Борьба за углубление демократического содержания революции

Победа парламента в первой гражданской войне породила среди различных обще­ственных слоев тревожные ожидания, окрашенные стра­хом у одних, светлыми надеждами — у других. Что предпримет парламент, оказавшийся полновластным рас­порядителем судеб народа?

Следует подчеркнуть, что война с ее осадами, сраже­ниями, набегами и контрнабегами, грабежами, реквизици­ями, прежде всего лошадей, постоями солдат, принуди­тельными наборами в ополчение, значительными потеря­ми и убитыми, и увечными нанесла ощутимый ущерб сельскому хозяйству, мануфактуре и торговле. Особенно тяжело сказались последствия войны на малоимущих тружениках — ремесленниках, оставшихся без работы, земледельцах, потерявших урожай, скот, работников. К этим бедствиям присовокупились тяжелые недороды, продолжавшиеся три года подряд — 1647 — 1649. Доро­говизна хлеба достигла уровня, сделавшего его недоступ­ным для тысяч бедняков.

Как же распорядился Долгий парламент плодами победы? Объективно его политика сводилась к тому, что, удовлетворив основные требования классов, в нем пред­ставленных, он оставался абсолютно глухим к нуждам и чаяниям тех демократических низов, чьими тяготами, жертвами и самоотверженностью на поле брани победа над роялистами была завоевана. В самом деле, торгово-предпринимательские слои получили свободу от ненави­стной системы монополий (частично уничтоженных по решению парламента, а в остальном потерявших свою силу с началом гражданской войны); фактически в стране восторжествовала неограниченная свобода торгово-про­мышленной деятельности. В свою очередь крупные зем­левладельцы избавились от материальных и юридических последствий, вытекавших из так называемого рыцарского держания. Ордонансом парламента (февраль 1645 — 1646 г.) это держание было безвозмездно отменено вместе с Палатой по делам опеки. В результате лендлорды из держателей земли на феодальном праве фактически пре­вращались в ее частных собственников.

Историческое значение этой односторонней — только в пользу крупных землевладельцев — отмены феодаль­ной структуры землевладения трудно переоценить. Без учета социально-экономических и правовых последствий этого акта трудно объяснить исчезновение английского крестьянства как класса в столетие, следовавшее за рево­люцией. По признанию современного историка профессо­ра X. Перкина, это была решающая перемена в истории Англии, сделавшая ее отличной от истории континента: ею были обусловлены все другие особенности в социаль­ной истории Англии второй половины XVII —первой половины XVIII века.

В пользу тех же общественных слоев осуществлялась и финансовая политика парламента. Финансирование гражданской войны потребовало от парламента чрезвы­чайных мер. Прежде всего, был объявлен секвестр владе­ний всех более или менее состоятельных роялистов, доходы с которых (ренты, файны) шли в казну. Что же касается владений так называемых делинквентов — активных участников в войне на стороне короля, то они были конфискованы и пущены в продажу. Много земель было продано самими роялистами, чтобы уплатить тяжелые штрафы, так называемые импозиции. Таких набралось более 3 тыс., выплативших специально созданному для этой цели парламентскому комитету около 1,5 млн. ф. ст. Помимо этого были конфискованы владения и доходы короны и церкви), общая стоимость составила 4 млн. ф. ст.).

Однако распродажа такого огромного фонда земель, оказавшихся во власти парламента, не привела в Англии к аграрной революции, следствием которой было бы увеличение численности мелких владельцев за счет круп­ных. И это по той причине, что здесь крупные владения не дробились на части, приобретение которых, к тому же на льготных условиях, было бы под силу малоимущим. Иначе говоря, и после массовых распродаж конфиско­ванных земель делинквентов, а вскоре также короны и церкви структура английского землевладения сохраня­лась почти прежней, дореволюционной. Лендлордизм оставался его наиболее характерной чертой.

Проще говоря, в среде крупных землевладельцев произошла крупная передвижка — новые лендлорды главным образом из числа кредиторов парламента и во­обще денежных людей городов, и прежде всего Лондона, а также оказавшихся на стороне парламента состоятель­ных джентри. «Не забыли» себя и члены парламента, и их протеже в столице и на местах.

И тем не менее никаких доходов парламенту не хватало для покрытия военных расходов. Этим вызвано было введение чрезвычайных налогов (в частности, так называемого помесячного обложения). Однако и они расходовались таким образом, что богатые недоплачива­ли, а бедные переплачивали. Достаточно упомянуть в этой связи и так называемый акциз — своего рода пошли­ну, которая взималась дополнительно к цене при покупке целого ряда товаров, включая и ряд предметов первой необходимости (пиво, мясо, соль, мыло и др.). Есте­ственно, что основная тяжесть акциза падала на широкие народные массы.

Но что же дала победа парламента этим низам? Если иметь в виду материальные условия их жизни, их соци­альный статус и публично признанное полноправие, ответ может быть однозначным: ровным счетом ничего. Взять, к примеру, копигольдеров — львиную долю английского крестьянства как класса, мечтавших о превращении их Держаний в вечнонаследственное, защищенное в праве от «воли» лордов маноров (т. е. в приближении или даже формальном превращении во фригольд), то тем же ордо­нансом, который отменил рыцарское держание, недвус­мысленно декларировалось сохранение их прежнего поло­жения. Это значило, что они были фактически выданы с головой их лендлордам, их юридическое и фактическое положение значительно ухудшилось в связи со сменой в результате распродажи конфискованных парламентом зе­мель делинквентов. Новые владельцы сплошь и рядом не желали считаться с обычаем, ранее господствовавшим в этих владениях. Уплатив за них наличными, новые лорды вели себя как полноправные собственники при­обретенных владений, считая себя вправе диктовать держателям свои условия, или пусть они «убираются» с их земель. Недаром, как заметил современник, держатели, жившие на землях, в прошлом принадлежавших короне и церкви, испытывают к тем, кто купил их, столь сильную ненависть, на какую только способны люди, ибо эти покупщики являются повсюду величайшими тиранами, какими только могут быть люди, лишив бедных держате­лей всех прежних облегчений * и свобод, какими они пользовались при старых владельцах.

Наконец, те роялисты, которые согласились «выку­пить» у парламента свои владения, уплатив так называе­мые импозиции, перекладывали всю тяжесть этих плате­жей на плечи своих держателей, и снова таки прежде всего на тех, кого общее право фактически не защищало,— на копигольдеров и мелких лизгольдеров, не говоря уже о держателях, срок пребывания которых на земле манора измерялся только «терпением» лорда.

С победой парламента прекратило свое действие тюдо­ровское законодательство против огораживаний, которо­му в 20-х годах был придан в фискальных целях новый импульс. И хотя крестьянское сопротивление огораживателям также повсеместно усилилось, процесс огоражива­ния общинных земель продолжался, в особенности в кон­фискованных владениях, распроданных парламентом «с молотка».

Гражданская война разорила многих мелких крестьян и ремесленников, пополнивших ряды нищих. К ним при­бавились многочисленные семьи, лишившиеся кормиль­цев, погибших на полях сражений или получивших увечья. В связи с этим в парламент поступило множество петиций. Однако в национальном масштабе ничего не предпринималось для этого обширнейшего слоя населе­ния. Отныне вся «забота о своих» бедных стала делом только приходов, которые в 9 случаях из 10 отказывали в «помощи по бедности» и одиноким, и целым семьям — чаще всего под тем предлогом, что они «пришельцы», а не уроженцы этих мест.

Итак, победа парламента в гражданской войне не открыла массам обездоленных доступа к земле. Реши­тельно ничего не менялось в публично-правовом положе­нии низов. По-прежнему избирательным правом при выборах парламента пользовались в деревне только фри­гольдеры с годовым доходом 40 шилл., а в городе — узкий круг полноправных городских корпораций (фрименов), в других случаях — плательщики налогов.

Следовательно, широкие массы городских низов, т. е. населения страны, оставались за рамками офи­циально признанного «народа Англии», т. е. представлен­ного в парламенте. Точно так же неизменной оставалась система правосудия и судопроизводства с ее дороговиз­ной, подкупом и волокитой, равно как и полностью архаизированная система права, до крайности запутанная и к тому же фиксированная на чуждом народу языке — на латыни.

Однако, обманув ожидания широких демократических низов, парламент при этом не учел одного — революция пробудила их от политической летаргии. Одной из пред­посылок этого процесса являлась резко усилившаяся горизонтальная (территориальная) мобильность населе­ния. Походы и долговременное расквартирование парла­ментских сил, набранных по преимуществу на юге и восто­ке страны, в северных и западных графствах, содействова­ли широкому распространению идеи, носителями которых являлись народные проповедники, одетые в солдатские мундиры. К тому же фактически восторжествовавшая в ходе войны веротерпимость дала возможность ранее нелегально существовавшим народным сектам открыто проповедовать учения.

О том, какова была социальная по преимуществу направленность этих учений, свидетельствует гонитель радикальных сект Томас Эдварде в памфлете под красно­речивым названием «Гангрена» (1646 г.). Среди прочих ересей и богохульства, исповедуемых радикальными сек­тами, была и такая: «По рождению все люди равны и равным образом обладают прирожденным правом на собственность, вольности и свободу».

Неудивительно, что радикальные секты стали для народных низов, в том числе для рядовых и младших офицеров армии «нового образца», школой политического просвещения и формулирования протеста против право­порядка сущего и идеалов о должном.

С окончанием первой гражданской войны в стране существовало четыре более или менее организованных общественных силы: парламент, Сити и народные низы, представленные в двух движениях — армии и так называ­емых гражданских левеллеров. С точки зрения религи­озной первые «партии» воплощали по преимуществу пресвитерианское крыло, последние две — крыло индепендентское. Однако парадокс заключался в том, что водораздел между этими «партиями» был весьма под­вижным. Так, имелись пресвитериане среди индепендентов, поскольку они стояли за сохранение организованной в национальном масштабе церкви, многие из индепендентов выступали за олигархическое устройство церковных общин и допускали существование национально организо­ванной церкви, т. е. оказывались на деле пресвитериана­ми. В результате, оставаясь на почве религиозных рас­хождений в лагере революции, можно лишь утверждать, что индепенденты в отличие от пресвитериан допускали большую степень веротерпимости (разумеется, в рамках христианства). Однако этой констатации недостаточно для понимания политической ситуации в стране после военной победы над королем. На самом деле индепендент­ство было в социально-классовом отношении еще более неоднородным. Наряду со средним и мелким джентри к этому крылу революции принадлежали народные ни­зы — в составе армии и за ее пределами. В отличие от первых, так называемых шелковых индепендентов (или «грандов»), последние в религиозном плане выступали за полную вероисповедную независимость * демократиче­ским образом управляемых церковных общин, а в полити­ческом плане — за продолжение революции, с тем чтобы углубить демократическое содержание ее свершений.

В борьбе за эти цели на этом новом этапе революции, когда в самом индепендетском ее лагере произошел раскол, в основе которого лежали различия социально-классовых устремлений, революционная инициатива пе­решла к народным низам. Выразителями интересов этих последних выступали левеллеры (уравнители), с одной _стороны, и находившиеся, по крайней мере, с весны 1647 года, под их влиянием рядовые и низшие чины в ар­мии — с другой.

Итак, для пресвитериан к концу 1646 г. революция была уже, по сути, завершена. Если бы только король согласился сохранить за парламентом контроль над мили­цией хотя бы на три года и не возражал против пресвите­рианского церковного устройства, то дельцы Сити готовы были бы устроить ему самую торжественную встречу при въезде в столицу. При этом, естественно, подразумева­лось, что в основе официальной политической доктрины останется идея изначального верховенства парламента, которому совместно с королем («король в парламенте») принадлежит суверенная власть в стране, и идея, согласно которой благодаря «народному избранию» парламент единственно правомочен, говорить от имени «английского народа». Иными словами, непреложным должно было оставаться требование политического строя по типу кон­ституционной монархии. Очевидно, что второе из пере­численных требований было направлено не столько про­тив короля, сколько против угроз слева — попыток про­тивопоставить парламенту какую-либо выработанную «внепарламентским путем» от имени народа политиче­скую программу нового государственного устройства.

В социально-политическом плане и для «шелковых индепендентов» революция была также в основном за­вершена. И для них Долгий парламент являлся един­ственным органом, правомочным декларировать интересы «английского народа». То же, что их еще дополнительно волновало, касалось, во-первых, степени веротерпимости, которая будет допущена после признания королем пре­свитерианства в качестве государственной церкви, и, во-вторых, гарантии алиби для участников гражданской войны на стороне парламента.

Одним словом, если оставить в стороне честолюбие верхушки индепендентски настроенного командного со­става армии во главе с Оливером Кромвелем, то расхож­дения этого крыла индепендентов с пресвитерианским большинством в парламенте отнюдь не были принципи­альными и непреодолимыми. Истинный водораздел в ла­гере революции на этом ее этапе проходил между пресви­терианами и грандами, с одной стороны, и более ра­дикально настроенным крылом индепендентов в армии, а за ее пределами — левеллерами, выражавшими устрем­ления городских, по преимуществу мелких самостоя­тельных тружеников,— с другой. Именно они оказались в сложившихся условиях наиболее адекватными выразите­лями недовольства в народных низах социально-полити­ческими результатами революции.

Уже в октябре 1645 г. Лиль-берн в памфлете «Оправ­дание прирожденного права Англии» обрушился на про­извол парламента, прибегавшего к тем же методам «уп­равления», какими в прошлом пользовался король (аресты без предъявления обвинения, принудительный набор в армию, произвольные обложения и т. п.). Все это возможно, утверждал Лиль-берн, только потому, что от­сутствует кодификация действующего общего права. В ка­честве преграды произволу парламента выдвигалась идея, ставшая одной из ведущих в программе левеллеров,— необходимость фиксирования основных прав граждан, которые являются их естественными и «прирожденными» правами и поэтому стоят выше по отношению к любой власти в стране. К лету 1646 г. сложились основные кон­ституционные требования левеллеров. В документе, на­званном «Ремонстрация многих тысяч граждан» (июнь 1646 г.). Содержалась уже развернутая программа де­мократического этапа революции:

1. уничтожение власти короля и палаты лордов;

2. верховенство власти общин;

3. ответственность этой палаты перед своими избирателями — народом Англии;

4. ежегодные выборы в парламент;

5. неограниченная свобода совести;

6) конституционные гарантии против злоупотребления государственной властью путем фиксирования «при­рожденных» прав граждан, которые неотчуждаемы и абсолютны. «Мы ваши принципалы,— провозглашали авто­ры петиции, обращаясь к палате общин,— вы — наши уполномоченные». Этим провозглашалась доктрина, согласно которой суверенитет принадлежит народу, являющемуся источником всякой законной власти в ней. Власть, которой пользуется парламент, не только временно «делегирована» ему, но и строго ограничена рамками при­рожденных прав граждан, являющихся неотчуждаемыми и неподвластными ему. «Свободнорожденные» — таков круг людей, которых левеллеры наделяли этими неотъемлемыми правами. Тем самым отрицались не только феодальные привилегии «по рождению», но и пресвитерианское понимание «народа». Один из руководителей левеллеров, Р. Овертон, бросил призыв: «Да не будет величайший в стране более почитаем, чем дворники, сапожники, лудильщики и трубочисты — все они явля­ются свободнорожденными».

Мы не можем здесь входить в подробности конфликта между армией и парламентом, возникшего весной 1647 г. на почве стремления последнего избавиться от ее угрозы своему полновластию, распустив большую ее часть по домам, а меньшую направив в Ирландию на подавление восстания. Заметим только, что в ходе этого конфликта в армии возникло своего рода «двоевластие»: избранных рядовыми и младшими чинами уполномочен­ных, так называемых агитаторов, с одной стороны, и офи­церской верхушки во главе с Кромвелем — с другой. Созданный по инициативе последнего так называемый Армейский совет (включавший «агитаторов» и офицеров) с целью свести на нет влияние в армии первых стал на время и политическим противовесом пресвитерианскому большинству в парламенте и вместе с тем орудием «уме­рить» радикальные стремления в рядах армии **. С этой же целью 28 октября 1647 г. и был созван Совет армии в Пэтни. К этому времени были разработаны две про­граммы будущего политического устройства страны, про­тивостоящие, хотя и в различной степени, замыслам пресвитериан, «шелковых индепендентов» («Главы пред­ложений») и левеллеров («Дело армии»), легшие в осно­ву так называемого «Народного соглашения».

Принципиальное различие между ними заключалось в том, что первые не мыслили себе политического строя страны без короля и палаты лордов. И в этом отношении устремления офицерской верхушки мало, чем отличались от планов пресвитериан. Сохранение основ традиционной конституции предусматривалось и в вопросе об избира­тельном праве. Помимо некоторого перераспределения парламентских мандатов пропорционально населению графств и корпоративных городов вся избирательная система оставалась прежней.

В отличие от «Глав предложений» левеллерское «На­родное соглашение» являлось в тех условиях программой намного более демократического политического устрой­ства страны, поскольку в число «свободнорожденных» был включен обширный слой мелких самодеятельных тружеников города и деревни. В противовес монархизму «шелковых индепендентов», не говоря уже о пресвитериа­нах, левеллеры на конференции в Пэтни отстаивали по существу республиканский строй с однопалатным парла­ментом в качестве верховного органа власти при наличии законодательно фиксируемых «неотчуждаемых» прав граждан в качестве гарантии от произвола власти, делеги­рованной парламенту.

Важно отметить, что отдельные ораторы от имени левеллеров отстаивали принцип всеобщего избирательно­го права для мужчин. Так, полковник Рейнсборо, во всяком случае, на заседаниях Совета армии в Пэтни, отстаивал именно этот принцип: «И беднейший человек в Англии должен прожить жизнь так же, как и самый состоятельный, и поэтому... каждый человек, который должен подчиняться правительству, должен прежде по собственному согласию поставить себя под власть этого правительства». Такой же точки зрения придерживался и левеллер Петти. Если даже учесть, что более уме­ренные идеологи левеллеров, Лильберн и Уайльдман, придерживались более узкого толкования понятия «сво­боднорожденный», то и в этом случае проведение в жизнь «Народного соглашения» означало бы удвоение числа лиц, обладавших избирательным правом, в сравнении с существовавшим.

Как показали последующие события, само согласие «шелковых индепендентов» на обсуждение «Народного соглашения» на заседании Армейского совета — програм­мы, встретившей широкую поддержку среди рядовых армии,— было бы всего лишь тактической уловкой, к ко­торой прибегли с целью предотвратить опасность отка­за армии в повиновении.

На этом этапе революции левеллеры выступили гла­шатаями республиканизма, основанного на принципах народовластия (пусть и в ограниченном условиями време­ни понимании его), и тем самым указали путь к углубле­нию демократического содержания революции. Эта исто­рическая роль левеллеров подтверждена была второй гражданской войной, вспыхнувшей весной 1648 г. Если заговору против революции (в нем участвовали король, бежавший из плена на остров Уайт, и шотландцы), под­держанному роялистскими мятежами в самой Англии, удалось нанести быстрое и сокрушительное поражение, то только благодаря левоблокистской тактике «шелковых индепендентов», вступивших в вынужденный союз с ле­веллерами в целях борьбы против общего врага.

Победа армии парламента во второй гражданской войне сделала неизбежными не только чистку парламента, продолжавшего за спиной армии торг с королем, от наибо­лее враждебных армии пресвитериан (так называемая Прайдова чистка), но и организацию суда и казни Карла I Стюарта. Его вероломство в сочетании с реставраци­онными замыслами пресвитериан требовало решительных действий. И снова в этот критический момент революции только поддержка левеллеров (в обмен на обещание положить «Народное соглашение» в основу нового госу­дарства) обеспечила «шелковым индепендентам» победу.