"Ненасильственное сопротивление" и "прогрессистское насилие"

Ненасилие, даже если оно проистекает из непротивления, подразумевает определённые неслучайные ограничения.

1. Неслучайно то, что девиз ненасилия негативен: "Не убий!". Путь ненасилия – это путь отказа: отказа от сотрудничества, от службы в армии и т.п. Само слово "сопротивление" имеет негативный оттенок: не подчиняются властям, оказываясь делать что-либо.

2. Представляется также, что ненасилию не свойственно постоянство: зависящие от обстоятельств акты отказа, акции неповиновения; ненасилие относится к порядку поступка. Эти эпизодические поступки, представляющие собой примеры сверхчеловеческой требовательности, являются движущей силой истории и реальным призывом к человеку – конкретно выполнять своё гуманистическое предназначение.

3. В более широком смысле ненасилие – это быстрый ответ на определённые конкретные ситуации, государственные установления, затрагивающие лично меня; а политическое действие – это, если использовать удачное выражение Тойнби, быстрый ответ на "вызов" со стороны определённых структур: колониальное угнетение, тяжёлые условия и низкая оплата труда пролетариата, ядерная угроза; оно совершается в плоскости абстрактного, привычного, институционального, в плоскости обезличенных "опосредований" между людьми.

[…] сегодня ненасилие должно быть пророческой сущностью собственно политических движений, то есть оно стать ориентиром техники революции, реформирования или осуществления власти. Вне этих институциональных задач мистика ненасилия способна обернуться безнадёжной катастрофой […]

Однако подобное понимание диалектики пророческого ненасилия и "прогрессистского насилия" с позиции проблемы эффективности допустимо лишь с точки зрения историка. Для человека, который живёт, действует, не существует ни компромисса, ни синтеза, а лишь выбор. Нетерпимость к компромиссам – это душа ненасилия; не верить безоговорочно означает отступиться от веры; если даже ненасилие – это удел немногих избранных, они должны считать его делом каждого; для человека, который жил ненасилием, а не взирал на него, ненасилие может стать содержанием любого действия, силой, вершащей историю.

Государство и ненасилие

[…] вместе с государством появляются определённые формы насилия, имеющие легитимный характер. Что означает как для нашей повседневной жизни, так и для наших моральных, философских и религиозных размышлений тот необычный факт, что государство поддерживает бытие человека в качестве существа политического и руководит им с помощью насилия государственного уровня, имеющего легитимный характер?

Сначала подтвердим нашу исходную позицию: каково то минимальное насилие, которое устанавливается государством? Самая простая и одновременно самая неустранимая форма насилия со стороны государства – это насилие уголовного наказания. Государство наказывает; в конечном счёте государство обладает монополией физического принуждения; оно лишило индивидов права судить самих себя; оно взяло на себя все те разнообразные формы насилия, которые явились наследием борьбы всех против всех; столкнувшись с какими бы то ни было прецедентами насилия, индивид может аппелировать к государству, а государство – последняя инстанция, исключающая возможность обжалования своих решений. Приступив к рассмотрению насилия со стороны государства в форме взыскания, мы непосредственно переходим к анализу центральной проблемы; многочисленные функции государства: создание законов, правило принимать решения и исполнять их, управление, регулирование экономики, просвещение – все эти функции санкционированы, в конечном счете, правом государства быть высшей принуждающей силой. Утверждать, что государство есть власть, это то же самое, что утверждать, что государство обладает властью принуждать. […]

1

Почему подобное соединение права и силы в лице государства оборачивается проблемой? Проблемы не было, если бы жизнь в государстве полностью соответствовала требованиям морального сознания, могла бы быть их целостным выражением и служить примером их решительного осуществления; мы были бы удовлетворены, если бы политика явилась воплощением морали. Но разве жизнь в государстве способна утолить жажду совершенства? Об этом можно было подумать, если бы соблюдались определённые наставления греческой политической мысли, касающейся "Полиса" ("Cite"), его совершенства и самодостаточности как жизненной цели отдельных индивидов; и тогда оказывается, что мораль вообще сводится к реализации исторической общности, процветающей, сильной и свободной, благодаря свободе своих граждан […]. Их мораль распадается на две сферы и неразрешимой остаётся проблема соединения двух моделей совершенства и счастья – философской и политической, как это было у Платона, Аристотеля и стоиков.

Однако христианство по-своему вновь открыло и даже углубило то противоречие, которое не смогли преодолеть греки, бывшие в высшей степени политическими. Христианство ввело такое требование, которое, обострив проблему морали, превратило политику в загадку. Это радикальное требование, как известно, является интерпретацией заповеди любви к ближнему из "Нагорной проповеди" Иисуса (Мф. 5, 38). Это наставление, как таковое, заключает в себе призыв к жертвенной любви: "Не сопротивляйтесь злому", "Молитесь за обижающих и гонящих вас" и т.д. (Мф. 5, 44).

Эта заповедь привносит ещё более радикальное противоречие по сравнению с противоположностью умозрения и действия; сфера "практического" сама оказывается расколотой; поскольку политику как таковую невозможно представить в качестве этики непротивления и жертвенности.

Подтверждение этому мы находим в знаменитой XIII главе "Послания к Римлянам", когда святой Павел, обращаясь к христианам Рима, несомненно испытывая при этом некоторый соблазн религиозного анархизма, советует им подчиниться властям не из страха, а по совести. […]

И неожиданно, прервав проповедь взаимной любви, Павел прямо говорит о "начальнике". Каково назначение "начальника"? Он наказывает того, кто делает зло. Итак, вот оно, насилие, на которое мы ссылались вначале; и именно в связи с проблемой наказания святой Павел описал в обобщённом виде все функции государства. […]

Правосудие в своей наиболее умеренной форме и есть способ воздавать злом за зло. По существу наказание является итогом первого раскола внутри этики; оно не знает прощения; оно противостоит злу, оно нарушает взаимные отношения, одним словом, короткому пути "непосредственности" любви оно противопоставляет долгий путь "опосредования" через принудительное воспитание человеческого рода. "Начальник" мне не "брат"; уже поэтому он являет собой власть; и именно поэтому он требует "подчинения"; это не означает, что христианин готов вынести всё что угодно; отношения между государством и гражданином асимметричны; здесь нет взаимности, это отношения власти и подчинения; но даже если существующая власть устанавливается в результате свободных выборов, даже если она демократична и легитимна, чего, впрочем, почти никогда не бывает, то для меня эта власть, сложившаяся когда-то, выступает в роли инстанции, обладающей монопольным правом налагать санкции; этого достаточно для того, чтобы я воспринимал государство не как своего брата, а как орган, требующий подчинения.[…]

11

...христианство, в отличие от греческой мудрости, сформулировало такое измерение моральной жизни, которое раздвинуло собственно политические рамки человеческой жизни: новое измерение жизни – это "Агапе", братская любовь со свойственными ей непротивлением, жертвенностью и мучениством. Шокирующей реакцией этой новой этики на политическую реальность явилось представление о государстве как об инстанции, не соответствующей уровню новой этики; и тем не менее эта инстанция сама по себе не так уж плоха; с ней считаются, но на ней лежит печать недоверия, государство больше не является сущностью разумной истории; его педагогика принуждения позволяет сохранить, но не спасти человеческий род […].

... способно ли государство придерживаться границ этики средств? Я имею в виду следующее: может ли государство существовать без нарушения запрета на убийство и остальных требований, как гостеприимство, верность слову, почитание родителей, уважение к собственности другого и т.д.?

Именно в этом отношении государство создаёт серьёзную и опасную проблему, потому что оно не удерживается и никогда не удерживалось в пределах Этики средств. Государство – это такая реальность, которая до настоящего времени постоянно рассматривало убийство в качестве условия своего существования, выживания и, прежде всего, - своего утверждения; именно из этой жёсткой истины, игнорирующей этику средств, исходил Макиавелли в тракте "Государь" […].

Сохранение государства, а соответственно, и "правящей власти" является единственным мотивом подчинения государству в условиях войны и вооружённой борьбы; моё повиновение преследует простую и ясную цель, лежащую за пределами сферы этики – сохранение государства; оно не лишено оснований, поскольку вне зависимости от указаний правящей власти и уголовного законодательства оно является условием существования указаний правящей власти; "пускай существует моё государство" - таков и единственный мотив действий вооружённого гражданина, готового убивать. Вот почему повиновение не может удовлетворить меня, ведь оно освящает зло, исходящее от моего государства: физическое сохранение государства, которому я способствую, - это его виновность; поддерживая его существование исключительно с помощью убийства, я подтверждаю присущее ему зло.

[…] подведём итоги: в первой части, размышляя над проблемой изначального несоответствия этики любви и этики власти, мы обнаружили, в конечном счёте противоречие между любовью, отвечающей добром на зло, и наказанием, отвечающим злом на зло во имя блага человека, совершившего зло. Эта исходная дисгармония не расценивалась бы как символ радикального зла, если бы государство было способно удерживаться в границах этики средств, запрещающей убийство и не делающей совместимым с любовью или, по крайней мере, не позволяющей ему стать её полной противоположностью. НО реальность такова, что государство никогда не вписывалось в рамки, где действует запрет на убийство, и не стремилось к этому. В действительности государство устанавливается и утверждается через насилие и смерть. Поскольку государство прибегает к подобным методам, не имеющим оправдания, оно вынуждает человека делать нелегкий выбор между двумя вариантами "этики отчаяния": один из которых предпочитает оправдания убийства с целью физического сохранения государства и власти, другой – измену как форму волеизъявления.

Политический парадокс

Специфическая рациональность, специфическое зло – вот двойственная и парадоксальная особенность политики. На мой взгляд, политическая задача философии состоит в том, чтобы осознать это своеобразие и прояснить парадоксальность; ведь политическое зло проистекает из специфической рациональности политики.

Необходимо противостоять соблазну противопоставления двух типов политического мышления: одному, преувеличивающему степень рациональности политики, как это проявилось у Аристотеля, Руссо, Гегеля, и другому, делающему акцент на насильственном и лживом характере власти, таких как критика "тиранов" у Платона, апология "государя" у Макиавелли и марксистская критика "политического отчуждения".