41. Историография французской революции 18 в.

Советская историография – это своеобразный научный феномен ХХ века. Ей свойственна высока степень интенсивности и политический контроль. Огромное воздействие на нее оказывало то, что проблематика Французской революции была в нашей стране особенно прямо сопряжена с идеологической и политической борьбой. Французская революция стала органическим элементом российской и советской политической культуры, ее понятия - своеобразным кодом. Еще в предоктябрьские годы большевики и меньшевики в ходе ожесточенных споров о путях русской революции постоянно обращались к по-разному толкуемому опыту Франции конца ХVIII в. В то время в большевистской партии развернулась острая борьба по вопросам дальнейшего развития страны, вновь Французская революция (прежде всего проблема термидора) оказалась на острие политической полемики. Постоянная апелляция к революционному опыту Франции конца ХVIII в. в предоктябрьский, а затем и в послеоктябрьский период привела к тому, что после разгрома "уклонов" в партии потребовалось создании в нашей историографии единой, официально признанной концепции не только Октябрьской, но также и Французской революции. Такая концепция была выработана (отчасти и официально "декретирована") в конце 20-х - 30-е годы; она доминировала в нашей литературе вплоть до конца 60-х, а во многом - до начала 80-х гг. В целом, эта концепция шла в русле "классической" интерпретации французской революции, характерной для демократической, прежде всего марксистской историографической традиции. Труды, созданные советскими историками, поставили целый ряд новых проблем и обогатили знания о Французской революции. Веем советским работам присуще несколько характерных черт. Во-первых, упрощенное, прямолинейное применение принципа классового подхода к изучению и осмыслению Французской революции. Поскольку революция была буржуазной, на первый взгляд выдвигался критерий "буржуазной ограниченности". В начале 30-х годов был выдвинут и директивный тезис о том, что главная задача советских историков при создании учебников по новой истории - показать коренную противоположность между революцией буржуазной и социалистической (соответственно, между революциями Французской и Октябрьской). Все это наложило печать на анализ и историческую оценку целого ряда важнейших актов и институтов, созданных Французской революцией, в том числе - знаменитой Декларации прав человека и гражданина 1789 г. Основной акцент делался на том, что среди провозглашенных ею прав человека утверждалось и право собственности, считались чисто формальными, "абстрактными", такие права личности как свобода, безопасность, сопротивление угнетению, презумпция невиновности.

Второе, что надо отметить - над советской историографией Французской революции с момента ее становления довлела прямая или мысленно подразумевавшаяся аналогия с Октябрьской революцией (при том, что неизменно подчеркивалась их противоположность) и с последующей историей нашей страны. Такая установка вела к тому, что наиболее прогрессивными, заслуживающими особого внимания, казались те аспекты ее истории, которые хотя бы внешне перекликались в позитивном плане с Октябрьской революцией. Этот подход на десятилетия определил ориентацию исследований. В центре внимания до самого последнего времени находились, с одной стороны, крайне левый фланг Французской революции, наиболее радикальные политические течения и идеи, с другой - массовые народные движения. Можно сказать, что Французскую революцию изучали только исключительно "снизу" (говоря словами Ж.Лефевра) и с ее левого фланга. В этой области сделано много; однако односторонность научной ориентации суживала, обедняла и поле исследования и общее видение революции, лишало его необходимой целостности.

Третья особенность советской историографии Французской революции, тесно связанная с предыдущей - привилегированное место, которое занимали в ней якобинский период, сами якобинцы и якобинизм. Здесь, несомненно, работали отмеченные выше аналогия с Октябрьской революцией, а также и восходящая к началу века аналогия между якобинцами и большевиками. Естественно, такой подход диктовал чрезвычайно высокую историческую оценку якобинской диктатуры (критике подвергалась, в основном, "классовая ограниченность" якобинцев, их приверженность идее неприкосновенности частной собственности), делал из якобинской республики точку отсчета, критерий для оценки других политических течений и периодов революции. Характерно, что в школьном учебнике 1933 г. именно якобинская диктатура рассматривалась как наивысшее достижение Французской революции: "В результатах деятельности этой первой в истории диктатуры народных низов и заключается громадное историческое значение Великой французской революции". Все это обусловило своеобразный "якобиноцентризм" советской историографии - многие десятилетия история якобинской диктатуры оставалась в ней центральной темой.

Современная Российская историография Постсоветская историография – относительно новый исторический феномен, открывающий собою новый, важный этап российской историографии. Основным фактором, определившим его особенности, стали экономические, политические и идеологические изменения, происшедшие в России за последнее десятилетие. Кроме того, немаловажную роль сыграли влияние так называемого «ревизионистского» направления французской историографии и смена поколений советских историков. В 1980-е 1990-е произошел радикальный демонтаж канонической советской (или по самоопределению ее сто-ронников – «марксистско-ленинской») трактовки Французской революции XVIII в. То, что тогда случилось, сегодня нередко именуют в исторической литературе «сменой вех». Произошли поразительные перемены, которые за относительно короткий срок пережила данная отрасль отечественной историографии. Уже сама по себе скорость, с которой произошли указанные перемены, вызывает удивление и заставляет задуматься о причинах столь стремительного крушения марксистско-ленинской интерпретации в одной из наиболее идеологически значимых и приоритетных отраслей советской исторической науки. Все-таки перемены в историографии, в отличие от политики, происходят не слишком быстро. Если для смены политического строя может хватить считанных месяцев, то на смену историографических парадигм обычно уходят десятилетия: новые эпистемологические ценности и методологический инструментарий усваиваются и осваиваются на протяжении достаточно продолжительного времени, еще годы нужны на создание исследований в рамках новой парадигмы и, наконец, еще немало воды утечет, пока новое возобладает над старым. «Смена вех» же произошла менее чем за одно десятилетие: так, в 1986 г. появилась монография Л.А. Пименовой пожалуй, первое крупное исследование отечественного историка, решительным образом поставившее под сомнение советский канон объяснения Французской революции, а уже в 1995 г. А.В. Адо уверенно констатировал, что «советская историография Французской революции завершила свое существование». В середине 80-х гг. в нашей историографии наметились сдвиги, обновление и диверсификация проблематики. Появился ряд интересных работ, посвященных дворянству, буржуазии, истории жирондистов, как особой формы политической организации буржуазии. Новым поколением историков начинает осваиваться важная тема истории массового сознания революционной эпохи. В ходе перестройки, возникла в нашей литературе своеобразная реакция отторжения по отношению к якобинскому периоду Французской революции. Она обозначилась особенно отчетливо в публицистике. На заседании "круглого стола" в Институте всеобщей истории (сентябрь 1988 г.) говорилось: "Великие просветители мечтали о веке Разума, Справедливости и Закона. Вместо этого Революция принесла беззаконие и террор". В разработке проблем якобинского периода очень нужна сейчас исследовательская и научно-критическая работа, раскованное мышление и постановка научных проблем, рассмотрение и давно поставленных проблем в новой системе научных координат. Не стоит переходить от идеализации и прославления якобинцев перейти к безоговорочному осуждению, предать их исторической анафеме и, тем самым, интегрироваться в очень давнюю и ныне весьма влиятельную анти якобинскую историографическую традицию. Это было бы повторением не лучших наших традиций - на смену одним мифам создавать иные, следуя меняющейся политической конъюнктуре.

Зарубежная историография В XIX в. Была создана « классическая» историография. К ней относятся такие историки как Ф.Минье, А.Тьера, А.Олара, утверждавших, что якобинское правительство было, прежде всего, правительством национальной обороны, а террор, составлявший стержень его политики, - всего лишь вынужденным средством защиты от внешних и внутренних врагов. Конечно внешняя опасность была, но она была далеко не единственным фактором прихода к власти якобинцев. Едва ли может быть признана удовлетворительной и широко распространенная в "классической" историографии "социальная" трактовка якобинского режима, согласно которой его политика служила интересам определенного общественного слоя Франции. Такая точка зрения, высказанная в публицистике еще во время революции Г.Бабефом, П.Т.Дюран де Майаном и поддержанная в XIX в. историками социалистического направления - Ф.Буонарроти, Л.Бланом, - стала преобладающей в XX столетии, когда на ведущие позиции в изучении Французской революции конца XVIII в. вышли исследователи-марксисты, именно в социальном подходе видевшие ключ к научному пониманию политических явлений. В те времена уже устоялась историографическая догма, представлявшей собой смесь подпорченного марксизма и безапелляционного робеспьерства. В середине прошлого века в мировой историографии в связи с переоценкой роли революции в истории Франции и Нового времени со стороны так называемых "ревизионистов" или "критической" историографии революции. Их родоначальник английский историк А.Коббен еще в 1955 г. отверг в качестве "мифа" восходящую к исторической мысли периода Реставрации "классическую" интерпретацию Великой французской революции как революции буржуазной. Работы Коббена - создает «эффект присутствия» Он считал историю не строгой наукой, а художественным творчеством. Позволял себе « переосмысливать источники» если его точка зрения не совпадала с источниками. В своих работах он рассматривает проблему связи между просвещением и его влиянием на Французскую революцию. Коббен подвергает критике положение, что революция была вызвана распространением идей просвещения. Коббен преуменьшает политическое воздействие французского Просвещения на революцию на том основании, что французское Просвещение не создало систематической политической теории. Даже Общественный договор... не имел установленного влияния перед революцией и имел только очень спорное влияние во время ее хода. Во-вторых, А. Коббен полагает, что политические идеи революции не имели в качестве своего источника Просвещение. По его мнению, центральной политической идеей революции была идея народного суверенитета. Но это новое изобретение революции, ее нет у просветителей, ее выразил Сиейес, отмечает А. Коббен. Только у Руссо есть похожая мысль, но у него суверенитет не абсолютен. В-третьих, Просвещение, по А. Коббену, - это синоним индивидуализма. В противовесу революция - это начало эпохи национализма. Либеральные идеи Просвещения резко противопоставляются А. Коббеном революционному терроризму, олигархии и диктатуре. Таким образом, он вновь оправдывает Просвещение, как и раньше в своей работе «В поисках гуманности» Коббен признает в политической идеологии революционеров наличие элементов либерализма, позаимствованных у Локка, гуманистических идей и знаний в области юриспруденции.