемый хаканом (каганом), относился «к роду свеонов» — свеев, и его послы просили императора пропустить их через земли франков, так как обратный путь им преградили «дикие племе­на». Шахматов, проницательный источниковед, не пошел в интерпрета-

254 Глава XI

ции этого источника по «напрашивающемуся пути», как это до сих пор делают многие историки, и не поместил родину этой руси прямо в Кие­ве. Он заметил, что Днепровский путь «не был еще в руках русского кагана» — его контролировали хазары. Однако после 839 г. «началось движение руси на юг» — и это движение увенчивается походом на Царьград в 860 г. Здесь Шахматов делает не менее справедливое заме­чание: чтобы совершить поход, потрясший Византию, необходимо было утвердиться в Киеве — для этого нужно было время. Если бы Шахма­тов в подтверждение этого рассуждения обратился к летописи, он заме­тил бы то, что все походы на Византию — вплоть до последнего в 1041 г. — не только требовали напряжения всех сил Русского государства — они требовали участия всех центров и народов, обитавших по пути из варяг в греки, включая самих заморских варягов, и прежде всего Новго­рода. Но у Шахматова была готовая концепция противостояния русско­го Киева и варяжского Новгорода, и в соответствии с этой концепцией он отделил Русское государство на юге от северных областей. Чтобы дать этому государству время набраться сил на юге, Шахматов и создал свою реконструкцию начальной русской истории, «выпрямив» цикли­ческое (хронографическое) изложение событий в Новгородской Первой летописи (и Начальном своде).

Подход этот был не нов. Первым, кто усмотрел прямую хронологи­ческую последовательность в известиях русских летописей о древней­ших киевских князьях, был польский хронист XV в. Ян Длугош. Он прямо возводил Аскольда и Дира к Кию, Щеку и Хориву. Но Ян Длу­гош не был настолько наивен, насколько «доверчивыми» оказались неко­торые современные авторы, некритично воспринявшие его построения. Дело в том, что польский хронист стремился обосновать претензии Поль­ского государства на Киев и русские земли и поэтому отождествил киев­ских полян с польскими, Кия считая «польским языческим князем* и т. д. [Флоря 1990]. Ссылаясь на эти построения, некоторые историки относили Аскольда и Дира к «династии Киевичей», игнорируя их ва­ряжское происхождение [ср. Рыбаков 1982, 307 и сл., Толочко 1987, 21—22 и др.].

Эти попытки не имеют отношения к шахматовским изысканиям: А. А. Шахматов не отрицал, что Аскольд и Дир — скандинавы, а не поляне. Более того, будучи филологом по образованию, он разделял при­нятую большинством языковедов скандинавскую этимологию имени русь (см. [Шахматов 1908, 324 и сл.]). Но поскольку даже из текста реконструируемого Шахматовым Начального свода никак не следова­ло, что Аскольд и Дир относились к руси, но не к варягам, то приходи­лось ссылаться не на летописные тексты, а на внетекстологические сооб­ражения, уже ставшие «общим местом» в историгорафии шахматовского времени. «Весь рассказ о вокняжении Олега в Киеве и устранении Аскольда и Дира носит весьма тенденциозный характер [...] Едва

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 255

ли подлежит какому либо сомнению, что весь рассказ летописи (как Повести вр. лет, так и предшествовавшего ей Начального свода) сообра­зован с известными династическими интересами правящего княжеско­го дома; потомки Рюрика представляются единственными по праву носителями власти во всех восточнославянских землях» и т. д. (Шах­матов 1919, 59). Это — один из итогов критической историографии XIX в., разрушавшей «романтический» (Карамзинский) образ летопис­ца, как беспристрастного свидетеля истории; но итог этот безусловно важен для исторических реконструкций тогда, когда он подкрепляется конкретным источниковедческим анализом.

* * *

Показательно, что именно это построение Шахматова и его автори­тет как источниковеда в большой мере «развязывало руки» для созда­ния собственных, уже никак не соотносящихся с данным летописи и других источников, теорий. Собственно «теория» исконной приднепров­ской руси, возрождающая подход к истории первобытного автохтонистского мифа, сформировалась задолго до Шахматова и даже до возникно­вения «специализированной» исторической науки: как уже говорилось, летописцы XVII в. легко возводили известные им названия Русского государства — Русь, Россия — к имени речки Рось и т. п. в Среднем Поднепровье, на границе со степью (Воскресенская летопись и др.). Ко­нечно, позднесредневековые летописцы не обошли вниманием и реку Руса, и Пруссию, имя которой возводилось к легендарному Прусу «Ска­зания о владимирских князьях», сотавленного московскими книжни­ками начала XVI в. (а в позднейших рационализированных построениях, основанных на народной этимологии, воспринималось как «Порусье» — ср. [Ломоносов 1766, 45]), и т. п. В целом этот метод продолжал средне­вековую традицию — так и Нестор выводил имена киевских культур­ных героев из наименований местных урочищ. Но у составителей «Ска­зания о владимирских князьях» и поздних летописных сводов была особая историографическая задача: Московское царство, Россия не долж­на была уступать своему главному сопернику в Восточной Европе — объединенному Польско-Литовскому государству. Речи Посполитой, ее правители должны были иметь не менее престижную генеалогию, и лишенный такой генеалогии варяжский князь Рюрик стал потомком Пруса, а через него — и Августа.

С возникновением российской исторической науки и первых опы­тов критики источников уже у В. Н. Татищева (ср. [Татищев, т. 1, 129 и др.]), обнаружившего тенденциозный вымысел в позднесредневековых легендах, это позднее мифотворчество не было целиком преодолено: ведь российская наука создавалась для Российской империи, продол­жавшей во многом политику Московского царства, хотя ее правители

256 Глава XI

стремились следовать традициям «просвещенного абсолютизма». Все эти позднесредневековые построения соединил в своем труде "Древняя Российская история", подготовленном по указу императрицы Елизаве­ты Петровны, М. В. Ломоносов: распространение славянского имени Россия (россы) от Балтики (Ломоносов литовцев, латышей и пруссов считал славянами¹) до Среднего Поднепровья (р. Рось) и Волги (Ра) должно было продемонстрировать историческую укорененность Россий­ского государства на этих землях. С Волги, древним названием кото­рой было Ра, носители «росского имени» роксоланы дошли до «Варяж­ских» берегов — Пруссии и острова Рюген, где «назывались сокращенно Ранами, то есть с реки Ры (Волги)* [Ломоносов 1766, 49]. Заодно обнару­живалась несостоятельность летописной легенды о начале российского государства и народа с призвания из-за моря русских (варяжских) кня­зей, ибо Россия была «прежде Рурика», а с ней и тщетность попыток призванных в Россию немецких академиков усматривать в призван­ных за девять столетий до того варягах иноземцев, строителей россий­ского государства и культуры, ведь варяго-россы также оказывались славянами.

Этот средневековый метод «народной этимологии» легко привился в исторической науке, хотя сама Древняя Русь не называла себя ни Росью, ни даже Россией — это имя было заимствовано из Византии лишь в XV в. [Соловьев 1958], да и население Роси также не именовало себя «росами» — оно звалось «поршанами», так как и само древнерусское название реки было Ръсь (что отмечал еще В. Н. Татищев). Для обосно­вания местных или, шире, славянских корней Российского государства годились (и используются до сих пор) любые созвучия — будь то роксо­ланы/росы (это отождествление также восходит к польской историо­графии XVI в. — ср. [Мыльников 1996, 155]), руссы/пруссы или варяги/ вагры (балтийско-славянское племя). С формированием западническо­го и славянофильского течений в русской общественной мысли XIX в., возрождением представлений о Святой Руси в ее романтическом вариан­те, в летописной концепции варяжского происхождения руси от варя­гов-норманнов — т. н. норманской теории — усматривалось предреше­ние судеб и путей развития России. Поскольку варяги в русской средневековой традиции воспринимались как выходцы из Западной Европы вообще, приравнивались к немцам (Иван Грозный говорил уже, что его княжеский род происходит «от немец», а не «от варяг»), то славяно­фильской «нейтрализацией» варягов было отождествление их с балтий­скими славянами, наиболее последовательно проводимое любителем российских древностей С. А. Гедеоновым. Более радикальной была авто-

¹ При этом Ломоносов указывал на родство славянских и балтийских язы­ков и обычаев, в том числе на культ Перуна у славян и Перкунаса у балтов, предваряя более поздние научные представления о балто-славянской общности.

Русь и народы Восточной Европы в IX—Х веке 257

хтонистская концепция. Ее ярким представителем был Д. И. Иловай­ский, чьи построения признавались одиозными уже в дореволюционную эпоху: для него было все равно, как звучало то или иное имя — Русь, Рось, Рас и т. д., — историк готов был отнести к славянам даже гуннов и протоболгар, — лишь бы обосновать исконность славянства в границах Российской империи. И такой тонкий источниковед, как М. С. Грушев­ский (ср. современное переиздание его «Истории Украины — Руси» — [Грушевсъкий 1994, 189—190 и др.]), который стремился отыскать исто­ки самостоятельного «украинского племени» уже в догосударственном объединении антов, отдельном от полян-руси в Среднем Поднепровье, также оказался наследником позднесредневековой традиции, игнори­рующей данные прямых источников о скандинавском происхождении названия русь, равно как и данные исторической ономастики.

Эти построения и были в целом подхвачены советской историогра­фией, особенно с 40-х гг., кризисной военной и послевоенной эпохи, когда нужно было вернуть народ-победитель, увидевший подлинную жизнь освобожденной Европы, к исконным ценностям собственного разоренно­го отечества. Борьба с космополитизмом, когда любое влияние извне — будь то варяги, хазары или немцы — признавалось заведомо враждеб­ным, способствовала возрождению автохтонистских мифов. Летописная традиция, возводившая начало Руси к призванию из-за моря варяж­ских (норманских) князей, и исследователи, признававшие ее историч­ность и унаследовавшие традиционное для науки XIX в. название «норманисты», становились проводниками враждебного «внешнего» влияния. Борьба с «реакционной норманской теорией», начатая еще в период ста­новления российской исторической науки, продолжилась на новой мето­дологической основе, казалось бы, дававшей прочные основания для поисков автохтонных основ всякого этноса государства и культуры, стои­ло лишь подвести под эти основы марксистское учение об экономическом базисе. Однако и это подведение «местной основы» под этнокультурные и социально-экономические процессы в Восточной Европе уводило исследователей в область историографических мифов: творец марксист­ской истории Киевской Руси как феодального государства, Б. Д. Греков, должен был искать основы русского феодализма в хронологическом периоде, который предшествовал бы обоснованию княжеской династии норманского происхождения в Киеве, и отыскивал их уже в VIII в. — времени, о котором практически ничего не известно из исторических источников. Естественно при этом, что старые антинорманистские пост­роения вроде концепции «дворянско-монархического» историка Ило­вайского прямо использоваться не могли (хотя в официозной советской историографии отмечались его заслуги в борьбе с норманизмом): напро­тив, М. Н. Тихомиров писал, что стремление возвести все русские имена скандинавского происхождения к славянским компрометировало про­тивников норманской теории и было «доведено в работах Гедеонова и