32 Baudrillard, Jean. The Precession of Simulacra // a Postmodern Reader. Ed. By Joseph Natoli and Linda Hutchcon. P.343. 33 Ibidem. P.358.

-131-

Наполеон (он назвал, впрочем, иные имена) - а теперь он, Митишатьев¦ (201). Ироническая отсылка к горьковскому Сатину, в свою очередь, несомненно пересказывающему Ницше, связывает Митишатьева и с соцреалистическим каноном, и с модернистической традицией. Как ни странно это звучит, но Митишатьев по-своему осуществляет ту же самую модернистскую философию свободы, что совсем по-другому воплотили Модест Платонович и дядя Диккенс. И ¦аристократы¦, и ¦плебей¦ Митишатьев руководствуются одной и той же стратегией: подчиняют жизнь ¦творческому хронотопу¦, превращают ее в литературный текст. Но если дед Одоевцев и дядя Диккенс, как подлинные модернисты, ¦стремятся достигнуть иммунитета по отношению к любым внешним воздействиям для того, чтобы воспринимать мир с абсолютно независимой позиции¦ (по определению теоретиков модернизма); то Митишатьев создает фиктивную гиперреальность, в которой он силен и свободен, исключительно из ¦представлений¦, из стереотипов, общих мест, исключительно из ¦внешних воздействий¦ - которые и не ¦чужие¦, и не свои, которые ¦ничьи¦: копии без оригинала. Из симулякров, иными словами. Естественно, такая свобода дефектна, поскольку полностью исключает индивидуальность, подмененную ¦фигурой пустоты¦, потоком отраженных отражений. Но в то же время, перед нами своего рода пародия, перевернутое подобие модернистского проекта духовной свободы.

Причем Митишатьев во многом тяготится своей неспособностью к несимулптивному существованию. Тут особого рода комплекс неполноценности, наиболее остро выражающийся в митишатьевском антисемитизме: ¦Ведь почему мы евреев не любим? Потому что при всех обстоятельствах они - евреи. Вот, кажется, совсем уж не еврей, сживешься, и вдруг - да какой еще еврей! Мы принадлежности в них не любим, потому что сами не принадлежим¦ (291). Отсюда же исходит и завистливое стремление Митишатьева уравнять с собой Леву:

"Не-ет, нет у меня своей жизни!-завопил Митишатьев и пнул ногой в шкаф - дощечка в дверце треснула и подломилась <...> И ты врешь, что у тебя есть! И у тебя нет! Если бы была - ты бы так не ненавидел меня..."(305).

Мифологичность Митишатьева еще и в том, что сходство с ним в какой-то момент обнаруживают фактически все персонажи романа: не

- 132 -

только Лева (¦Лева вдруг обнаружил, что они просто обменялись с Митишатьевым текстами, настолько похоже у них стало получаться¦,-196), но и Фаина (¦Они <Митишатьев и Фаина>, конечно, не могли не встретиться, поскольку питались одним и тем же Левой, а встретившись однажды, будто по чистому стечению обстоятельств того же сюжета, как бы всплеснули руками и уже не могли друг без друга - слились¦ - 181). Через Леву (¦подобие подобия¦) Митишатьеву уподобляются Альбина и ее муж, и даже эпизодический замдиректора Левиного института - тоже Митишатьев: ¦Взгляд у него был особый: приходилось думать, вставной ли у него глаз, но присмотревшись, оказывалось, что не вставной¦ (249). Больше того, автор ¦оборачивает¦ митишатьевские комплексы -разыгранные, кстати сказать, Левой, - и на читателя: ¦Подло? Подло. Но - пусть читатель оплатит свои счета <...> Все ложь и все правда... "(183) -тем самым, окончательно размывая конкретность этого образа, превращая его в сгусток качеств, присущих всем.

Более сложно драма симулятивного существования воплощена в психологическом мире главного героя - Левы Одоевцева. В сущности, именно этот уровень воплощения темы симуляции наиболее полно проанализирован в критике. ¦Лева постоянно рефлектирует. Но его мышление, если воспользоваться термином раннего Бахтина, не носит "участного" характера. Дурная неслиянность рефлексии и жизни - вот что является основой постоянных Левиных поисков "алиби в бытие" - он, собственно, не чувствует себя ответственным ни в одной ситуации¦, -отмечает Наталья Иванова.34 Это суждение представляется более точным, нежели тот взгляд, который предлагает Владимир Новиков: ¦...нигде не взять Митишатьеву того, чем при всех своих недостатках и при всей своей интеллигентности наделен Лева -внутренней свободы¦.35 Откуда же взяться внутренней свободе, если и Лева глухо зажат представлениями, опережающими понимание; если не способен подтвердить свою интеллигентскую репутацию адекватным поступком, если не в силах преодолеть власть Митишатьева над собой (¦просто в сознании его мифы Митишатьева давно уже стали более реальными, чем сама правда¦ - 192). Даже предлагаемое в финальной

__________

34 Иванова, Наталья. Судьба и роль (Андрей Битов)//Иванова, Наталья. Точка зрешш. М.: Сов.писатель, 1988. С. 182-183.

35 Новиков, Владимир. Тайная свобода // Знамя .1988. ¦3. С.230-231.

-133-

части романа сравнение Левы с пушкинским Евгением - не в пользу Левы. Первый взбунтовался против Медного всадника, а что же второй? От милиционера убежал? Лева и сам сознает: ¦именно такой, нашкодивший и добросовестно из-под себя все подъевший и вылизавший, он им и нужен <...> раб, своими силами подавивший собственное восстание, не только выгодная, но и лестная рабовладельцу категория раба; что именно так признается власть и именно так она держится¦ (337).

Элис С. Нахимовски полагает, что невозможно понять характер главного героя ¦Пушкинского дома¦ вне культурно-исторического и даже онтологического контекста, его окружающего: ¦Люди девятнадцатого века - дед, поэты, друг семьи, которого Лева когда-то воображал своим отцом, в определенной степени даже его отец - все они личности; люди двадцатого века - рабы <...> Лева, следовательно, есть ноль; его талант и его наследство - возможности, в нем заключенные, остаются нереализованными. Здесь пролегает разница между версией "Отцов и детей" и оригиналом. В тургеневском романе поколения сражались за направление будущего. Здесь же нет борьбы за будущее, потому что не будет будущего <...> Есть только поколение детей, безнадежно гоняющееся за прошлым¦.36

Важно понять источник ¦современного несуществования героя". Ведь и неспособность к ¦участной ответственности¦, и внутренняя несвобода - порождены одной общей причиной: особого рода метафизическим страхом Левы. Это не страх перед реальностью, как может показаться - наоборот, это страх перед очередной симуляцией, требующей к себе максимально серьезного, то есть подлинного отношения. Это страх отношений (¦сейчас всё - отношения¦, 308), ибо они неизмено оборачиваются обманом и унижением.

¦... основной движущей силой его <Левы> сюжета явился страх <...> Страх во всем, страх всего, всего своего и сейчас: движения, жеста, интонации, вкуса, погоды <...> что-то нам все время напоминает что-то... А тут сказали чьим-то голосом слова другого, ты в этот момент подносил чашку ко рту жестом утонувшего во младенчестве брата, погодя напоминал тебе вкусом папиросной затяжки другой возраст, другую

______________