Глава IX Джерард Уинстенли мыслитель, революционер и пророк

Среди колоритных фигур, поя­вившихся на сцене английской истории в бурные 40-е го­ды XVII века, когда, по выражению современников, «мир перевернулся вверх дном»*, Джерард Уинстенли занима­ет особое место. Оказавшись на ней по сути лишь на короткий миг — с весны 1649 по весну 1650 г., он оставил неизгладимый след в памяти не только своего народа, но и всего цивилизованного человечества. И в этом смысле самым обездоленным массам стюартовской Англии — обезземеленным, изгнанным из своих родовых мест пау­перам и наемным работникам, разоренным дотла граж­данскими войнами ремесленникам и земледельцам — поистине повезло: от их имени на всю страну прозвучал голос мыслителя подлинно гениального и революционера, бесстрашного (хотя и миролюбивого) в осознании надвременной правоты дела, в защиту которого он поднял знамя борьбы.

То было поистине удивительное время, когда веками надавливавшийся и втаптывавшийся в прах гений просто­людинов засверкал гранями и переливами неповторимой чистоты и нравственного благородства. Среди мыслите­лей этой революционной поры Уинстенли единственный с наибольшей глубиной и исторической прозорливостью вскрыл самую суть конфликта, лежавшего в основе де­мократического этапа революции 40-х годов.

Кто же он, этот удивительный человек?

Вместо биографии

Подробности биографии Уин­стенли, по-видимому, навсегда останутся неизвестными. И это легче объяснить: жизнь людей его круга оставила мало следов в официальных бумагах своего времени ^и редко привлекала к себе внимание современников. Эти

люди, сколь одаренными они ни были бы, оставались для власть имущих лишь олицетворением «черни» и «толпы», поглощающей и растворяющей их без остатка. Произведе­ния Уинстенли, несмотря на оригинальность и глубину содержания, а может быть именно поэтому, остались незамеченными и надолго потонули в общем потоке пам­флетной, народной литературы тех лет, тем более что их автор обнаруживал отсутствие формальной учености. Уже одно это служило причиной вполне достаточной, чтобы современные ему ученые фарисеи третировали их со­держание как «болтовню» и «излияния» самозваных, «ремесленных» проповедников.

Что же касается деяний Уинстенли, то они на короткое время привлекли внимание центральных властей и стали достоянием лондонской прессы, несколько удивленной их необычайностью, но оставшейся к ним либо высокомерно равнодушной, как к событию малозначительному, одному из чудачеств, которыми столь изобиловали эти необыч­ные времена, либо открыто враждебной, как к угрозе, заключенной во всем загадочном и неизведанном.

Сам же Уинстенли расценивал свое обращение к перу как неожиданный акт милосердия Провидения, чудесным образом открывшего ему причину происходящего. Поэто­му о себе и своей жизни он не счел нужным что-либо поведать читателю. Ведь все, о чем он повествует, не плод его мучительных размышлений, а только «сообщено ему» «голосом свыше». Все очень просто: один слышит этот голос, другой же (а таких, к сожалению, большинство) остается к нему глухим.

То же немногое о жизни Уинстеили, чем располагает современная наука, сводится к следующему.

Джерард Уинстенли родился в 1609 г. в приходе Уигэн, в Ланкашире, в строгой пуританской семье. Его отец Эдуард Уинстенли торговал сукном и шерстью, и, по-видимому, довольно успешно, так как в год его кончины (1639 г.) его имя в приходских регистрах уже сопровож­далось уважительной припиской «мистер», что было свидетельством значительного материального достатка. О детских и юношеских годах Джерарда ровно ничего не известно. Вероятнее всего, что его образование ограничи­лось местной начальной («грамматической») школой. Во всяком случае его имя не удалось обнаружить в архивах Оксфорда или Кембриджа. Это, однако, не исключает, а, наоборот, предполагает, что интенсивное домашнее чтение продолжалось и многие годы спустя.

Как известно, в пуританских семьях были весьма распространены семейные чтения и толкования прочи­танного, разумеется, прежде всего, Библии, проповедей, а нередко и исторических сочинений. Во всяком случае, круг чтения Уинстенли оказался достаточно широким: он включал и «Институции» Кока (XVII в.), и статуты Анг­лии. Есть основания предположить, что он знал «Уто­пию» Томаса Мора и был знаком с сочинениями Френси­са Бэкона. В общей форме Уинстенли упоминает антич­ных писателей, нередко вводит в изложение исторические экскурсы и столь же неопределенные ссылки на Великую хартию вольностей.

Одно несомненно: перед нами один из тех народных самородков, ум которого был разбужен к интенсивной деятельности необычайностью времени и человеческих свершений и не в последнюю очередь трудными универси­тетами его собственной жизни. Так, отдавая дань преду­беждениям современников, Уинстенли в своем первом памфлете «Тайна Господа» («The Mysterie of God») (май 1648 г.), в обращении «К моим возлюбленным землякам графства Ланкастер» как бы приносит извинения за свою смелость — обращение к перу: «Не удивляйтесь, увидев здесь мое имя, ибо бог не всегда выбирает ученых, чтобы в них открыть себя».

В двадцатилетнем возрасте мы застаем Уинстенли в Лондоне учеником в торговом доме некой Сарры Гейтер. В 1637 г., по истечении семилетнего срока учениче­ства, Уинстенли стал полноправным членом компании торговцев шерстяными изделиями. Следующее упомина­ние о нем содержится в приходских архивах Лондона и датируется 1640 г., когда он обратился за разрешением на бракосочетание с некоей Сьюзен Кинг, дочерью лон­донского лекаря Уильяма Кинга *. На протяжении не­скольких лет Уинстенли вел, судя по всему, более чем скромную торговлю сукном **. Однако, как свидетель­ствуют его позднейшие, неизменно печально заканчи­вавшиеся попытки посвятить себя «хозяйственным де­лам», он был плохо приспособлен к подобного рода занятиям. По его собственному замечанию, «люди, руко­водствующиеся принципами честности, чуждые обману, не знают в эти дни, как прожить...». Когда мы ближе познакомимся с этим удивительным человеком, эта его «ущербность» получит исчерпывающее объяснение.

В 1643 г. Уинстенли полностью разорился, обанкро­тился и стал паупером. Об этом мы узнаем из его соб­ственных показаний, данных по поводу предъявленного ему в 1660 г. иска на сумму 114 ф. ст., которые он задол­жал некоему Ричарду Олдворту. Не отрицая этого факта, Уинстенли сообщил, что из-за «плохих времен» в торгов­ле, наступивших в результате гражданских войн, он был вынужден прекратить торговые дела и покинуть Лондон.

Воспользовавшись приглашением друзей, Уинстенли поселился в приходе Кобхем, в графстве Серри, где про­жил до 1660 г. Здесь он имел возможность не только близко наблюдать, но и в качестве батрака, пастуха чужо­го скота самому изведать весь ужас нищеты и унижений, выпавших на долю пауперов в стюартовской Англии, даже в тех случаях, когда им удавалось перебиваться трудом по найму у сельских богатеев. А в Англии их насчитывались сотни тысяч. Как он сам заметил, их уде­лом были брань, голодный желудок, презрение и тюрьма. Впоследствии, сравнивая свои университеты жизни и свое детство, Уинстенли напишет: «Меня никогда не учили побираться или работать за поденную плату». Теперь, уже в зрелые годы, ему, по-видимому, приходилось де­лать и то и другое.

С 1643 и вплоть до весны 1648 г. жизнь Уинстенли снова окутана мраком неизвестности. Лишь его первые памфлеты, опубликованные весной и летом 1648 г., позво­ляют в какой-то степени судить о направлении и характе­ре его духовных исканий. Последние же для современни­ков революции вообще и для людей того социального круга, к которому принадлежал Уинстенли, в особенности в той или иной форме являлись не чем иным, как поисками ответов на самые жгучие вопросы окружавшей их жизни. Единственно же доступной им сферой духа оставались Библия (чаще всего на слух воспринятая) и внутренний религиозный опыт — будь то коллективный или индиви­дуальный. Из случайных, разбросанных по различным памфлетам Уинстенли (а их известно около двух десят­ков) сведений мы узнаем, что в прежние времена он был «слепо верующим» и «исправным ходоком» в церковь, «как они (т. е. его оппоненты) это называют», что может означать принадлежность к одной из пуританских конгре­гации. Затем он, по-видимому, примкнул к секте бапти­стов, подвергшись обряду повторного крещения водой. Однако к моменту, когда Уинстенли взялся за перо, он уже успел разочароваться не только в «исповедании веры» баптистов, но и в вероучениях ряда других радикальных сект, впитав, тем не менее немало элементов их духовного арсенала, в особенности секты так называемых фамилистов, наставлявших своих прозелитов, рассматри­вавшихся как члены одной семьи, в братской любви, которая распространялась и на имущественные отноше­ния. Теперь же, не без иронии продолжал Уинстенли, те, кто раньше считал его добрым христианином, после того как ему открылся «внутренний свет» истины, называют его не иначе как «богохульником» и смотрят на него «как на человека из другого мира».

К 1648 г. Уинстенли утвердился в мысли, что «истин­ная вера» несовместима с какими-либо предустановленны­ми формами организованной церкви, а может быть обре­тена только в личном, сугубо внутреннем опыте верующе­го. Имеет смысл обратить внимание на то, сколь различными были понимание «опыта» и отношение к нему Лильберна и Уинстенли. В то время как Лильберн, буду­чи прежде всего политиком, непрерывно драматизировал прежде всего свой личный политический (т. е. внешний, гражданский) опыт с целью демонстрировать «перед всем миром» положение «свободнорожденного» народа в целом и потому не уставал подробно и систематически описы­вать собственные страдания, в частности и под властью Долгого парламента, Уинстенли, будучи в первую оче­редь мыслителем и выше всего ценя опыт внутренний, никогда не разрешал себе сообщать подробности своей личной жизни * и тем более использовать их в какой-ли­бо форме в качестве аргумента своих воззрений. Вслед­ствие этого понятие «опыт» имело для него только один-единственный смысл — внутреннего «откровения», «оза­рения», «света», «голоса», которых дано увидеть и услы­шать лишь тому, кто убьет в себе гнездившегося внутри человека «плотского дьявола» — себялюбие, обман, жад­ность, животный эгоизм, зверя. Однако для обретения подобной способности необходимо обладать надлежащим социальным опытом, опытом человека неимущего, добы­вающего богатство для другого. Так, противопоставляя проповедникам «по книге» тех, кто подтверждает свои свидетельства не из «писаний» и не «со слов других», а из

собственного «опытного знания», Уинстенли включает в него не только «внутреннее откровение», но и то, что они «видели и слышали», т. е. реалии окружающей их жиз­ни.

Естественно, что в формировании столь различного понимания «опыта» и отношения к нему немаловажную роль должен был сыграть философский склад ума Уин­стенли, большая глубина и интенсивность его духовных исканий и, наконец, сам предмет размышлений. Ска­занное, впрочем, не означает, что религиозный мистицизм являлся движущим началом деятельности Уинстенли — идеолога и лидера, так называемых диггеров («копате­лей»), появившихся на сцене английской истории в 1649 г., когда революция XVII века достигла своей вер­шины. Представляется, что истинным является нечто прямо противоположное такому предположению. Даже в пору наиболее интенсивных мистически окрашенных религиозных исканий Уинстенли побудительным мотивом его деятельности являлись условия английской социаль­ной действительности, в которых «проклятие во плоти (жадность) побуждает человека угнетать или обманывать своего соседа или присваивать его права и свободу, бить и издеваться над ним различным образом».

Таким образом, религиозные искания Уинстенли яв­лялись лишь поиском теологических оснований для соци­ально-этической проповеди «Нового Евангелия», спосо­бом ее оправдания и морального возвышения, одним словом, наиболее впечатляющей для мировидения слуша­телей и читателей — современников Уинстенли формой выражения социального идеала.