Роль фольклорных элементов в поэтике петербургской повести

В «Хозяйке» Достоевский прибегает к парадоксальному прин­ципу, который ставит исследователей повести нередко в тупик: автор, казалось бы, традиционно обращается к фольклорной сти­лизации, народно-поэтическому языку, к сказовой форме, в кото­рой узнаются жанровые элементы сказки, песни (исторической, разбойничьей, лирической), предания, сказания, духовного стиха, но использует особо этот народно-поэтический стиль, «привива­ет» его к стилю городской повести, вышедшей из лона натураль­ной школы. Под одной «крышей» оказываются контрастные, друг другу противоречащие — и с точки зрения социальной, и с точки зрения эстетической — два стиля, два образа жизни, два типа миропонимания. Это приложение одного стиля к другому воспринимается как искусственная операция, как чудовищно без­вкусное соединение двух стилевых типов — романтического и ре­алистического, как псевдонародное окультуривание стиля соци­альных городских мещанских низов.

Первым эту несуразность стилевой организации ощутил и вы­разил В. Г. Белинский, ополчившийся против романтических, с его точки зрения, штампов, натертых «лаком русской народно­сти».¹⁸⁴ Мнение великого критика многие исследователи раздели­ли, а многие поддерживают до сих пор.¹⁸⁵ Тем не менее спор о том, что такое «Хозяйка», если смотреть с позиции ее стилевой доминанты, оказывается как бы не завершенным.

Казалось бы, именно в русле романтической стилевой манеры и выступает Достоевский в повести. Хотя вместе с тем несомнен­но ощутимы его новаторские художественные идеи, его желание в старых, привычных формах, в приспособлениях к формам народно-поэтической языковой стихии, разработанных еще ро­мантиками, выразить новое содержание, показать нечто большее, чем стилизацию, подражание или взаимодействие с другой худо­жественной системой, убедить читателя в той особой, реалисти­чески оправданной манере, в которой только и может существо­вать, например, героиня повести, Катерина. Догадки подобного рода в какой-то мере тоже были уже высказаны.¹⁸⁶ Правда, ника­ких доказательств, подкрепляющих выдвинутый тезис, не было представлено. Расшифровка же текста показывает, что стиль ре­чи, мышления, осязания мира, соотношения с ним в героине До­стоевского диктуется ее особым положением как сектантки. Это сразу создает условия для формирования иносказательного язы­ка, странного, двусмысленного поведения, какого-то особого сти­ля в речи, жесте, мысли героини, похожего на романтический, но все же от него отличающегося своим практическим, утилитарным предназначением. Многое из сказанного было разъяснено и под­тверждено в предшествующей подглавке. И все же необходимо понять, какую роль отводит писатель фольклоризованному стилю в своей повести, почему автор такое важное значение придает именно этому стилю в «Хозяйке», как бы стремящемуся «склеить»

63

разностилье произведения, каким образом данный стиль, врыва­ясь диссонирующей нотой, становится ведущим, вовлекающим в свою орбиту языковой стихии и других героев — Мурина и Ор­дынова, занимающим, наконец, в «стилевой иерархии» (Н. В. Дра-гомирецкая)¹⁸⁷ повести главенствующее место. И еще один вопрос в этой связи требует разрешения: что организует фольклоризо-ванную стилизацию, есть ли возможность говорить о том, что стилевое «поле» образуют жанровые структуры?

В последнее время исследователи, отмечая присутствие в «Хо­зяйке» Достоевского мотивов и образов волшебной сказки, раз­бойничьей песни, считают, что здесь «фольклорные мотивы ор­ганически не связываются с другими жанрообразующими элементами и ощущаются именно как стилизация». В. А. Михню-кевич подчеркивает: «Это стилизация, понимаемая в данном слу­чае как подделка под фольклор». И далее: «О том, что Достоев­ский не создал в своей повести органичной художественной системы, свидетельствует и язык, в котором не сопрягаются раз­личные речевые стили».¹⁸⁸ Эту мысль исследователь повторяет и позднее в своей монографии: «Установилась стойкая традиция интерпретировать обильные „отфольклорные" элементы в „Хо­зяйке" как следствие субъективного видения мира расстроенным воображением мечтателя Ордынова (имеется в виду А. Л. Бем. — О. Д.). Даже если согласиться с этим, то и такое понимание едва ли заставит воспринимать „Хозяйку" как органически-цельное произведение: слишком не согласуется неистовая фольклорная фантастика сюжета с другими его элементами, приземленно-бытовыми, напоминающими физиологический очерк».¹⁸⁹ Трудно принять такие утверждения, если иметь в виду ту реальность, в которую автор поместил своих героев: Ордынов попал к сектан­там. И еще нельзя отбрасывать сверхзадачу, которую писатель явственно и недвусмысленно подчеркивал в повести: необходи­мость контакта между интеллигенцией и народом, образованным сословием и народной массой, сопряженность их разных форм сознания, олицетворяющих единое национальное самосознание. В этом случае стилизация, несомненная в речи Ордынова, может быть воспринята как воспоминание забытого (в этой связи не слу­чайно «срабатывает» мотив сна), как возвращение не к чужому, а к своему, самобытному истоку, который не иссякает именно в фольклоре и в каждом национальном субъекте откладывается на подсознательном уровне. Для Достоевского фольклор (жанры, образы, стиль) становится в «Хозяйке» тем приспособлением, с помощью которого писатель подходит к анализу народной души, к проблематике понимания народной свободы, самоочевидности народных традиций, сложившихся исторически. Фольклор вводит в повесть не романтизированные сюжетные ситуации, образы, приемы стилизации (хотя возможно и такое его толкование), а ту недостающую, скрываемую информацию, о которой автор не мог сказать прямо. Жанры, стиль, язык фольклора обладают той уни­кальной особенностью, которая дает возможность Достоевскому широко и многообразно использовать иносказательность как принцип изобразительного и повествовательного ряда в своей по-

64

нести. В этой связи его опора на фольклорные средства не может пыть признана искусственной, отвлеченной, не имеющей прямого отношения к происходящим в «Хозяйке» событиям. Вот почему необходимо понять механизм взаимодействия разных жанровых гтруктур, их самореализацию, способность восстанавливаться, не растворяться в более сильных и устойчивых. Полимерность жан­ровых образований в «Хозяйке» очевидна. Вместе с тем очевидно и то, что все формально разные жанровые организмы (песня, i казка, повесть, предание, сказание, духовный стих, миф и так далее) взаимопроникают и соотносятся в содержательном аспек-ie, поддерживаемом общностью темы и единством авторской установки. В противном случае повесть бы не состоялась как ху­дожественное целостное произведение: она распалась бы на от­дельные сюжетные линии, отдельные, замкнутые собою же жан­ровые схемы, оказалась бы незаконченной и так далее. «Хозяйка» же предстает как произведение экспериментальное, но сработан­ное в уже знакомой традиции петербургской повести, открытой широкому миру России, как это было заявлено Пушкиным и Го­голем, поднимающей проблемы государственного значения, а не ограничивающейся частной историей, анекдотом, чиновничьим несчастьем, устремленной в далекий пласт национальной исто­рии, откликающейся современности, многое проясняющей в дви­жущейся реальности.

В этой связи обращение Достоевского к фольклору закономер­но и далеко не случайно. Именно фольклорные образы и мотивы прочерчивают в повести ту историческую перспективу, которая необходима писателю для оценки современного понимания про­блем народности, тех причин, которые повлекли за собой явление общественного и религиозного раскола, той государственности, созданной царственным домом Романовых, и прежде всего Пет­ром Великим, к которой то со стороны народа, то со стороны дворянства в разные исторические эпохи — XVII — XIX века — предлагаются способы ее реформирования. Думается, что писа­тель прибегает к фольклорным мотивам и образам, чтобы не столько продемонстрировать орнаментальность фольклорной стилизации, сколько с их помощью вскрыть глубинные прояв­ления исторической реальности, исторического народного само­сознания, нередко даже на уровне мифологических представле­ний.

Остановим внимание на некоторых фольклорных жанровых формах, отпечатавших свой след в «Хозяйке»: на сказке, песне, сказании, духовном стихе, мифе.

Писатель сказке определяет предпочтительное место. «Знаешь ли сказку?» — спрашивает Катерина, рассказывая Ордынову ис­торию о двенадцати братьях, живших в темном лесу, и о себе как их сестрице, во всем им равной и свободной (Д., 1, 276). В. П. Владимирцев расценивает этот фрагмент текста как беглую цитату, которая «восходит к волшебно-сказочному сюжету, известному под названием „Мертвая царевна", или „Спящая красавица"».¹⁹⁰ Тайный смысл ответа Катерины, считает исследо­ватель, состоит в том, что, по версии сказки, «братья» являются