79 Г. Г. Шпет

она не может уже быть до такой степени определяю­

щей для явлений языка, чтобы ее можно было сделать

предметом основной для языкознания науки. Раз этни­

ческая психология имеет дело с этою именно формою,

она ео ipso* не может уже быть основною наукою для

языкознания. Постановка всего вопроса переворачива­

ется прямо-таки вверх колесами, и не оси вставляются

в колеса, а колеса надеваются на оси! Если сообщение

есть условие общения, то язык — условие всего соци­

ального, и наука о языке — «основа» всех наук о соци­

альном, в том числе этнологии, в том числе этничес­

кой психологии. А если и само языкознание нуждается

в более твердом основании, то последнее надо искать

еще глубже, в чем-нибудь вроде «науки о сообщении»

вообще. Но это — не все, есть здесь нечто и более близ­

кое: на каком, собственно, основании можно утверж­

дать, что сами по себе «двое», как предмет, есть пред­

мет психологии? Все затруднения, с которыми мы уже

встречались, опять повторятся и здесь. Единственно

правомерным, по-видимому, логическим выводом яв­

ляется утверждение за «двумя» некоторой специфич­

ности, которая дает повод к новой науке, но только не

к этнической психологии.

Обратим теперь внимание на другую сторону в выше­

приведенном определении Вундта: язык, говорит он,

состоит в чувственных знаках, дающих нам знать о внут­

ренних состояниях, чувствах, аффектах и под<обном>.

Но вот перед нами многочисленные произведения

Вундта, они написаны на немецком языке, т. е. пред­

ставляют собою систему знаков, но разве то, что выра­

жено в них, и то, чего мы ищем в них, есть «чувствова­

ния» и «внутренние состояния» Вундта? В них мы ищем

* Тем самым (лат.)

80 Введение в этническую психологию

знания вещей и предметов. Вундт излагает, аргументи­

рует, убеждает, но мы ищем за его словами-знаками не

его желания убедить, не его убеждения в своей правоте,

а рассматриваем самый предмет его доказательства, из­

ложения и пр<оч> Мы бы смеялись, если бы аргумен­

ты Вундта исходили не от свойств и особенностей пред­

мета, а от его собственных чувствований. Аргументы

его, говоря коротко, мы принимаем не на его «честное

слово», а на счет предмета, о котором идет речь. Вся

наука дана нам в «слове» вещей и предметов, единст­

венное как будто исключение — психология, но это мни­

мое исключение, ибо и здесь научное изучение прежде

всего объективирует значение психологических терми­

нов. 1} повседневной жизни мы говорим о множестве

вещей и событий — газетный лист есть чувственный

знак, дающий нам сведения о массе вещей, и за этим

знаком мы находим — войну, политическую борьбу, ус­

пехи техники, развал культуры и многое другое, но не

«внутреннее состояние говорящего». И нужно совер­

шенно особое устремление внимания, чтобы за словес­

ными знаками уловить второстепенное для них, побоч­

ное еще значение, πόρεργον*, в виде «внутренних состо­

яний говорящего». С какой же стати Вундт утверждает,

что язык выражает только последние? И теперь мы име­

ем право обобщить и сказать: та дисциплина, которая

изучает язык, мифы, нравы, науку, искусство как «выраже­

ния» определенных предметных значений, не может быть

психологией ни индивидуальной, ни этнической, если только

психология именно изучает «внутренние состояния» оду­

шевленных тварей, как в их изолированности, так и в их

общении. Обоснование себя на психологии, психоло-

* Нечто второстепенное (др.-греч.)