Ордынов

В петербургской повести Достоевского, как убеждает текст, то в расположении церкви, то в имени героя, то в роде его занятий, то в образе его жизни, то в качестве его идеи проступают черты, характеризующие Москву, идеи московских журналов, лица из­вестных общественных деятелей, «властителей дум» второй сто­лицы. Прибегая к этим аллюзиям, писатель таким образом сгу­щает колорит времени, актуализирует события своей повести, придает им общезначимый смысл. «Московские мотивы» настой­чиво «озвучивают» текст «Хозяйки», порой создают неожидан­ные связи.

Возможно, справедлива догадка И. Л. Волгина: «Имя и отче­ство Ордынова соответствует имени и отчеству „ученого дедуш­ки" — Василия Михайловича Котельницкого».²⁸ Здесь могут воз­никнуть и другие предположения. Например, имя московского митрополита Филарета, Василия Михайловича Дроздова, которое, конечно же, было известно Достоевскому, бывшему москвичу. Ра­зумеется, речь здесь может идти не о прямых аналогиях, а подан­ных автором в сложных конфигурациях. Эти аллюзии и аналогии составляют социально-бытовой фон, на котором прописывается образ Ордынова. Сближение героя с фигурой ученого богослова подсказывается не только именем, но и общей для них идеей со­здания труда по истории церкви, так и не нашедшего завершения.

Митрополит Филарет был организатором богословской нау­ки, отстаивал прогрессивные методы преподавания, поддерживал начинания по переводу Библии на русский язык,²⁹ работал над курсом по истории церкви, был убежден: «История церкви начи­нается вместе с историей мира», а «самое творение мира можно рассматривать как некоторое приготовление к созданию цер­кви».³⁰ В его богословском сознании резко и ярко был вычерчен образ Богоматери, в лице которой он видел отражение человече­ской свободы.³¹ Однако, как считает Г. Флоровский, «богослов­ской системы Филарет не построил», «единство его системы» гнездилось в «единстве его созерцания».³²

Возможно, размышления героя «Хозяйки» о свободной душе Катерины автор проецирует не только на утопические философ­ские идеи времени («степень свободы общества зависит от степе­ни свободы женщины в нем» — Фурье), но и на труды русских богословов. Напрашивается ряд вопросов. Случайно ли Достоев­ский предметом специальных изысканий героя выбирает вопрос по истории церкви? Связано ли это только с фигурой Ивана Шид-ловского, которого считают прототипом Ордынова?³³ Почему в литературе появляется герой ордыновского типа как раз в тот момент, когда перед богословской наукой встает первоочередная задача по созданию фундаментального труда об истории церкви: в журнале «Христианское чтение» с 1845 года публикуются «Очерки христианства в России до св. Владимира» архимандрита Макария, в 1847 году выходят в свет сочинения по «Истории рус­ской церкви» архимандрита Филарета Гумилевского?³⁴ И этот

23

процесс будет наращиваться общими усилиями деятелей русского богословия. Не в 40-е ли годы закладываются проблемы, пробу­дившие сознание отечественных интеллектуалов: о Боге и безбо­жии, о бессмертии души, о церкви и государстве, о нравственных абсолютах и социальных их коррективах — проблемы, которые на многие десятилетия определят напряженный диалог в творче­стве Достоевского и в целом станут центральными вопросами русской литературы?

Именно в 40-е годы к истории церкви, к толкованию Еванге­лия и произведений святых отцов церкви, к переводу Библии на русский язык обращались не только богословы, как было указано выше, но и простые миряне. Особый интерес к проблемам цер­ковного строительства, к соборному бытию церкви, к символу православной веры, к историософии русской судьбы проявили и московские западники и московские славянофилы. Здесь можно назвать П. Я. Чаадаева, А. И. Герцена, Т. Н. Грановского, с од­ной стороны, и А. С. Хомякова, И. В. Киреевского, Ю. Ф. Сама­рина — с другой. О Чаадаеве, например, современники отзыва­лись как о человеке, чьи «исторические и богословские познания равнялись одним познаниям специалистов».³⁵ М. И. Жихарев пи­шет: «В России, может быть, за весьма сомнительным исключе­нием очень немногих духовных лиц, конечно, никогда не бывало человека, столь разнообразно и глубоко изучившего церковную историю с ее бесчисленными колебаниями и разветвлениями».³⁶ Таким же широко образованным человеком, внимательно вгля­дывавшимся в творения святых отцов православной церкви, раз­биравшим противоречия христианских Соборов, знавшим произ­ведения католической и протестантской апологетики, слыл А. С. Хомяков, который имел сильное нравственное влияние и на других. А. И. Кошелев признавался: «Летом 1847 года я по­грузился в чтение богословских книг. Зимние беседы с Хомяко­вым и Ив. Киреевским были главною побудительною причиною к этим занятиям <...> Чтения святых отцов особенно меня к себе привлекло, и я в одно лето прочел почти все творения Иоанна Златоуста и много из сочинений Василия Великого и Григория Богослова».³⁷

В конце 40-х годов Т. Н. Грановский работал над докторской диссертацией «Аббат Сугерий», где рассуждал о роли церкви в государственной политике.³⁸ В 1844 году Ю. Ф. Самарин защитил магистерскую диссертацию «Стефан Яворский и Феофан Проко-пович как проповедники», посвященную вопросу проникновения в православное богословие элементов католицизма и протестан­тизма.³⁹ Во второй половине 40-х годов в Москве «ходила по ру­кам» хомяковская рукопись «О церкви», авторство которой тогда не было открыто.⁴⁰ Мысли этой статьи были воплощены в трех полемических брошюрах, изданных за границей на французском языке (переводил их П. Я. Чаадаев).⁴¹ Как говорит А. И. Кошелев, даже московский митрополит Филарет, «спрошенный по предме­ту французских брошюр Хомякова, не мог не признать их право-славности»:⁴² самый авторитетный богослов времени высоко оце-

24

нил труд мирянина в области ученого догматического богосло-

вия.⁴³

В свете сказанного род занятий героя «Хозяйки» не выглядит экзотическим, вычурным, придуманным автором, неким «чарому-тием» (В. Г. Белинский). Образ Ордынова как тип интеллигента 40-х годов создан в ключе идейных коллизий времени. Достоев­ский, о чем свидетельствует текст повести, как человек этой эпо­хи, погруженный в атмосферу напряженного диалога, не стоял в стороне, когда о пути России спорили Петербург и Москва, когда происходили тяжелые, иногда жестокие схватки между журнала­ми обеих столиц, когда в мировоззренческих столкновениях сходились В. Г. Белинский и К. С. Аксаков, А. И. Герцен и А. С. Хомяков, К. Д. Кавелин и Ю. Ф. Самарин⁴⁴ по вопросам, поставленным еще в петровскую эпоху: об истории государства и церкви, о православии и католицизме, о значении религии и атеизма в народном сознании, о Петербурге (воплощении Запада) и о Москве (воплощении Востока, Византии, Третьего Рима, Рос­сии) и так далее.

В то время писатель работал над «Хозяйкой» (ее публикация состоялась в «Отечественных записках»). Он уже разошелся с Бе­линским, с «Современником», и, как известно, прежде всего по вопросам мировоззренческого плана и религиозного созерца­ния.⁴⁵ Достоевский стремился удивить публику постановкой в по­вести новых, еще не опробованных проблем в литературе, «жгу­чий» материал которых, как ему казалось, был очевиден. Ху­дожественный эксперимент писателя на фоне литературы 1846 го­да особенно выразителен в плане оценки типа героя, независи­мого ученого, оригинального мыслителя, поиски которого связа­ны с изучением истории церкви. Белинский ударил в самую суть: «Из слов и действий Ордынова нисколько не видно, что он зани­мался какой-нибудь наукой, но можно догадаться из них, что он сильно занимался каббалистикою, чернокнижием, — словом, ча-ромутием...»⁴⁶ Для критика антинаучность взглядов героя-идеалиста выступает в связке с романтической манерой поведе­ния, столь ненавистных, презираемых, воспринимаемых как личное оскорбление. Глумление Белинского беспощадно: «Тут происходили любопытные сцены: купчиха несла какую-то дичь, в которой мы не поняли ни слова, а Ордынов, слушая ее, беспре­станно падал в обморок. Часто тут вмешивался купец с его ог­ненными взглядами и с сардоническою улыбкою. Что они гово­рили друг другу, из чего так махали руками, кривлялись, ломались, замирали, обмирали, приходили в чувство, — мы ре­шительно не знаем <...> нам только показалось, что автор хотел помирить Марлинского с Гофманом, подболтавши сюда немного юмору в новейшем роде (имеется в виду Гоголь. — О. Д.) и силь­но натеревши все это лаком русской народности».⁴⁷ Здесь многое угадывается: спектр разладившихся личных отношений с Досто­евским, громовые раскаты против романтизма, против гоголев­ской «Переписки», его «religiosa mania»,⁴⁸ против идей «москов­ской партии». Последняя фраза явно об этом свидетельствует. Белинский отказывал повести в глубине. Однако «глубину» ее он

25

ощущал, хоть и относился к этому с иронией: «Не только мысль, но даже смысл этой, должно быть, очень интересной повести ос­тается и останется тайной для нашего разумения, пока автор не издаст необходимых пояснений и толкований на эту дивную за­гадку его причудливой фантазии».⁴⁹ Критик не захотел проникать за узоры «причудливой фантазии» писателя-отступника, не стал разбираться в значении символических образов «Хозяйки», не увидел тех насущных проблем, которые поднимал Достоевский, уже тогда со вниманием следивший за московскими журналами. Сомнительно, что «проповедь старших славянофилов», которая особенно громко раздавалась «именно во второй половине 40-х годов», оставила писателя безразличным.⁵⁰ В «Хозяйке», несо­мненно, заявлена попытка молодого Достоевского дать свой от­вет на обсуждаемые в обществе вопросы о положении народа и об отношении к нему интеллигенции. И, конечно же, в первую очередь это связано с построением образа Ордынова. В этой свя­зи следует спросить: только ли тип мечтателя просматривается в герое, как до сих пор об этом принято было говорить?⁵¹ Справед­ливо ли в этом случае соотносить «Хозяйку» (петербургскую по­весть) с «Белыми ночами» (сентиментальным романом), с «Петер­бургской летописью» и именно в проблеме типа героя,⁵² не различая при этом корректировки, вносимой жанровыми особен­ностями произведения?

Явно определение «мечтатель» по отношению к Ордынову не может создать его исчерпывающей характеристики. Вот почему появление новых типологических оценок вполне оправданно: на­пример, Ордынов — «герой-идеолог».⁵³ Однако достаточно ли ог­раничиваться этим термином, отчетливо вместе с тем спроециро­ванным на типологию героев позднего творчества писателя? Тип героя-идеолога у Достоевского всегда был связан с комплексом идей, погружен в их реалии. В этом и заключалась особая отзыв­чивость писателя на текущие проблемы современности, «родо­вая» черта его таланта. По мнению М. М. Бахтина, «Достоевский обладал гениальным даром слышать диалог своей эпохи, или, точнее, слышать свою эпоху как великий диалог, улавливать в ней не только отдельные голоса, но прежде всего именно диало­гические отношения между голосами, их диалогическое взаимо­действие».⁵⁴ Исследователь справедливо считает: «Достоевский никогда не создавал своих образов идей из ничего, никогда не „выдумывал их" <...> он умел их услышать или угадать в налич­ной действительности».⁵⁵ Для образов идей писателя, говорит уче­ный, можно найти и указать «определенные прототипы».⁵⁶ Здесь уместно задать следующие вопросы: какие же прототипы идей просматриваются в ордыновской идее, на какие реалии сориен­тирован тип героя-идеолога? Уже были попытки ответить на них: тип героя связывают с типом «лишнего человека» без указания на прототипические идеи,⁵⁷ с типом мыслителя, исповедующего сенсимонистские и фурьеристские идеи в духе петрашевцев 40-х годов.⁵⁸

Достоевский сложно строит образ героя: его трудно отнести к какому-то одному или определенному типу. Ордынов — от-

26

прыск старинного дворянского рода. В повести идет речь о про­даже прадедовского наследия (Д., 1, 265). Его прадед, надо пола­гать, был современником петровских реформ. Вместе с тем герой вполне утратил связи со своим социальным кругом (как пушкин­ский Евгений), стал бедным разночинцем, освободившимся от уз недвижимости, отторгнувшим себя от службы, практических це­лей, карьеры. Он философ-идеалист, мечтатель, перешедший в сферу «чистого духа», но и фланер, не потерявший инстинктов светского человека. Кроме того, писатель подчеркивает, что Ордынов — «от­шельник», который внезапно вышел из «своей немой пустыни» «после долгого поста» (Д., 1, 266). Герою стало досадно, что он «заперся в монастырь» (Д., 1, 265), «так заживо погреб себя в своей келье» (Д., 1, 266). Несмотря на метафоричность оценок, их романтическое стилевое оформление, склонность Ордынова к замкнутой отшельнической жизни как особому социальному типу существования осязательна во всей ее реальности. И здесь видится не только план «мечтательства» героя. В его поведении отчетливо переплетаются черты поведения простого мирянина и монаха, ре­лигиозного подвижника и светского ученого, человека не от мира сего и фланера, постигающего смысл прозаичной реальности.

Образ ученого затворника Достоевского, обретающего спаси­ тельную идею в выходе из замкнутого, почти монастырского бы­ тия в мир общий, подобен известным литературным персонажам (Фаусту, богомазу-монаху из гоголевского «Портрета»), перекли­ кается с образами средневековых подвижников, прославившихся своей ученостью и святостью жизни (Франциском Ассизским, Ва­ силием Новым), напоминает проповедников первых веков хрис­ тианства, отыскивающих способ сопряжения общественной деятельности и монашеского уединения (Василия Великого), за­ печатленных в агиографической традиции. Вместе с тем он спро­ ецирован и на живой материал действительности. Писатель «под­ питывает» образ героя аллюзиями социально-бытового порядка: в ассоциативном ряду аналогий может возникнуть не только об­ раз Шидловского, но и московского митрополита Филарета, самого Достоевского и Ханыкова,⁵⁹ московских славянофилов и тпадников — в зависимости от того, какой фактический матери­ ал влечется в орбиту сотворенного образа. По реалистической традиции в пушкинско-гоголевском варианте здесь ощущается «неуплотненность» образа (В. М. Маркович), несформирован- ность социального типа (сознательно автором не ориентирован­ ного на заданное клише, отработанную схему, например, на тип «лишнего человека», романтического героя и так далее), свобод­ но воспринимающего реалии своего времени и отдаленных эпох, тип современного поведения и тип поведения иной этики, разно­ направленные идеи и так далее. В изображении героя писатель иногда так близко подходит к реальности, что невольно вызывает неожиданные и полные с ней совпадения. Ордынов, «года три на­ зад» (Д., 1, 264), то есть в 1844 году (если отсчитывать с момента выхода повести в свет), получил магистерскую ученую степень, как, например, Ю. Ф. Самарин (к тому же живший в Москве на Ордынке).⁶⁰ ₍

27

Герой Достоевского как ученый, подобно митрополиту Фила­рету, возможно, размышляет над историей церкви как над исто­рией общества: «в ярко раскрывшейся перед ним картине» он читает «как в книге», всматривается в «физиономию всего окру­жающего», «как будто проверяя на всем свои заключения, родив­шиеся в тиши уединенных ночей» (Д., 1, 266). Скорее всего, Орды-нова занимает (хотя писатель не говорит об этом прямо) история христианской церкви, по всей видимости, русской православной церкви, ее главные нравственные идеи, символ веры, некая «сис­тема», размышления над которой бросали его в жар, в восторг. Эта «система» «выживалась в нем годами», в его душе «уже мало-помалу восставал еще темный, неясный, но как-то дивно-отрадный образ идеи». Герой «робко чувствовал оригинальность, истину и самобытность ее», но, как говорит автор, «срок вопло­щения и создания был еще далек, может быть, очень далек, может быть, совсем невозможен!» (Д., 1, 266). Ордынову, как и москов­скому митрополиту Филарету, Чаадаеву, Хомякову, так и не уда­лось построить своей самобытной «системы», о которой Досто­евский в 1847—1848 годах по причине политической ситуации не мог сказать яснее. Однако употребление слова «система» в 30— 40-е годы создавало особый контекст: от него веяло свободомыс­лием, «социалистическим» духом, новомодными западными идея­ми (утопическим социализмом в разных системных проявлениях: фурьеризмом, сенсимонизмом и так далее), идеями отечественно­го «производства» (западничеством, славянофильством) и идея­ми, отложившимися в богословской науке. Социальное или рели­гиозное свободомыслие в России преследовалось, как известно, и гласно, и тайно.

А. И. Кошелев вспоминает, что генерал-губернатор Москвы граф Закревский ненавидел московских «самобытников»: они ста­ли предметом его особой заботливости. Властитель губернии под­верг строгому надзору места, где они собирались, и требовал от­четы о лицах, посещавших эти собрания. Граф называл московских дворян «славянофилами», «красными», даже «комму­нистами».⁶¹

Митрополит Филарет еще в 1830 году, в холеру, «много гово­рил о грехах царей и о казнях божиих»,⁶² почему и лишился выс­шей доверенности. В николаевскую эпоху, когда всякое рассуж­дение уже казалось началом мятежа, он предлагал учить в семинариях на русском, а не на латинском, что тоже вызывало подозрение.⁶³ Г. Флоровский пишет: «Филаретовский образ мыс­лей был вполне далек и чужд государственным деятелям Нико­лаевского времени. Филарет им казался опасным либералом».⁶⁴ Московский митрополит тоже значился в числе поднадзорных. В том же ряду гонимых стояли тогда и западники: Чаадаев, Герцен, Грановский, Белинский.

Приглядимся к тексту Достоевского, к тому, какую функцию в повести выполняет благородно-мечтательный полицейский чи­новник Ярослав Ильич, «с маслеными глазками», с неприятно «сладеньким», дребезжащим тенором, в самом настрое которого «проглядывало что-то необыкновенно светлое, могучее и повели-

28

Отельное», имеющий профессиональную «наклонность <...> отыс­кивать всюду добрых, благородных людей, прежде всего образо­ванных» (Д., 1, 283). Ордынов находится как бы под его «при­ятельским», наблюдающим оком. В свете сказанного понятно, почему образ жизни и род занятий героя, как намекает Достоев­ский, подозрительны, официальные власти оказывают Ордынову честь негласного присмотра. Акценты, расставленные писателем, актуализируют материал его повести не только на уровне социально-бытовых реалий, но и на уровне идей, в плане прак­тической деятельности.

Герой «Хозяйки» преодолевает плен научного затворничества, выходит из «душного угла» на «свежий воздух» с целью прове­рить свои «кабинетные» наблюдения, найти им применение в жи­вом потоке действительности, согласить свою идею с народными религиозными исканиями. Достоевский сводит проблему отноше­ний интеллигенции и народа в аспект религиозных верований, здесь ищет причины исторической общности и расхождения. В оценке интеллектуального героя он мог прислушаться к высказы­ваниям в московских журналах, анализировать их, опираться на них или спорить с ними. Нет сомнения, что Достоевский читал статью А. С. Хомякова «О возможности русской художественной школы», когда работал над «Хозяйкой». Писатель не мог пропус­тить характерного упрека, адресованного по поводу «Бедных лю­дей» московским автором: чиновник Девушкин «ругается над не­ученой Русью», выказывая «презрение <...> к мужику и бабе».⁶⁵ Письма Достоевского свидетельствуют о том, что он знал и ра­боту К. С. Аксакова «Три статьи г-на Имярек», одна часть кото­рой была посвящена анализу «Петербургского сборника» и оценке таланта писателя (следует «сказать решительно: нет, г. Достоевский не художник и не будет им...»⁶⁶). Наконец, ему бы­ла известна и статья М...З...К... (Ю. Ф. Самарина) «О мнениях „Современника" исторических и литературных», опубликованная во второй части «Москвитянина» за 1847 год.⁶⁷

Возможно, Достоевский воспринял основную мысль А. С. Хо­мякова о том, что искусство, наука и просвещение только тогда истинны, когда оплодотворены народным духом, и не случайно определил своего героя как «художника в науке» (Д., 1, 318), та­ким образом соединив в его занятиях сразу три функции выше­указанных направлений. Кроме того, писатель, будто по подсказ­ке А. С. Хомякова, «вмешал веру в вопросы науки»,⁶⁸ сделав Ордынова исследователем в области истории церкви. Автор «Хо­зяйки» не пропустил и главных проблем, поднятых в статьях сла­вянофилов.

Одна из проблем — это проблема отторжения образованного сословия от народных основ жизни, проблема «одинокости» ин­теллектуального героя времени. «Мы разлучены с народом, — пи­сал Ю. Ф. Самарин, — <...> Мы не понимаем народа и потому-то мало ему доверяем. Незнание ■— вот источник наших заблужде­ний».⁶⁹ А. С. Хомяков — о том же, конкретизируя последствия яв­ления: «Одинокость человека есть его бессилие. И тот, кто ото­рвался от своего народа, тот создал кругом себя пустыню, как

29

бы он ни был окружен множеством людей и как бы ни считал себя членом общества».⁷⁰ Строя образ своего героя, Достоевский говорит о «пустыне», окружившей Ордынова в его отвлеченных занятиях наукой, о том, что в незнании, в непонимании народной души, в оторванности от народной почвы, в уединении и «оди­нокости» кроется его творческое бессилие. Совпадают в переклич­ке текстов не только идеи, эмоции, но и характерные слова: «Иногда прежняя горячка к науке, прежний жар, прежние образы, им созданные, ярко восставали перед ним из прошедшего, но они только давили, душили его энергию. Мысль не переходила в дело. Создание остановилось. Казалось, все эти образы нарочно вырас­тали гигантами в его представлениях, чтобы смеяться над бесси­лием его, их же творца» (Д., 1, 318).

В работах славянофилов выделяется еще одна проблема — любви к народу, сопряженная с необходимостью познания основ народной нравственности, морали, этики и так далее. Ю. Ф. Са­марин призывает: «Мы должны узнать народ, и прежде чем уз­нать, мы должны любить его».⁷¹ А. С. Хомяков, рассуждая о на­циональной жизни, считает, что высшее сословие должно пройти путь внутреннего преображения, продиктованный любовью, прежде чем восстановить утраченную с народом связь: «Жизнь наша цела и крепка <...> Эту жизнь мы можем восстановить в себе: стоит только ее полюбить искреннею любовью. Разум и нау­ка приводят нас к ясному сознанию необходимости этого внут­реннего преобразования».⁷² Ордынов Достоевского напрашивает­ся, почти навязывается в жильцы к людям религиозным, в облике и поведении которых бросаются в глаза их патриархальные чер­ты, следование старинным обычаям. Катерина и Мурин, несо­мненно, являются выразителями народного сознания, народного духа. Любовь Ордынова и любовь Мурина к Катерине — симво­лическая любовь-идея. А. С. Хомяков настаивает: «Каждый не только согласен полюбить те светлые жизненные стихии, которые сохранились на Руси, и ту Русь, которая их сохранила <...>, но <...> наша любовь ничтожна <...> не мы приносим высшее рус­ской земле, но высшее от нее должны принять. Мы приносим только кой-какие знания <...> принять же должны жизненную си­лу, плод веков истории и цельность народного духа».⁷³ Не об этом ли размышляет Достоевский в «Хозяйке», загадывая в образе Ор­дынова загадку для ученых-мечтателей своего времени? Именно на героя повести возложена миссия вкусить «плод» от веков ис­тории, обрести в собственном самоощущении «цельность народ­ного духа», воспринять «жизненную силу».

А. С. Хомяков предлагает «добросовестный анализ» того, что, на его взгляд, необходимо русскому интеллигенту в его «истин­ной» и «смиренной» любви к России: «Точно так же, как в науке человек сперва поступает в нижние разряды учеников и подвига­ется мало-помалу вперед, все более и более отстраняя от себя при­хоти своего личного произвола и подчиняясь общим законам че­ловеческого разума, так и человеку, желающему усвоить себе или развить в себе скрытую жизненную силу, должно принести в жер­тву самолюбие своей личности для того, чтобы проникнуть в тай-

30

жизни общей и соединиться с нею органическим соединени-'».⁷⁴ Достоевский ставит социальный эксперимент, используя |дель художественного образа: Ордынов, как ученик, постигает йну общих законов в науке и жизни. Для героя наука — не «ка­тал в руках» (Д., 1, 265), как для иных ловких людей. Он из it, кто беззаветно и бескорыстно служит своему делу, доискива-ь истины, стремясь постичь высший смысл бытия. Он из тех, о хотел бы соединить знания и действительность, «втеснить к-нибудь и себя в эту для него чуждую жизнь» (Д., 1, 266). Герой тов принести в жертву «самолюбие своей личности», чтобы роникнуть в тайну жизни общей». Именно такого рода испы-ния ставит перед Ордыновым писатель. С точки зрения славя-филов, знание, носителем которого является образованное со-овие, должно быть одухотворено любовью, и только в этом учае оно становится общенациональным достоянием, только в ■ юм случае интеллигенция вносит свой вклад в общенародное пытие. Ю. Ф. Самарин пишет: «Усваивая себе жизнь народную и ннося в нее свое знание и свой опыт, образованный класс не ос­танется в накладе <...> нет сомнения, что сближение необходимо, что первый шаг должно сделать высшее сословие и что его долж­на внушить любовь».⁷⁵ Герой «Хозяйки» отважился сделать пер­вый шаг, пойти на контакт с грозной, таинственной и до конца не разгаданной им народной стихией, ведомый «бессознательным влечением» (Д., 1, 265), «инстинктом художника» (Д., 1, 266) и любовью.

Еще одна проблема, поставленная славянофилами, откликает­ся в тексте Достоевского: это проблема необходимости преодоле­ния «немецкого», «мертвенного» раздвоения,⁷⁶ посеянного в русском интеллигенте Гегелем, Гете, Гофманом, немецкой идеа­листической философией и романтической литературой. Этот ас­пект отчетливо просматривается в сознании Ордынова, мысляще­го образами Гете, воспроизводящего свои детские воспоминания в образах Гофмана, следующего философской системе Гегеля.

Обычно исследователи отмечают в «Хозяйке» перекличку не­которых мотивов с мотивами новелл Гофмана: «Песочный чело­век», «Золотой горшок», «Крошка Цахес», «Выбор невесты», «Магнетизер» и другими.⁷⁷ Вычленение конкретных — дробных, осколочных — мотивов, трансформированных в сложных пере­плетениях, одновременно ведущих к разным произведениям не­мецкого писателя, требует чрезвычайно филигранной работы, не всегда точной, а поэтому малопродуктивной. Вот фрагмент тек­ста «Хозяйки»: «То как будто наступали для него опять его неж­ные, безмятежно прошедшие годы первого детства, с их светлою радостью, с неугасимым счастием, с первым сладостным удивле­нием к жизни, с роями светлых духов, вылетавших из-под каждо­го цветка, который срывал он, игравших с ним на тучном зеленом лугу перед маленьким домиком, окруженном акациями, улыбав­шихся ему из хрустального необозримого озера, возле которого просиживал он по целым часам, прислушиваясь, как бьется волна о волну, и шелестевших кругом него крыльями, любовно усыпая светлыми, радужными сновидениями маленькую его колыбельку»

31

(Д., 1, 278). Уголок гармонии, восставший из воспоминаний Ор-дынова о детстве, явно книжного, чисто гофмановского проис­хождения. Здесь в общих чертах угадываются мотивы прекрасно­го волшебного сада с роем фей, эльфов, духов, выглядывающих из свежих цветов, полного удивительных чудес и превращений (например, сад волшебника Проспера Альпануса в «Крошке Ца-хесе», или Линковский сад, в котором грезил Ансельм в «Золотом горшке», или цветники Теобальда в «Магнетизере»), а также мо­тивы некоего сказочного озера, где волна бьется о волну с неизъ­яснимо нежной мелодией («Щелкунчик») и так далее. Писатель, всегда точный в цитировании чужих тем и мотивов, как правило, прямо указывающий на источник, здесь отступает от своих прин­ципов, накладывает ретушь на гофмановские мотивы, подает их в стертом, расплывчатом виде, стремится создать их вибрацию, его интересуют не конкретные реминисценции, а возможность передать особый «дух» Гофмана, его стилевую доминанту, общую атмосферу, культивируемую немецким романтизмом и идеализ­мом.

Достоевский прибегает к тексту другого немецкого класси­ка — Гете, вплетая мотивы его баллады «Ученик чародея» в свою повесть: Ордынову «невольно приходило в грустную минуту сравнение самого себя с тем хвастливым учеником колдуна, ко­торый, украв слово учителя, приказал метле носить воду и за­хлебнулся в ней, забыв, как сказать: „Перестань"» (Д., 1, 318). Замечательно, что именно этот фрагмент из баллады Гете исполь­зует сам Гегель для образного пояснения своего метода, сущности своей философской системы: «Человеческий разум постиг ис­кусство анализа, но не научился еще синтезу. Так, он отделил душу от тела, и это было хорошо, так как Бог есть дух, а природа не что иное как материя; но сделав это, он забыл магическое слово, долженствовавшее воссоединить то и другое, подобно то­му гетевскому ученику, который, напустив воды в дом своего хозяина, не знал, как остановить ее приток, и неизбежно бы уто­нул, если бы, на счастье, не спас его появившийся вовремя хозя­ин».⁷⁸

У Гете нерадивый ученик чародея, нарушив законы природы, не сумел справиться с надвигающейся катастрофой.⁷⁹ В балладе Гете отсутствует тот философский смысл, который ей придал Ге­гель. Любопытно, что Достоевский гетевские мотивы о хвастли­вом ученике, не одолевшем заповедной тайны, вставляет в кон­текст размышлений своего героя о невозможности осуществления некоей «целой, оригинальной, самобытной идеи» (Д., 1, 318), какой-то системы. Примечательно, что у Гете нет и намека на какую-либо систему. В балладе идет речь о пагубности механи­ческого знания законов природы, о неумении пользоваться им. Какого учителя имел в виду Ордынов, сравнивая себя с учеником чародея? Не прибегает ли Достоевский к двойному цитирова­нию — Гете и Гегеля? Не опирается ли Ордынов в своих изыска­ниях на философскую систему Гегеля, с ее помощью пытаясь по­нять диалектический смысл бытия? «Двоемирное» существование (сон-явь), романтические эмоции, идеалистические воззрения ге-

32

роя, особенность его дуалистического мышления — последствие философских увлечений Ордынова. Его раздвоенность, разлад с существенностью, болезненные сны, «грезы о жизни», изучение русской истории, когда допрашивается прошедшее с целью по­нять настоящее и заглянуть в будущее, его стремление преодолеть «романтизм, мечтательность, отвлеченность», найти согласие не только с действительностью, но и с самим собой, со своим наро­дом, соотнести науку с жизнью, дух с телом, разум с сердцем, его смирение перед судьбой — все это черты русских гегельянцев сла­вянофильского типа, на которые указал В. Г. Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года».⁸⁰ Можно сказать ши­ре: раздвоенность героя Достоевского, стремящегося обрести цельность своего «я», — общее состояние русского интеллигента 40-х годов. В поисках цельности «я», в осознании своей раздвоен­ности он и находил опору в философских построениях Гегеля, в диалектическом методе немецкого ученого.

Еще П. В. Анненков дал оценку влиянию немецкой идеали­стической философии, в частности гегелевской, на славянофилов и западников в 30—40-е годы.⁸¹ О Достоевском-гегельянце убеди­тельно сказано в работе К. К. Истомина.⁸² Ученый отмечает: «ти­пично для тридцатых и сороковых годов, когда под свежим по­кровом гегелевской философии пробуждалось национальное самосознание русской молодежи».⁸³ Он считает, что идея истори­ческого и планомерного процесса, изъятая из философии Гегеля, дает начало русской науке и что в этой исторической перспективе «лучше всего выясняются и философские идеи молодого Досто­евского».⁸⁴ Исследователь обращает внимание на учение Гегеля о гении, на способность гения переживать «магическое состояние в снах и сновидениях», иметь предчувствия и тому подобное.⁸⁵ И далее высказано предположение: «По-видимому, и Ордынов — гений в гегелевском смысле: погрузившись в религию колдовства, эту естественную религию русского народа, он в своих пророче­ских сновидениях прозрел великую душу своей нации».⁸⁶ В общих чертах мысль К. К. Истомина верна, если отбросить некоррект­ное, не совсем ясное замечание о «религии колдовства» как «ес­тественной религии русского народа».

В тексте «Хозяйки» философские идеи Гегеля проступают, на наш взгляд, не только в плане сновидений героя. Образ Ордынова словно создан Достоевским по «рецепту» Гегеля. Во-первых, в его образе отражается идея «абсолютного духа», который реализует­ся в трех формах: как интуиция в искусстве, как представление в религии и как понятие в философии. В этом случае закономерна художественная логика писателя: Ордынов, как «художник в нау­ке», соединяет в себе все эти качества — интуицию (как худож­ник), представление (как религиозный созерцатель), понятие (как мыслитель, ученый историк, философ). Герой должен пройти все эти ступени совершенствования, проявить себя как «сам себя по­знающий разум».⁸⁷ Как интеллигент, Ордынов должен пройти «путь Голгофы разума»,⁸⁸ понять исторические и эволюционные этапы развития человеческого духа от прошлого к настоящему, обрести «абсолютную истину» в «последней инстанции». В этом