75* Met. 3.983 b 3. И повторяет это в 993а 30,

76* Фрагмент 52.

288

остановиться до того, как эайдет речь о Бытии. Не может быть,

чтобы это было именно то, что начали искать люди, потеряв-

/

шие веру в богов и неудовлетворенные сроспд. Возможно, Бытие вовсе не было первоначальным вопросом. Может, это был уже ответ. Когда говорится, что философия — это вопрос о Бытии, подразумевается, что она постарается раскрыть основные свойства Бытия, или «сущего». Это, однако, означает, что Бытие уже находилось в поле врения философии. Каким об­разом оно туда попало? Разве не более вероятно, что люди, иотеряв жизненпую опору, стали искать некое неизвестное X, которое должно было обладать определенными, наперед задан­ными свойствами, оправдывавшими эти поиски?

Идея начала у Лейбница и эволюция дедуктивной теории

§ 28

[Исторические корни философии]

Философия представляет собой систему радикальных, следова­тельно, интеллектуальных, интерпретационных действий, при­нятую человеком ввиду необыкновенного события: открытия, что он живет. Его жизнь, только что открытая, включает в се­бя факт, что он существует для себя, так же как и целый мир иных фактов, все окружающее. Однако было бы ошибочно, не­верно a limine * предполагать, что философия — эта система радикальных мнений — должна быть всегда позитивной, т. е. что она поневоле представляет собой систему положительных теорий, касающихся проблем, ее затрагивающих, «полную» картину мира. При этом забывают, что позитивная философия всегда соседствует со своим коварным братом, скептицизмом. Скептицизм тоже философия: в ней человек трудолюбиво пред­принимает радикальные защитные действия против возможных ложных миров, и при этом отрицании всего знания он счи­тает себя безошибочно не больше не меньше как фило- софом-догматиком. Таким образом, в пределах скептицизма мы склоняемся к образу мира особенно бессодержательному,

// /

который приводит к афазии — aqxxoia,— или отсутствию суж-

// /

дения, к апатии—cataOeia,— или умерщвлению плоти —

avotepia,— деятельности прежде всего сухой, холодной, суро­вой. Строго говоря, нельзя даже различить догматизм и скеп­тицизм. Сказанное выше дает нам возможность попять, чго любая подлинная философия отличается одновременно скеп­тицизмом и догматизмом. В дальнейшем мы окончательно в этом убедимся.

Человек предается этому страпному ванятию — философст­вованию, когда, утратив традиционные верования, обнаружи­вает, что затерялся в собственной жизпи. Это сознание совер­шенной растерянности, неведения, па члто опереться **, пред­

* Решнтельпо, тут же (лат.).

** См. «Вокруг Галилея», глава «Истина как единство человека с са­мим собой»¹. (Здесь и далее примечания Ортега отмечены цифрой со звез­дочкой,— Лримен, ред.)

290

ставляет собой незнание. Но это исходное неведение, это фундаментальное незнание оказывается незнанием, что делать. Оно-то и заставляет нас придумывать идею вещей и идею нас самих, расследовать, что такое «то, что имеется в действи­тельности», чтобы суметь, принимая во внимание образ, который представляет нам Вселенную в качестве «того, что действи­тельно есть», строить планы с уверенностью, т. е. достаточно осмысленно планировать наше поведение, и выйти из этого исходного неведения. Теоретическое незнание, непонимание того, что представляют собой вещи, вторично по отношению к практике, мы можем назвать его «растерянностью», тогда как теоретическому неведению мы должны оставить имя «незнание».

Но если в незнании практика предшествует теории, в зна­нии происходит обратное: система наших действий вторична по отношению к системе наших теорий, наших убеждений о том, каковы вещи, «знание того, что делать» основывается на «зна­нии того, что имеется». Становясь более упорядоченной на каждом этапе человеческого развития, система действий втис­нута в систему идей и ориентирована ими же. Сколько-нибудь важное расхождение во мнениях страшно сказывается на них.

Вот причина, по которой в жизни невозможно совершенст­во, т. е. уверенность, счастье, если оно не обладает ясностью, если оно не может быть открыто для Вселенной. Знание со­вершенствует занятия, удовольствие, печаль, но и наоборот — они воздействуют на него, или движут им. Поэтому, когда фи­лософия после первых нетвердых шагов и случайных находок решительно пускается в свой исторический тысячелетний путь, она оформляется в платоновской Академии как прежде всего ванятия Этикой. В этом отношении Платон никогда не пере­ставал быть сократиком². Открыто или скрыто философия всегда подразумевает «первенство практического разума». Она была, есть и будет, пока будет наукой действия.

Если философия такова, как я сказал, из этого непосредст­венно следует, что мы не можем рассматривать ее как природ­ное, присущее человеку занятие. Нет, для возникновения фи­лософии необходимо, чтобы человек прежде жил иным, не философским, образом. Адам не мог быть философом или, по меньшей мере, не мог быть им в момент изгнания из Рая. Жить в Раю — значит жить в вере, верить, а философия предполага­ет, что человек потерял веру и впал во всеобъемлющее сомне­ние. Главный признак того, что изумительный Дильтей³, кото­рый всемерно способствуя развитию исторического мышле­ния, так никогда и не достиг настоящего обладания «истори­ческим разумом», состоит в том, что он считал, что философия наряду с религией и литературой является постоянной,—стало быть, внеисторической — возможностью человека. Нет, филосо- фия — это историческая возможность, как и все человеческое, и следовательно, нечто_% к чему приходищъ_% исходя из другого.

19*

291

История — это «исходить» из чего-либо и «приходить» к чему- либо и «прекращать» что-либо. Философия может появиться лишь когда происходят следующие два события: человек теря­ет традиционную веру и обретает новую веру в новую силу, которой обладает: власть мысли, или разума. Философия есть сомнение во всем традиционном, но в то же время — вера в но­вый путь, который открывает для себя человек. Сомнение, или aporía, и euporeía, или уверенность,— методы, включающие в се­бя исторические условия исторического занятия, философство­вания. Сомневаться, не видя выхода, значит не сомневаться, а отчаиваться. А отчаяние приводит не к философии, а к голо­воломным прыжкам. Философу нет нужды прыгать, поскольку он верит в путь, по которому может идти, продвигаться вперед и выходить к Реальности своими собственными способами.

Философия не может быть чем-то изначальным в человеке. Primum est vivere, deinde philosophari *. Получается, что этот лукавый совет оказывается истиной, заблаговременным уничто­жением коварного внушения. Этим просто хотят сказать, что человек «уже эдесь», прежде чем начинает философствовать, и это «быть здесь» означает не только и пе прежде всего нахо­диться в космическом пространстве, но быть вовлеченным в жизнь, так что он усваивает все, что ни есть во Вселенной, обра­тившись лицом к этому всему. Когда начинает звучать философ­ская флейта, ее партия предопределена симфонией, начавшей­ся прежде вздохов флейты и обусловившей ее появление. Прежде жизнь, потом философия. Философией занимаются, находясь внутри жизни — в удивительной форме находясь «внутри», что мы сейчас рассмотрим,— когда уже существует жизненное прошлое и в перспективе определенная позиция, которую мы хотим достичь. Более того: онтогенетически фило­софия предполагает предшествующий пройденный жизненный этап, полноту жизни. Вундеркинд в философии невозможен²*. Платон и Аристотель отдавали себе отчет, что филосо­фия— дело стариков, как и политика, хотя первый из них скрывал это, чтобы не отпугнуть юношей-гимнастов, в пере­рыве между метаниями диска или забегами обращавших к нему слух³*. Филогенетически — философия родится тогда, когда традиционный эллинизм приходит в упадок.

• Сначала жить, а затем философствовать (лат.).

²* Существует лишь одно исключение, подтверждающее правило. У Шеллинга в восемнадцать лет уже была готова философская система. Но безответственность этой soi-disant (так сказать, фр.) системы доказы­вается тем, что всю оставшуюся жизнь — Шеллинг прожил восемьдесят лет — он провел, создавая другие системы, непрерывно следовавшие одна 8а другой, мыльные пузыри вечного вундеркинда.

Из чего следует, что философ можот попользовать п своей жизни фи­лософию лишь в виде чудесного света, исходящего от его старости, и осо­бым образом, присущим только философу, «вновь ciuib молодым». Причину,

2У2