18. Импрессионистское начало в поэзии и. Анненского.

Стиль. Импрессионистичность поэзии Анненского. Поэзия Ан¬ненского питалась из широкого круга источников. Это произведе¬ния излюбленных русских классиков с их «красотой мысли» и «ху¬дожественным идеализмом», с «поэзией совести» Достоевского, с гениальным смехом Гоголя, остротой «иронической мысли» Лермонтова; это многие явления европейской литературы, при¬влекавшие Анненского таинственной мудростью «легенды веков», трагизмом шекспировского «гамлетизма», иронией Гейне, новей¬шим опытом французских символистов и парнасцев. Среди послед¬них Анненский выделял Леконта де Лиля, автора «Античных поэм», которому «обаяние античности» открывалось как «учено¬му» [КО, 405]. Неиссякаемый поэтический «ресурс» Анненский видел в античной культуре с ее богатейшим стилевым фондом.

Импрессионизм в поэзии и живописи был для Анненского лишь одним из источников его вдохновения, питавших существенную, но не единственную составляющую его стиля. Говоря об импрес¬сионистическом начале в стиле поэта, нужно иметь в виду следу¬ющее. Импрессионистичность в поэзии, по аналогии с живопи¬сью, культивирует в образе летучие мгновения, субъективные впе¬чатления от них, ценные для художника прежде всего своей не¬повторимостью, это образность, способная в наибольшей степе¬ни передать изменчивость, подвижность, вибрацию человеческой души. Структура импрессионистического образа, его стилевое выраже¬ние характеризуются в связи с этим прерывистостью рисунка, мо-заичностъю, т.е. многокрасочностью элементов, и сфокусирован¬ностью мельчайших, «точечных» деталей (по аналогии с «точе¬чной» техникой в живописи импрессионистов).

Импрессионистический стиль, к примеру, очень выразителен в стихотворении Анненского «Прерывистые строки» (первона¬чальное название «Разлука», 1909). Образ боли от прощания и вы¬нужденной разлуки с любимой создается в стихотворении в пер¬вую очередь формой речи лирического героя — напряженной, сбив¬чивой и прерывистой, словно речь задыхающегося от волнения человека. Это речь с вибрирующими интонациями, срывающаяся то почти в крик, то в молчание, с множеством остановок, пауз и замедлений, повторов. Сама композиция стихотворения органи¬зуется приемом повтора, своеобразным рефреном начальных и заключительных строк, замыкающих основной корпус стихотво¬рения в «кольцо», которое и знаменует собой безысходность си¬туации, некий замкнутый круг жизни. И в зачине, и в концовке стихотворения запечатлен образ кратчайшего отрезка времени мига, бесконечно важного для героев. В начале это образ одного дня — дня встречи и прощания. В конце — дня прощания и разлу¬ки, затянувшегося в сознании героя на годы:

День или год и уж дожит, Иль, не дожив, изнемог... Этого быть не может...

Сам день свидания очерчивается мельканием каких-то вещей, предметных деталей, всплывающих в воспоминании героя. Череда вещей — «брошка-звезда», «вечно открытая сумочка», «красная думочка», что «так бесконечно мягка», — в контексте стихотворе¬ния становится знаками, деталями к портрету героини, не нари¬сованному прямо, — ее женственной мягкости, беззащитности и таинственного света, словно света далекой «звезды», которая не раз встречается в лирике Анненского.

Сцена прощания на вокзале (основная часть стихотворения) выстраивается из образных антиномий мучительного психологи¬ческого состояния героев, сквозящих в их облике «горячего», желанного и безжизненного, «застылого». Все это складывается в исполненный драматизма образ противоестественности ситуа¬ции — разрыва, несвободы любящих («Знаю, что ты — в застен¬ке...»). Это и оформляет основной мотив, главную мысль стихо¬творения — о нереальности, фальши происходящего («Этого быть не может, / Это — подлог...»), о невозможности «прерывистой» любви, как самой разрывающейся на части жизни, «злой игры» судьбы.

Мистическая символика. Поэтике Анненского не чужда симво¬лика с мистической подоплекой. Мистика его, разумеется, свое¬образна: она не связана с религиозно-мистическим миросозерца¬нием, с устремленностью поэта к сверхземному, потустороннему миру. Она рождается из решимости поэта заглянуть в «мистику души», в глубины человеческой психики, непостижимые и не¬проницаемые. Внутренний мир человеческого «я», по его убежде¬нию, мир не только текучий, неустойчивый, но и «неопредели¬мый». В статье «Бальмонт-лирик» Анненский писал: «Содержание нашего Я не только зыбко, но и неопределимо, и это делает лю¬дей, пристально его анализирующих, особенно если анализ их интуитивен, так сказать "фатальнымимистиками"» [КО, 101]; кур¬сив автора. — Л. К.). А. Белый, который полагал почвой символи¬ческого образа целостное переживание, подчеркивал, что природа переживания иррациональна и мистика «адекватна всякому пере¬живанию»1. В силу этого образы переживаний в лирике Анненского окрашивались тонами таинственности, непонятности, приоб¬ретая признаки символической зашифрованности, иероглифично-сти, что и роднило его с поэтами символисткой школы, хотя организационно он не был связан с ними. Размышляя о совре¬менном лиризме, Анненский находил неизбежной осознанную символичность стиха: «Наш стих, хотя он, может быть, и не от¬крывает новой поэтической эры <...> идет уже от бесповоротно-сознанного стремления символически стать самой природою...» [КО, 100]; курсив автора. — Л. К.).

Через «волшебную призму» мистической символики видится поэту потаенный внутренний мир личности, например, в стихо¬творениях из «Кипарисового ларца» — «В волшебную призму», «Кошмары», «Свечку внесли» «Смычок и струны», «Светлый нимб», «Трое» и др. Приведем стихотворение «Трое»:

Ее факел был огнен и ал, Он был талый и сумрачный снег: Он глядел на нее и сгорал, И сгорал от непознанных нег.

Лоно смерти открылось черно — Он не слышал призыва: «Живи», И осталось в эфире одно Безнадежное пламя любви.

Да на ложе глубокого рва, Пенной ризой покрыта до пят, Одинокая грезит вдова — И холодные воды кипят...

В стихотворении нам явлены некие неопределенные Он и Она, почти лишенные каких-либо конкретных черт. Она, возможно, — черное «лоно» самой смерти (вторая строфа). В третьей строфе Ее образ несколько конкретизируется: Она «одинокая вдова», кото¬рая «грезит» так горячо, что «холодные воды кипят». Кто Он? То ли умерший муж «вдовы», его призрак, сгоравший «от непознан¬ных нег»? То ли возлюбленный, готовый отдаться «безнадежному пламени любви», не услышавший обращенный к нему призыв «Живи» и потому обреченный на гибель? Загадочно само назва¬ние стихотворения — «Трое». Кто здесь третий? Может быть, это тот таинственный голос, что зовет к жизни, или голос свыше, охраняющий человека, или внутренний голос самого человека, предостерегающий его от гибельной, безнадежной страсти. Чита¬телю дается возможность, погружаясь в символическую много¬значность образных смыслов и намеков, развернуть свою творче¬скую фантазию.