Список великих князей Смоленских.

1. Ростислав Мстиславич (№ 36) от ....................................... 1128—1160 г.

2. Роман Ростиславич (№ 34) от.......................................... 1160—1174 г.

—.......................................... 1174—1175 г.

—.......................................... 1177+1180 г.

3. Ярополк Романович (№ 47) —.......................................... 1174—1175 г.

4. Мстислав Ростиславич (№ 31) ......................................... 1175—1177 г.

5. Давид Ростиславич (№ 18) ............................................ 1180+1197 г.

6. Мстислав Романович (№ 32) ........................................... 1197—1214 г.

7. Владимир Рюрикович (№ 12) .......................................... 1214—1219 г.

8. Мстислав Давидович (№ 29) ........................................... 1219+1230 г.

9. Святослав Мстиславич (№ 43) .......................................... 1232—?

10. Всеволод Мстиславич (№ 10) ......................................... 1239 г.—?

11. Ростислав Мстиславич (№ 38) ......................................... ?

12. Глеб Ростиславич (№ 14) ............................................. ?+1277 г.

13. Михаил Ростиславич (№ 27) ........................................... 1277+1279 г.

14. Феодор Ростиславич (№ 49) ............................................ 1280—1297 г. {205}

15. Александр Глебович (№ 3) ............................................. 1297+1313 г.

16. Иван Александрович (№ 20) ............................................ 1313+1358 г.

17. Святослав Иванович (№ 42) ............................................ 1358+1386 г.

18. Юрий Святославич (№ 45) ............................................. 1386—1392 г.

1401—1404 г.

19. Глеб Святославич (№ 15) .............................................. 1392—1395 г. {206}

Глава IV. Общественный и политический быт Смоленской земли.

Гораздо раньше, рассматривая торгово-промышленные отношения смольнян к западно-европейскому купечеству, мы вскользь высказали мнение, что в основу „Смоленской торговой Правды“ положены древнейшие установления русского обычного права, вошедшие в состав первых писанных законов на Руси,— Русской Правды. Несомненно, последняя была кодексом права, действующим и в Смоленской земле во все время ее самостоятельного существования. Чтобы убедиться в этом, стоит только обратить внимание на следующие факты. Так, в Русской Правде за убийство свободного человека назначается 40 гривен за голову; в Смоленской торговой Правде — 10 гривен серебра, а за гривну серебра 4 гривны кунами, т. е., 40 гривен ¹. В § 3, статьи а Смоленской торговой Правды мы находим даже выражения Русской Правды; „кто биеть дроуга деревъмь, а боудете синь, любо кровав... ²“. Как в Русской Правде за смерть княжеского чиновника назначается вира в 80 гр. кун, так точно и по Смоленской торговой Правде за княжеского городского тиуна полагается 20 гр. серебра или 80 гривен кунами ³. По проекту Всеволода Мстиславича за урвание бороды, как и по Русской Правде, взыскивалось 3 гривны серебра, т. е. 12 гривен ку-{207}нами ⁴. По „Правде“ 1229 г. за выбитие зуба виновный платился штрафом в 3 гривны серебра, или в 12 гривен кун, как мы и находим в Русской Правде ⁵. За увечье глаза, руки, ноги по Смоленской торговой Правде взимался штраф в 5 гривен серебра, что вполне соответствует 20 гривнам кунами Русской Правды ⁶. Оказывается, что те статьи Смоленской торговой Правды, которыми обеспечивается иностранному гостю получение долга преимущественно пред всеми другими кредиторами, даже если бы должник подлежал потоку, т. е. изгнанию и конфискации имущества,— оказывается, что эти статьи имеют основой статью Русской Правды: „аще кто многым должен будеть, а пришед гость из иного города или чюжоземець, а не ведая запустить за нь товар, а опять начнеть не дати гостю кун, а первии долъжници запинати емоу начноуть, не дадучи коун, то вести я на торг и продати и отдати же первое гостеви коуны, а домачным что ся останеть коун, тем ся поделять; пакы ли боудуть княжи коуны, то княжи коуны переже взяти, а прок в делъ... ⁷“. В Русской же Правде находится источник и постановления Смоленской торговой Правды о праве хозяина поступить по своей воле с пойманным вором ⁸. Наконец, нам кажется, что одно из постановлений проекта Всеволода Мстиславича служит к выяснению статьи Русской Правды об испытании железом: „а железного платити 40 кун, а мечникоу 5 кун, а полгривны детьскому... ⁹“. Здесь остается неизвестным, в чью пользу шли эти 40 кун. Как мы видели раньше, Смоленская торговая Правда не считает для ответчика обязательным ношение железа, а предоставляет это на его добрую волю. Всеволод Мстиславич вносит сюда небольшое дополнение, с которым мы также уже знакомы, что, если ответчик по доброй воле понесет железо, и окажется, что он невиновен, то „10 гривен серебра за сором емоу взяти ¹⁰“. 10 гри-{208}вен серебра составляет 40 гривен кун, как и стоит в Русской Правде. Если мы, таким образом, будем считать эти 40 гривен кун платой за бесчестье ответчику, то становится понятным и конец статьи, по которому истец или обвинитель, „кто и боудет ял“, не платит за „муку“ (или у Всеволода: за сором), если обнаружатся факты, указывавшие или на средства, употребленные ответчиком для избежания обжога, или подтверждающие самое преступление.

Мы видели выше, что с Смоленской торговой Правды, экземпляр который хранился в княжеской канцелярии, делались копии с частными целями: или для руководства княжеских чиновников, или купцов, словом тех лиц, которым приходилось в делах прибегать часто к справкам с законами. Составлялись целые сборники юридических памятников. Конечно, Смоленская торговая Правда была прежде всего необходима для смольнянина, а следовательно, сборник, в котором оказываются рядом Русская Правда, Смоленская торговая Правда, этот сборник доказывает, что в Смоленской земле основанием права была Русская Правда: в противном случае, соединение этих законодательных памятников в одном месте является совершенно непонятным. Такой сборник, действительно, и дошел до нас. Он относится к концу XIV столетия ¹¹.

Чертами глубокой общеславянской древности отличаются некоторые общественные учреждения Смоленской земли. Суд послухов, то есть, сведущих людей, действовал, очевидно, не только при разбирательствах недоразумений между смольнянами и иностранцами ¹², но и как постоянный институт, которым разрешались все случаи правонарушений между гражданами Смоленской земли. Это древнейшее славянское учреждение, которое мы находим в законах града Загреба, в Полицком статуте, в законе Винодола, в законнике Стефана Душана. Как в Смоленской торговой Правде присяжные — послухи называются людьми добрыми, так в законах Загреба они именуются „boni vel fide digni viri“, в Полицком статуте „добрыми людьми“ или „добрыми и праведными братами“, „поротниками“ или {209} „поротцами“ в законнике Стефана Душана ¹³. Точно также глубокой стариной дышит статья Смоленской торговой Правды, кажущаяся при поверхностном взгляде лишь свидетельством господствовавшего в Смоленске народного произвола. Если должник не уплачивает долга, то взыскание поручается детскому, но „аже смолняне не додауть емоу въль, смолнянам платити самым, долг платити“. Как ни странно, но основание этого лежит в древнейших славянских, обычаях. Конечно, такое вмешательство смольнян в отправление служебных обязанностей, стремление освободить своего согражданина от выдачи его головою кредитору, могло иметь место лишь в тех случаях, когда ответчик взывал о помощи к гражданам, или когда последние почему-либо считали самое взыскание неправильным. Это заступничество общины за своего гражданина в древнейших законодательных памятниках славянских признавалось неотъемлемым правом общины, и особенно применялось оно при столкновениях отдельных членов общины с чужеземцами ¹⁴. Но если община имела право защиты своего члена, то в то же время она являлась ответственной за него и принимала на себя вознаграждение кредитора. Внесение общиной такого выкупа уже близко стоит с дикой верой, когда община не могла найти или не хотела выдать виновного в уголовном преступлении. Применение дикой виры мы видели в Смоленской торговой Правде гораздо раньше.

Эти факты, говорящие так ясно о суде присяжных, о праве общины заступаться за своего члена, уже дают некоторый повод предполагать, что в Смоленской земле господствовал общинный строй. Рядом с приведенными указаниями мы можем поставить два свидетельства, которые указывают на то же явление. Так в жалованной грамоте Смоленску 1505 г. литовского князя Александра мы между прочим читаем: „абы князе, и околничие, и бояре Смо-{210}ленские у своих лесех, которые около Днепра мають, а в дубровах своих не боронили им (жителям Смоленска) хоромов рубити и дров сечи, подле давнего обычая, как перед тым было“ ¹⁵. Напомним, что в этом документе делаются постоянно ссылки на время Витовта, т. е. на те порядки, которые застало в Смоленской земле литовское завоевание. Затем в грамоте Петра I городу Рославлю 1699 г. оказываются еще более интересные факты: „били челом земской староста Петрушка Дульков и все посацкие люди: при польском де короле владели они лесом и всякими угодьями за рекою Острем на пятьнадцать верст, и ныне де тем лесом владеют разные помещики,... да их же де земля за Остреем рекою, в верховьях бортных ухожьев“ ¹⁶. Мы не сделаем ошибки, если будем рассматривать эти притязания смольнян и рославлян на земли, угодья (очевидно: луга, пастбища) и леса, как отголосок древнего общинного владения землей, когда город еще не выделялся из общины, и земля находилась во владении всей совокупности жителей данного поселения или даже целой группы поселений, во главе которых стоял город. Древнейшие памятники славянского обычного права дают указания на общинное владение землей пахотной, лесами, пастбищами, они же указывают, что приведенные нами выше факты восходят к той отдаленной старине, когда Смоленская земля дробилась на отдельные союзы нескольких сельских общин с центральным своим местом — градом ¹⁶. Правда, в XII ст. наблюдаются уже факты, которые должны были способствовать развитию частной земельной собственности. Это расчистка и распахивание леса и устройство новых {211} поселений, что доступно было людям зажиточным, князьям, боярам, духовенству ¹⁷; но если подобные явления наблюдаются в течение веков ¹⁸, и несмотря на это, мы и после прекращения самостоятельного существования Смоленской земли все-таки находим общинные порядки или их традиции, то имеем, полное право заключить, что общинное начало было у смоленских кривичей господствующим, основным, из которого проистекал весь строй их общественной и государственной жизни.

По древнеславянским законам, как мы уже видели, община имела право защиты своего члена. Но это само собою вело уже к праву общины суда над ним. В самом деле, если смольняне, освободив должника от взыскания, брали на себя уплату его долга, то вече, как представитель совокупности всех граждан Смоленска, смоленской общины, должно было или признать раньше неправильность постановления о выдаче его головой кредитору, или несоблюдение другого обычая — отдачи ответчика на поруки, т. е. должно было разобрать, судить данный факт на вече, к которому обращался ответчик за покровительством. Мы усматриваем здесь апелляцию к народу, к вечу на суд княжеских судей и находим себе подтверждение в древнейших памятниках славянского обычного права: по Полицкому статуту, сохранившему славянские обычаи самой седой старины, от суда князя дозволяется апеллировать на збор, т. е. на главное народное собрание общины ¹⁸, соответствующее главному вечу земли. В числе других это стремление веча сохранить за собой право верховного судьи в земле было причиной борьбы между вечем и князем. Между тем мы имеем указание, что отдельные общины Смоленской земли, даже с развитием княжеской власти, могли удерживать за своим вечем право суда над своими членами. Для этого стоило общине уплатить князю заранее годовую виру ¹⁹. Этот факт показывает, что право веча на суд {212} существовало искони, признавалось обществом того времени, и даже самими князьями, а последние не желали только терять судебных пошлин и соглашались получить их в приблизительном количестве. Если веча отдельных общин, входивших в состав Смоленской земли, имели право суда, то тем более, конечно, таким правом должно было пользоваться вече старшего города, Смоленска. Однако же мы можем предположить, что князья считали для себя эту уступку права суда вечу не обязательной, это служило также одним из важных объектов спора между князем и вечем, хранителем стародавних правовых обычаев предков. Суд является неотъемлемой прерогативой славянской общины, как на западе, так и на Руси ²⁰.

Говоря о праве веча на суд над членами общины, мы принуждены ограничиваться лишь теми немногими фактами, которые только что были приведены. Совсем в ином положении стоит вопрос о законодательной власти веча, о вече, как равносильном с князем правителе Смоленской земли. Еще с незапамятных времен, как только запомнит история, кривицкое вече является главным хозяином во внутренних делах. На предложение варяжских, викингов взять их на службу, полоцкий князь отвечал „подождите немного, чтобы я сообщил об этом народу, который дает деньги... ²¹“. Этот отголосок действительности, сохраненный нам в полупоэтических, полуисторических преданиях севера, подтверждается целым рядом фактов. Говоря о событиях конца XII в., летопись ясно указывает на народоправство в земле Смоленской: „ Новгородцы бо изначала, и {213} Смолняне, и Кыяне, и Полочане, и вся власти якоже на думу на веча сходятся, на что же старейшии сдумают, на том же пригороди стануть...“ ²² Таким образом, очевидец событий XII в., именно семидесятых годов этого столетия, знает, что в Смоленской земле в это время законодателем, постановления которого были обязательны для всей земли, было вече города Смоленска. Это категорическое сообщение современника самых событий подтверждается существованием, одного из важнейших законодательных памятников XII ст.,— Уставной грамоты Смоленской епископии 1151 г. „Во имя Отца и Сына и святого Духа. Бог и святая Богородица и отца моего молитва, приведох епископа Смоленску, сдумав с людми своими“... ²³ Так начинается эта грамота. В конце ее мы находим: „да сего не посуживай никтоже, по моих днех, не князь, ни людие; аще ли кто посудить сея грамоты, что есми дал к святей Богородици, да той отвечает в страшный день святей Богородици... ²⁴“. Нам приходилось уже встречаться с отдельными местами из этого документа, которые достаточно указывают на его содержание: этой грамотой устанавливается десятина со всех княжеских доходов в пользу епископии, уступаются последней земельные угодья и определяется объем власти церковного суда. Нет никакого основания видеть здесь под термином „людие“ бояр. Мы имеем документы, в которых действительно выступают бояре, но там это и выражено ясно, как в раньше указанных присяжных грамотах Ивана Александровича, Феодора Ростиславича, на судной грамоте последнего по поводу тяжбы купцов из-за колокола, или как в присяжной грамоте Юрия Святославича Ягелле, с которой мы познакомимся ниже. Наконец, наши летописи под именем людей всегда разумеют народ, граждан, в противоположность князьям и дружине. Можно было бы указать в доказательство сказанного много летописных мест, но нам кажется вполне достаточным привести одно—два из них, преимущественно те, где понятия люди, вече, граждане являются тесно связанными друг с другом. Под 1097 го-{214}дом в рассказе летописи об осаде Владимиром Мономахом города Владимира Волынского мы находим: „гражани же слышавше се, и созвониша вече, и рекоша Давидови (Игоревичу) людье на вече...“ ²⁵. В 1147 году киевляне собрали вече и решили убить Игоря Ольговича, „и тако людье яша Володимера и хотеша убити про Игоря“ ²⁶. В 1169 году новгородцы вознамерились арестовать своего князя Святослава, сына Ростислава Смоленского, „и приехавше на Городище приятели его, начаша поведати: „княже! деють людье вече ночь, а хотять тя яти...“ ²⁷. Раз только для нас становится ясным, кто эти людие, без которых князь смоленский не мог издать своей уставной грамоты, то мы должны признать, что вече Смоленской земли имело власть законодательную, которую оно разделяло с князем, что без веча невозможна была раскладка установления количества даней, дарование земли и вообще каких бы то ни было привилегий, словом, нельзя было вводить в жизнь земли никаких новых условий. Право законодательное смоленское вече удерживает и в XIII столетия. Мы видели, что Смоленская торговая Правда была изготовлена в двух экземплярах, из которых один был оставлен в Риге, другой сохранялся в Смоленске. Вот в этом-то последнем экземпляре и обнаруживается, что князь Мстислав Давидович не мог самолично заключить этого договора, что тут требовалось предварительное согласие веча, что инструкции Тумашу Михайловичу были выработаны точно также по совету князя „с люди“, т. е. с вечем. В самом деле, от имени смольнян посылается сотский Пантелей; самый договор составляется так, чтобы „и князю любо бы и всем Смольняном... ²⁸“. Эти факты заставляют нас прийти к заключению, что и изменения некоторых статей Русской Правды, внесенные в Торговую Правду, были совершены князем совместно с вечем. Так по Русской Правде за убийство холопа платится штраф в 5 гривен кун, т. е., 1¹/₄ гривна серебра, а по Смоленской торговой Правде штраф равняется 4 гривнам кун или 1 гривне {215} серебра ²⁹. Рядом с этим стоит и участие веча, если не во всем, то в важнейших обстоятельствах общерусской политики. Так в 1159 г., когда шел спор о назначении митрополита, и выставлялись два кандидата, причем за одного стоял смоленский князь, были посланы в Киев двое бояр и представитель от смольнян ³⁰. Признавая себя главою земли, ее хозяином, вече всегда ставило на первый план интересы областные, и в таких случаях все другие соображения отступали у смоленского веча на второй план. В 1214 году в вековом споре Мстиславичей с Ольговичами наступил критический момент: Всеволод Чермный, захватив Киев, стремился прогнать Мономаховичей из южной России. Ростиславичи решились напрячь силы Новгорода и Смоленска, чтобы посадить в Киеве Мстислава Романовича. Когда новгородцы явились в Смоленск, то между ними и смольнянами вспыхнул раздор, очевидно, по поводу каких-нибудь старых торговых или порубежных споров. Новгородцы убили одного смольнянина, и дело дошло до того, что новгородцы не хотели идти далее. Очевидно, со стороны смольнян требовалась какая-то в чем-то уступка, но вече на это не согласилось, что и было причиной отказа новгородцев следовать далее на юг ³¹. При подобных обстоятельствах князь оказывался вполне бессильным. В 1185 году, после поражения северских князей половцами, Святослав киевский требует помощи от всех князей. Двинулся на юг с смоленскими ополчениями и Давид Ростиславич. Смольняне дошли только до Триполя и отказались двигаться далее. Они составили вече, которое сказало князю: „мы пошли до Киева, и если бы была тут рать, то дрались бы; нам не искать другой рати: мы не можем, уже изнемогли“. Давид принужден был вернуться назад ³². Слова, сказанные смольнянами князю: „мы пошли только до Киева“, показывают, что именно так, с этим условием вече в Смоленске согласилось дать свои ополчения: в противном случае, это заявление не имеет смысла. {216} Имея законодательную власть, вече имело право отменять прежде действовавшие постановления, на что ясно указывает послесловие первой уставной грамоты Ростислава, приведенное нами выше. Князь сознает это право веча и его силу и в охрану изданного закона старается подействовать лишь угрозою ответа святой Богородице тому будущему исполнению смольнян, вече которого, по своему праву, отменило бы только что утвержденные привилегии смоленской церкви. „Да сего не посуживай никтоже, ни князь, ни людие...“, говорит Ростислав Мстиславич и говорит это сознательно. Бойко, живо, шла жизнь населения города Смоленска. Смольняне, „дерзи боеви“, поставленные в благоприятные географические условия, были народом подвижным, деятельным. Тесные и давние торговые сношения с окрестными землями, путешествия с торговыми целями в иностранные города, проживание там, пребывание иностранцев в Смоленске,— все это приносило им множество свежих, постоянно новых впечатлений, расширявших их умственный кругозор, но вместе с тем делавших их впечатлительными и легко подчиняющимися постороннему влиянию. Мы увидим далее, что в Смоленске по тому времени довольно высоко стояло школьное образование, которое распространялось преимущественно между более зажиточным, конечно, классом: князьями, боярством, купечеством, духовенством. Но не надо забывать, что в то время не было резкой грани между отдельными группами населения, что и купечество, и духовенство, и местное боярство выходило из народа и уходило в народ, что все это сходилось вместе на вече, где среди обсуждения важных дел, говорилось много к делам не относящегося, велись разговоры о тех явлениях местной жизни, которые в данный момент возбуждали интерес. Этим путем переходили частицы школьного образования к народной массе, которая принимала их по своему, перерабатывала иногда на свой лад, но тем не менее, толкуя многое по-своему, получала интерес ко многим вопросам текущей жизни и приучалась ими интересоваться. Превосходную картину смоленской жизни рисует нам житие преподобного Авраамия Смоленского ³³. Граждане Смоленска в высшей степени увлечены пропо-{217}ведями священника Богородицкого монастыря Авраамия; они толпами сходятся к нему послушать его поучения, чтения божественных книг и искусного, для всех вразумительного, их толкования. Но когда проповеди преподобного Авраамия возбуждают против него духовенство, когда оно начинает распускать о нем слухи, как об еретике, читающем „голубиные книги“, народ возбуждается. Толпы его с криками и ругательствами сопровождают Авраамия на суд, выражая сильный интерес к его исходу: „и весь град, и по торгу, и по улицам, везде полно народа, мужи же глаголюще, и жены, и дети ³⁴“. При такой отзывчивости и изменчивости в своих взглядах население Смоленска, являвшееся решителем вопросов внутренней жизни земли, могло легко изменить сделанные ранее постановления веча, изменить под влиянием каких-нибудь обстоятельств. В том же житии мы находим беглое указание, что церковные имущества в земле Смоленской не раз подвергались нападкам, что случались попытки урезать их или сократить церковные привилегии, что один из епископов Смоленска, Лазарь, не в состоянии был выдержать всех этих волнений, возбуждаемых по поводу церковных привилегий или имуществ, и удалился с кафедры ³⁵. Народ, чутко относившийся ко всем явлениям текущей жизни, являлся на вече или защитником церкви против князей и бояр, или сам мог восставать под влиянием требований минуты, по поводу того или иного частного случая, против неприкосновенности имущественных прав церкви. А такие случаи бывали: мор, голод, торговые затруднения (духовные лица были предприимчивыми торговцами), войны. Столь же чутко относилось население Смоленска и к явлениям политической жизни. Мы привели несомненные факты участия веча в политических событиях. А вот картина, как отзывались они на населении Смоленска, и какой энергией отличалось смоленское вече. В 1440 г. в среду, на Пасхе, решили смольняне, черные люди, кузнецы, кожемяки, шевники, мясники, котельники, выгнать из города литов-{218}ского наместника: они обрядились в доспехи, и с копьями, стрелами, колами и топорами в руках, зазвонили в вечевой колокол. По совету бояр, наместник двинулся с своим гарнизоном против народа, и у церкви святых Бориса и Глеба произошло столкновение. Много черных людей пало под ударом копий, много было переранено. Народ бежал, но наместник не решился оставаться далее в Смоленске и вместе с смоленскими боярами выехал из города. Тогда народ утопил Петрыку, маршалка Смоленского, а вече выбрало себе князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского и посадило в Смоленске ³⁶. Но это было время уже падения веча. Боярство уже окончательно отделилось от народа и стояло из-за личных выгод на стороне чужой власти завоевателей литовцев. Вече по-прежнему собирается по звону колокола, но участвуют на нем только черные люди. Совсем иное мы видим в период самобытной жизни Смоленской земли. Тогда вече представляло собою совокупность всех граждан лучших и худших, людей вятших и черных. „В то же время (в 1186 г.), говорит летопись, „въстань бысть Смоленьске промежи князьмь Давидомь и Смолняны, и много голов поде луцьших муж ³⁷“. Изменился состав веча, но картина одна та же, как в XV, так и в XII ст.: вече с оружием в руках считает себя вправе отстаивать свои интересы. Эта борьба князя и веча проходит чрез всю историю Смоленска. Особенно обостренные отношения обнаруживаются в княжение Романа и Давида Ростиславичей. „Царю мой благый, говорит княгиня Романа над его гробом,... многие досады прия от Смолнян, и не виде тя, господине, николи же противу их злу никоторою зла въздающи... ³⁸“. Очевидно, Роман Ростиславич, если верить последним словам княгини, старался еще поддерживать добрые отношения с вечем, подобно отцу своему Ростиславу, умевшему соблюдать права веча, что видно из Уставной грамоты 1151 года. Но при Давиде дело ухудшилось. Начались постоянные недоразумения. „Сказывают Смолняне, ожь братья их недобре с Давыдом ³⁹“. {219} Это недоброе житие разрешалось подчас, как мы видели, вооруженными столкновениями.

Признавая себя хозяином Смоленской земли, являясь хранителем древнейших славянских традиций, вече всегда считало себя вправе избирать князя. Право избрания князя вечем мы находим в Полицком статуте, в памятнике, сохранившем самые архаические черты обычного славянского права ⁴⁰. Еще в 1096 г., когда Смоленск признавался принадлежащим Владимиру Мономаху, смоленское вече приняло к себе князем Давида Святославича ⁴¹. Оно затем не дозволяет Олегу Святославичу остаться в Смоленске, но однако снабжает его своим ополчением ⁴². Но вот в Смоленске устанавливается на княжении род только что упомянутого Ростислава Мстиславича. Вече, по-видимому, живет с ним в хороших отношениях, но лишь только садится на великокняжеском смоленском столе Роман Ростиславич, положение изменяется. Вече Смоленска, как видно, мало интересовалось южными делами, а требовало от князя блюсти свою землю. Между тем Романа более интересует юг. В 1174 году он уходит в Киев и сажает в Смоленске своего сына, Ярополка. Но он не долго усидел: вече выгнало его в 1175 году и посадило на великокняжеском столе Мстислава Ростиславича ⁴³. Борьба, как мы видели, продолжалась еще с большей силой при Давиде Ростиславиче. Но, судя потому, что сын последнего, Мстислав Феодор Давидович, заключает договор 1229 года при участии веча, последнее удержало за собою прежнее значение. Со смертью Мстислава-Феодора Давидовича начинается новый период в истории Смоленской земли, характеризующийся постоянной внутренней борьбой. По фактам последней половины этого периода можно предположить, что в неурядицах не последнюю роль играло и смоленское вече. Так мы видим, что народ стойко поддерживает последнего князя, Юрия Святославича. Когда последний бежал к своему тестю Олегу Рязанскому, а в Смоленске были посажены литовские наместники, вспыхивает борьба между {220} партиями, из которых одна хочет остаться под властью Литвы, другая желает возвращения своего князя, „своего отчича“. Эта партия сносится с Юрием и призывает его в Смоленск. Тут уже прямо обнаруживается какая это партия: Юрий сносится с горожанами. Затем начинается расправа с противной партией: бояре смоленские были перебиты; вместе с ними пострадали литовский наместник, князь Брянский Роман и его бояре; но и после этого волнение улеглось не сразу ⁴⁴. Это энергическое участие веча в последних событиях заставляет предполагать, что и ранее народное собрание не было безучастно к текущим явлениям жизни. Когда в 1230 году умер Мстислав Давидович, старшим среди всей семьи князей смоленских является Владимир Рюрикович. Но с 1219 года он безвыездно живет на юге. И вот в 1232 г. неожиданно обнаруживаются в Смоленске новые волнения, о важности и силе которых мы можем составить себе довольно ясное представление, но о причине — можем делать более или менее близкие к истине предположения. Князь Святослав Мстиславич, сын Мстислава Романовича, сидевший в Полоцке с 1222 года, стал сносится с смольнянами и требовать, чтобы они приняли его к себе князем. Но смольняне (т. е. смоленское вече) отказались исполнить его желание. Тогда неожиданно на Борисов день с полоцкими ополчениями Святослав явился под Смоленском и взял его приступом. Он перебил сторонников противной ему партии и сел на великокняжеском столе ⁴⁵. Таким образом в этот момент смоленской истории произошло то же самое, что и почти 200 лет спустя. Как теперь, так и после идет в Смоленске борьба партий; легкость взятия Смоленска указывает, что и теперь были сторонники князя Святослава, как позже Юрия, и они-то отворили ему ворота, как это сделала, 200 лет спустя партия литовская для Витовта ⁴⁶. Но с вокняжением Святослава Мстиславича, как видно, спокойствие не установилось. Спустя всего 6—7 лет Ярослав Всеволодович является примирителем враждовавших в Смоленске партий. Летопись упо-{221}треблает в этом случае выражение „и уряди Смолняны“, не допускающее никакого другого толкования. Очевидно, Святослав Мстиславич явился для веча очень тяжелым князем, опираясь на пришлый полоцкий элемент. Но выбор князя затруднялся. В это время могли предъявлять право на великокняжеский смоленский стол две ветви рода Ростислава Мстиславича: ветвь Мстислава Романовича и ветвь Мстислава Давидовича. Выбор мог колебаться между Всеволодом Мстиславичем (сыном Мстислава Романовича) и Ростиславом Мстиславичем (сыном Мстислава-Феодора Давидовича) ⁴⁷. Присутствие Ярослава Всеволодовича решило дело в пользу семьи Мстислава Романовича ⁴⁸. Таким образом, до последних дней самостоятельного существования Смоленска вече является главою земли наравне с князем, и если вечу приходится уступить, то только после энергического с его стороны сопротивления под давлением внешней силы. Но борясь против всякой попытки отнять или уменьшить прерогативы его власти со стороны князей, вече вместе с тем с замечательной теплотой и любовью относится к тем из них, которые умеют ладить с народом и быть полезными своей родной земле. С великою радостью встречают смольняне Ростислава Мстиславича за 300 верст до Смоленска, когда он из Киева ехал в Новгород в 1168 году ⁴⁹. Не ладило вече с Романом Ростиславичем, но тем не менее „плакошася по нем вси Смолняне“ ⁵⁰. Много досад принял этот князь от смольнян, но никогда, как видно, не прибегал к насилию: летописи не сохранили нам ни малейшего намека на какое-нибудь вооруженное столкновение, как относительно времени княжения Давида Ростиславича. Мы не имеем никакого основания не доверять также известию, выясняющему нам причину особенного расположения смольнян к Роману Ростиславичу. Какая-то недошедшая до нас летопись рассказывает, что это был князь, не любивший войны; он был очень учен и побуждал своих братьев, бояр и многих людей к ученью, устраивал училища, содержал греков и латинистов на свои средства и не хо-{222}тел иметь неученых священников; траты его на просвещение были так велики, что смольняне принуждены были сделать сбор денег на его похороны, и любовь народная выразилась тут тем, что было собрано более годового княжеского дохода ⁵¹. Мы ниже увидим факты, вполне подтверждающие только что приведенную характеристику.

Посмотрим теперь на положение князя Смоленской земли. Он прежде всего является внешним представителем земли. С ним сносятся князья других областей, к нему обращаются иноземные правительства. Он отправляет посольства. Присяжные грамоты пишутся от его имени. Он прикладывает свою печать к договорам. От его имени издаются новые постановления. Но вместе с тем мы видели, что прежде, чем выйдет какой-нибудь акт из княжеской канцелярии, вопрос обсуждается, разрабатывается и решается на совещании князя с вечем. Князь является предводителем смоленских ополчений. Но мы не можем утверждать, чтобы последние участвовали во всех княжеских предприятиях. Первый более или менее ясный намек, что князья пользовались земскими ратями и имели иногда в них нужду, мы находим в письме Изяслава Мстиславича к брату Ростиславу в 1147 году. „Пойди сюда ко мне (в Киев), а там наряди новгородцев и смольнян, пусть удерживают Юрия...“ ⁵². Действительно, братья и соединились у Черной Могилы в Черниговской волости, причем Ростислав был „с Смольнянами, с множеством вой“ ⁵³. Нельзя, кажется, сомневаться в участии смоленских ополчений и в походе Ростиславичей на Киев против Всеволода Чермного в 1214 г., когда между смольнянами и новгородцами произошло столкновение из-за каких-то старых недоразумений ⁵⁴. Точно также земские рати Смоленска участвуют в Липецкой битве^* в 1216 году. Владимир Рюрикович явился с ними к устью реки Вазузы ⁵⁵. Прямое и ясное указание {223} на такой же факт мы находим и в известии летописи, которое было приведено уже выше, относительно похода смоленских князей на Полоцк в 1196 году, когда плененные смольняне рассказывали Олегу Святославичу о недоразумениях между ними и князем Давидом Ростиславичем ⁵⁶. Этот факт заслуживает внимания в том отношении, что земские ополчения помогают князю, несмотря на обостренные к нему отношения веча. Объясняется это явление тем, что в данном случае были замешаны интересы всей земли. Вопрос заключался в том, в чьих руках будет Витебск, стоявший в весьма важном пункте на берегу З. Двины и имевший важное значение в торговом и стратегическом отношении ⁵⁷. Но если вече в таких случаях поддерживало князя, то другой факт, также указанный нами, свидетельствует, что князь мог двинуть земские ополчения не только с согласия веча, но и при этом на вече предварительно решался вопрос, куда будет поход и с какими целями. В случае непредвиденных обстоятельств смольняне на месте стоянки образовывали вече, обсуждали вопрос и решали, следует ли продолжать военные предприятия, как это было в Триполе в 1185 г., когда они отказались идти далее на половцев ⁵⁸. Все эти события указывают, по нашему крайнему разумению, достаточно ясно, что военные предприятия смоленских князей, вызванные не интересами Смоленской земли, а династическими счетами или личными целями, совершались только при помощи дружины, о которой мы сейчас скажем несколько слов.

Кроме предводительства земскими ополчениями, князь, как и везде, является в Смоленске судьей. За отправление суда в его пользу идут судебные пошлины и пени. Раньше мы видели, что, по Смоленской торговой Правде, князь разбирает все тяжбы между иностранцами и смольнянами ⁵⁹. Одна из статей того же памятника указывает на случаи применения потока, причем это наказание налагается князем ⁶⁰. В Уставной грамоте Ростислава 1151 года {224} мы находим, что виры, продажа, шли в пользу князя ⁶¹. Князь производил суд лично, или чрез своих чиновников, о которых мы скажем ниже, но было в обычае отдельным общинам откупаться от княжеского суда внесением определенной суммы виры за целый год ⁶². Как мы заметили раньше, право общины на суд своих членов не было нововведением, а годовая плата виры является компромиссом между князем и общинами.

Посмотрим теперь, какие должностные лица существовали в Смоленской земле. Подобно тому, как и в других землях, мы находим тут тиунов. Они отправляли судебные обязанности ⁶³, но существовали тиуны и с чисто полицейскими обязанностями, как напр., тиун на волоке, обязанный наблюдать за порядком при нагрузке, разгрузке и перевозке товаров и за спокойствием проезжающих ⁶⁴. Были тиуны городские и сельские ⁶⁵. Исполнителями судебных решений являются детские. Им поручался арест виновного, взыскание долгов, выдача должника головой кредитору. В их пользу шла известная плата с истца ⁶⁶. Для сбора торговых пошлин существовали особые чиновники — куноемци, как названы они в проекте Всеволода Мстиславича ⁶⁷. Может быть, куноемци были тождественны с таможниками, хотя скорее они — подчиненные таможника, просто сборщики пошлин, в то время как таможник имел высшее значение наблюдающего за ввозом и вывозом товаров, лицо, в ведении которого находились все таможни государства. Таможники пользовались большим значением. Старые, отслужившие свой срок, „ветхие“ таможники, как люди сведущие, участвовали в совещаниях князя по торговым делам, как это ясно видно из присяж-{225}ной грамоты Феодора Ростиславича 1284 года, в которой между другими боярами упоминается Терентий таможник ветхий ⁶⁸. Может быть, рядом стоящее тут имя „Мирослав Олекса Черный“ принадлежит действительному таможнику того времени.

Что касается тиунов, то нет никакого сомнения в том, что они назначались князем. Но возможно, что должность таможника замещалась путем избрания на вече, так как скорее всего таможниками могли быть опытные смоленские купцы, а не бояре. Не менее важным лицом в Смоленске должен был быть тысяцкий. В 1159 году эту должность занимает некто Внезд, а в 1195 г. Михалко. Он начальствовал над смоленскими ополчениями ⁶⁹, что ясно указывает на военное значение этого сановника. Это заставляет предполагать, что тысяцкий в Смоленске, как и в других областях земли Русской, назначался князем для отправления обязанностей воеводы над земскими ополчениями, но выбор делался не из дружины, а из местного смоленского боярства ⁷⁰. Ниже его стояли сотские. Они, несомненно, выбирались самими смольнянами ⁷¹. В 1229 году один из сотских, Пантелей и посылается от Смольнян в качестве уполномоченного посла. Мы уже видели, что Смоленск, подобно другим древнерусским городам, делился на концы ⁷². Это обстоятельство заставляет предполагать существование и в нем конецких старост, каких мы видим в Новгороде В. Если они только были, то несомненно избирались на вече.

Главную военную силу составляло боярство. На него главным образом рассчитывает князь в своих военных предприятиях, на него опирается в случае внутренних недоразумений. Мы говорили выше, что бóльшая часть важных предприятий князя, не затрагивавших интересы земли, были совершаемы при помощи только дружины. Точно также, бояре помогали князю подавлять народные движения при резких столкновениях его с вечем ⁷³. Вместе с тем {226} бояре — дружина являлись ближайшими советниками князя во всех вопросах внутренней и внешней политики. Так, когда в 1178 году новгородцы прислали послов к Мстиславу Ростиславичу звать его к себе на княжение, то он „размышливая с мужи своими“, только по их совету принял новгородское приглашение ⁷⁴. Вследствие этого выдающиеся по своему положению бояре подписывали вместе с князем договоры с соседними государями и, не знаем, всегда ли, целовали крест в их выполнении. Семен-Непролей Гаврилович, Юрий Столова, Прокофий Иванович, Глеб Васильевич, Андрей Микулинич, Борис Меркурьевич, Андрей Мирославич — скрепили присяжную грамоту Юрия Святославича к королю Ягелле в 1386 г. своими подписями и крестным целованием ⁷⁵. В 1284 году при возобновлении Смоленской торговой Правды мы находим наместника Артемия, Остафия дядьку, Микулу Дядьковича ⁷⁶. Бояре отправляют службу посольскую, как Иван Ручечник и Якун, ездившие в 1159 г. от Ростислава Мстиславича в Киев к Мстиславу Изяславичу ⁷⁷. Бояр назначает князь воеводами по городам Смоленской земли. Так в 1216 году мы находим в Ржеве воеводу Яруна, геройски отбившего приступы суздальцев к этому городу ⁷⁸. Из них же, вероятно, выбирал князь и посадников, ведавших суд в городах ⁷⁹. Как заседали бояре в княжеской думе, так призывались они князем для судебных разбирательств, которые производил сам князь. При известном уже нам процессе Биреля с Армановичем мы находим бояр Даниила, Артемия, Микулу Дядьковича, Луку окольничего, Путяту Дядьковича ⁸⁰.

Обращает на себя внимание среди этих лиц Остафий дядько и Микула Дядькович. Мы имеем пред собой в Смоленске, как и в других княжествах, воспитателей князя, называвшихся также {227} „кормиличи“. В летописных известиях мы встречаем и сыновей кормиличей, именовавшихся кормиличичами ⁸¹, как тут они называются дядьковичами. Мы знаем дядьку Владимира, сына Мстислава Ростиславича. Это был боярин Борис Захарьич. Ему-то на руки отдает умирая своего сына Мстислав Ростиславич. Дядько выбирался из самых выдающихся бояр и особенно близко стоявших к князю. Оказывается, что Борис Захарьич был еще ближайшим боярином Ростислава Мстиславича и находился при его кончине. Можно предположить, что он был приставлен в качестве воспитателя отцом еще к Мстиславу Ростиславичу, а потом воспитывал и внука ⁸². Присутствие кормиличей — дядек в княжеских советах указывает на важную роль, которую они играли в государстве. Мы имеем в истории южной Руси пример, когда дядько становится правителем целого княжества ⁸³.

В числе бояр, присутствовавших на княжеском суде, мы встретили и окольничего Луку. Таким образом чин окольничих становится известным с конца XIII ст. ⁸⁴

В числе людей, близких князю, надо поставить покладника, каким в 1168 году был Иван Фролович ⁸⁵. Это, по всей вероятности, позднейший постельничий. Кроме того у каждого князя мы находим печатника, как Моисей, и писца, как Федорко, бывшие при Феодоре Ростиславиче ⁸⁶.

Что касается состава княжеской дружины, то смоленский князь, подобно другим, принимал в нее всех желающих. Мы видим примеры переселения в Смоленск даже иностранцев. К числу таких надо отнести, как кажется, боярина Якуна. Мы видели, что {228} иностранцы в большом числе проживают в Смоленске и иногда по собственному желанию участвуют в военных предприятиях. Нет ничего удивительного, если некоторые из них вступали в княжескую дружину. К числу таких-то выходцев принадлежал, очевидно, и св. Мученик Меркурий, с которым нам придется еще встретиться. Он явился в Смоленск в юности ⁸⁷. Благодаря тесным сношениям Смоленской земли с З. Европой, этот прилив иностранного элемента продолжался, как надо думать, во все продолжение самостоятельного существования Смоленского княжества. Но, по-видимому, очень рано дружина слилась с местным боярством, и пред нами выступают смоленские бояре. При отсутствии замкнутости в общественных группах и при богатстве и энергии жителей, такое слияние является вполне естественным ⁸⁸. Судя по позднейшим памятникам, смоленские бояре владели поместьями, бобровыми гонами, лесами, сеножатями и т. д. ⁸⁹

Возвратимся теперь снова к князю. Мы сказали, что в пользу князя шли судебные пошлины: вира, продажа, урок. Со всей земли собирались дани, которые взимались деньгами и натурой. Так, мы видим в Уставной грамоте Ростислава ежегодные вносы денежные и рядом с ними отдача князю известного количества с улавливаемой рыбы, например, в Торопце и Жижце ⁹⁰. Целый ряд грамот свидетельствует, что князь получал дань медом, хмелем, житом ⁹¹. Значительные доходы доставляло полюдье, то есть, объезд {229} князем волостей, доставлявших в таком случае все необходимое для князя и подносивших ему подарки. Города вносили князю точно определенное погородие, состоявшее из годового урока, т. е. определенной погородной дани, и почестья, т. е. по нашему мнению, определенного годового вноса, соответствовавшего полюдью с волостей ⁹². Урок взыскивался по большей части деньгами, а почестье выплачивалось натурой, теми произведениями природы, которыми была особенно богата данная местность, или продуктами обрабатывающей промышленности, особенно процветавшей в том или ином городе, хотя переводилось иногда и на деньги. Так город Мстиславль вносил почестья три лисицы, Копысь — две лисицы; Лучин — две лисицы и осетр, Елна — лисицу, Торопец — 15 лисиц и 10 черных кун, невод, бредник, трое саней рыбы, полавочник, две скатерти, три убруса и берковец меду. Мы замечаем в этой раскладке почестья весьма большое внимание к местным условиям. В местностях, бедных естественными произведениями, почестье натурой перелагается на деньги. Например город Крупль платит вместо лисицы деньгами пять ногат, Вержавск за три лисицы вносит 40 кун без ногаты. Наоборот, города, имевшие значение торговое, уплачивают почестье не только естественными произведениями, но и деньгами, как Жижец, дававший гривну и лисицу, Дорогобуж — гривну и пять ли-{230}сиц. Местности, особенно богатые мехами, и самый урок выплачивают не только деньгами, но и мехами. Так Копысь платил шесть гривен и две лисицы. Впрочем, мы наблюдаем тут и стремление перевести и почестье на деньги: тот же самый Копысь вносит почестье деньгами в количестве 35 кун ⁹³. Кроме этих определенных доходов, князья смоленские должны были получать значительные по тому времени суммы путем косвенных налогов, колебавшихся смотря по обстоятельствам, месту и времени. Из таких налогов в Смоленской земле мы находим: гостинную дань, которая взималась не с товара, а лично с купца, приезжавшего в Смоленскую землю; торговую — за право торговли, мыто — за провозимые товары, вощец — специальная пошлина с привозимого и вывозимого воска, перевоз — за перевоз товаров и людей через реки, корчемное — пошлина с корчем, весовая пошлина при продаже и покупке весомых товаров, как благородные металлы в вещах и слитках, и т. д. ⁹⁴

Благодаря, почти везде, точному указанию на количество доходов с каждой отдельной местности, можно приблизительно определить доход смоленского князя. Он равнялся приблизительно 2977 гривнам и 1 ногате, что составит на наши деньги около 535 869 рублей. Если же присоединить к этому еще колеблющиеся доходы, в виде даней гостиной и торговой, мыта, корчемного и весового, то сумма эта, по всей вероятности, далеко зайдет за 600 000 р. ⁹⁵ {231}

Мы заметили уже выше, что Уставная грамота Ростислава была создана на вече, с согласия которого определены княжеские доходы {232} с каждой отдельной волости. Нужно сказать, что мы имеем собственно три грамоты Ростислава. Первая определяет количество даней, идущих в пользу князя, вторая заключает в себе лишь подтверждение первой и проклятие против тех, кто когда-нибудь осмелился бы отменить ее, причем сделана небольшая приписка об {233} отдаче церкви города Холма. Третья грамота стоит совершенно особняком. В ней нет никакого упоминания о церкви или десятине, а просто устанавливается точно и ясно погородие, т. е. доход князя с каждого города, применительно к условиям местности, как это ясно видно из самой грамоты: она стоит без всякой связи с двумя другими грамотами и могла явиться не в одно с ними время. Она ясно доказывает только, что князь принужден был раз навсегда, точно, сообразно с различными обстоятельствами, по уговору с вечем и с его утверждения, установить свои доходы. Если эта третья грамота и соединена с первыми двумя, то только потому, что епископ должен был получать десятину со всех княжеских доходов, а потому архиерейской канцелярии необходимо было иметь список княжеских доходов с городов.

Кроме этих доходов князя, как представителя земли, вождя ее ополчений и судьи, доходов строго определяемых на вече, князья имели еще и свою личную собственность, которою могли располагать уже по своему усмотрению. К числу таких личных земельных владений князя, вероятно, надо причислить села Ясенское и Дросенское, землю Мойшинскую, озера Нимикорские и Колодарское, луга, бортные земли, огороды, ловища, бобровые гоны. Вместе с этим лично им принадлежали и люди, жившие на этих землях, как упоминаемые в грамоте Ростислава бортник, капустник, тетеревник, с женами и детьми ⁹⁶. У княгини были свои доходы, как ясно выражено в той же грамоте. Не только княгиня, но и другие члены княжеской семьи имели собственные земельные владения. Так мы знаем, что сестре князя Ростислава, Рогнеде, принадлежало село Заруб на берегу р. Днепра ⁹⁷.

Если боярство играло важную роль по своей близости к князю, то не менее выдающееся положение должно было занимать и смоленское купечество, смоленские гости, которые, благодаря своему богатству, обширным торговым сношениям, поездкам заграницу, были несомненно самой просвещенной группой смоленского населения. Об {234} организации смоленского купечества мы можем сказать очень мало. Есть основание думать, что подобно Новгороду и в Смоленске существовали купеческие сотни, из которых каждая имела своего патронального святого, во имя которого строилась церковь, бывшая центром торгового товарищества, хранительницей его товаров, как новгородская церковь св. Иоанна на Опоках ⁹⁸. Кроме того, одна из статей Смоленской торговой Правды заставляет предполагать, что и вне своей земли, живя по торговым делам в Риге и других прибалтийских городах, смоленские гости составляли также общины, во главе которых стояли сотские, старейшины, к которым прежде всего и следовало обращаться в случае напр., неуплаты гостем долга кредитору ⁹⁹.

Переходим теперь к духовенству. С какого времени начало проникать христианство в Смоленскую землю, мы сказать не можем, но что влияние его с очень давнего времени действовало и на кривичей, благодаря торговым связям с Византией и югом, в этом едва ли можно сомневаться ¹⁰⁰. В Смоленске и Полоцке жило предание о распространении христианства в Кривицкой земле св. Владимиром ¹⁰¹. Конечно, при внуках этого князя, когда Смоленская земля является отдельным уделом, т. е. уже после 1054 года, свет христианства должен был проникать в массу кривицкого населения более и более. Собственно история Смоленской церкви начинается с того вре-{235}мени, когда Смоленск попадает в руки Владимира Мономаха. У последнего является мысль об образовании в Смоленской земле отдельной епископии. Это намерение проглядывает в известии летописи, что этот князь построил в Смоленске церковь Пресвятой Богородицы каменную „епискупью ¹⁰²“. Но Владимиру не удалось выполнить своего плана, и Смоленск, оставался по-прежнему причисленным к епископии Переяславской. Но уже к этому времени относится начало привилегий, которые затем окончательно были даны Смоленской церкви: уже в то время „на наряд церковный и утверженье“ был дан переяславскому епископу город Брагин Холм ¹⁰³. Насколько сильно было в Смоленске общее желание иметь отдельную епископскую кафедру, доказывается уставными грамотами Ростислава: и князь, и вече с общего соглашения дают церкви широкие привилегии. На содержание епископской кафедры назначается десятая часть с доходов князя, княгини, земельные владения, как села Ясенское, Дросенское, бобровые гоны, сеножати и т. д. Но смольняне соглашаются наградить свою церковь всеми этими преимуществами однако же под одним условием, что все эти привилегии будут уничтожены, если только Смоленская земля вновь будет присоединена к епископии Переяславской ¹⁰⁴. Рядом с этими преимуществами церкви точно определяются преступления, подсудные епископской власти. Мы видим, что компетенция духовного суда в Смоленске значительно ограничена, если сравнить Уставную грамоту с другими церковными уставами. Суду епископа принадлежат дела: 1) о разводе, 2) о двоеженстве, 3) о браке между родственниками, 4) о ведовстве, 5) о драках между женщинами, 8 и 9) преступления духовных лиц. Вопреки прежним уставам дела о наследстве, о ссорах между родственниками, все дела о кражах, ругательствах и т. д.— все они исключены из ведения церковного суда и подчинены светской власти. Даже умыкание, хотя и языческий обычай, с которым ближе всего приходилось иметь дело духовенству, было изъято из числа преступлений, подсудных епископу. Дела об умыкании разбиралась или самим князем, или посад-{236}ником, и только судебные пени делились пополам с епископом. Точно также мы не находим в Уставной грамоте Ростислава ни слова о людях, находящихся под покровительством церкви. Ясно указано, что лица духовного звания подлежат суду церковному, а стало быть и находятся под покровительством церкви, но нет тут никакого указания на людей светских, а между тем в Смоленской земле существовал особый разряд людей, называвшихся изгоями, отданных по одному из уставов под покровительство церкви ¹⁰⁵. Но тем не менее значение епископа в Смоленске было очень велико. Можно думать, что он принимал участие и в политических делах. По крайней мере, мы видим печать епископа на договоре 1229 года, а епископский наместник Лаврентий присутствует на княжеском совещании наравне с таможником и другими боярами по поводу возобновления Смоленской торговой Правды в 1284 году, и его имя вносится в присяжную грамоту. Нам кажется, что этих фактов нельзя объяснять только тем обстоятельством, что духовенство само принимало участие в торговле, и представителем интересов его и является епископ или его наместник. Мы имеем письмо рижского епископа, писанное к князю Феодору Ростиславичу. Из него-то и видно, что в Риге знали важное значение епископа в Смоленске и считали его наравне с князем и боярами представителем земли. „Благословение от митрополита рижского, находим в этом письме, к своему милому сыну, князю великому Феодору, и его детям, и владыке, и наместнику и всем боярам... ¹⁰⁶“. В числе послов, отправленных в Ригу для заключения дого-{237}вора 1229 года мы видим священника Еремея, а вместе с владычним наместником Лаврентием в княжеском совете заседает священник Андрей. Подобные же явления мы находим и в других областях. Целый ряд летописных извещений говорит, что священники отправлялись в качестве послов ¹⁰⁷. {238}

Вместе с образованием отдельной Смоленской епископии, рядом с снабжением ее привилегиями, идет постройка храмов и основание монастырей. Мы уже видели, что еще в 1101 году Владимир Мономах построил церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы; в 1146 году Ростислав Мстиславич воздвиг храм во имя Святых Апостолов Петра и Павла; Роман Ростиславич в свое княжение в Смоленске соорудил церковь Святого Апостола Иоанна Богослова, а Давид Ростиславич — храм во имя Святого Архистратига Михаила. Рассказ летописи о смерти последнего князя ясно указывает на существование в Смоленске нескольких монастырей. Самым древним следует, кажется, считать Смядынский, расположенный на речке Смядынке, которая в настоящее время уже совершенно пересохла. Когда основан этот монастырь, мы не знаем, но в 1138 году он уже существовал, так как смольняне поместили тогда в нем под стражу арестованного ими Святослава Ольговича. В 1145 году Ростислав Мстиславич заложил здесь каменную церковь во имя Бориса и Глеба. Это был особенно уважаемый монастырь как князьями, так и народом. Князья принимали там пострижение и погребались, как Давид Ростиславич. Там искали смольняне помощи в своих бедах, и слава о нем, как видно, распространялась далеко: ослепленные в Суздале Ростиславичи приезжают в Смоленск и, по рассказу летописи, получают исцеление в церкви святых Бориса и Глеба. Кроме того мы имеем известия и о других монастырях. В шести верстах от Смоленска, к югу, в местности, носившей название Селище, был Успенский монастырь, в котором начал свои иноческие подвиги преподобный Авраамий в конце XII ст. На правой стороне Днепра, на Покровской горе, существовал монастырь Крестовоздвижен-{239}ский, куда переселился Авраамий. Монастыри воздвигались не только князьями. Так епископ Игнатий на свои личные средства скупил несколько огородов и построил церковь во имя своего Святого, Игнатия Богоносца, затем почему-то разрушил ее, в другом месте соорудил церковь во имя Пресвятой Богородицы, создал тут монастырь и назначил игуменом новой обители преподобного Авраамия, отчего она и стала называться Авраамиевской ¹⁰⁸. Величие и богатство смоленских храмов и монастырей обусловливалось не одною щедростью князей. Смольняне любили благолепие храмов, с большим интересом и отзывчивостью относились к чтению священного писания, житий святых и к проповеди. В конце XII и начале XIII ст. особенно сильное впечатление своим чтением божественных книг, толкованием их и блестящими проповедями производил преподобный Авраамий, в начале иеромонах Успенского монастыря. Какое содержание было его проповедей, какие недостатки общественной жизни подвергались его осуждению, мы не знаем, но видно, что его поучения производили потрясающее действие. Много народа стекалось слушать талантливого проповедника в монастырь из города. Нет сомнения, что проповеди Авраамия затрагивали животрепещущие жизненные вопросы и, вероятно, многие лица из духовенства и мирян {240} узнавали в рисуемых им картинах черты своей деятельности. Против него вооружились священники, монахи и некоторые из горожан, стараясь найти хоть какой-нибудь предлог к его обвинению. Но мужественный проповедник не удовольствовался стенами монастыря и явился в город. Дело обострилось до того, что сам игумен принужден был запретить ему проповедывать. Авраамий удалился в Крестовоздвиженский монастырь. Все население города бросилось к нему. И тут отчасти выясняется для нас эта привлекательная сила личности преподобного Авраамия и характер его проповедей. Он одинаково относился и к малым и великим мира сего: приходили и рабы, и свободные, и рабочие — всем готов он был оказать услугу — с одним помолиться, другому почитать „от божественного“ и побеседовать насчет прочитанного, третьего усладить церковным песнопением, а главное утишить скорбящего. Страшные гонения пришлось пережить энергическому народному просветителю, „быть поносимым, бесчествуемым, как злодею“, как он сам рассказывал потом своему ученику, но он не покинул своего великого дела, и мог, наконец, утишиться: будучи назначен игуменом вновь основанного Богородицкого монастыря, преподобный Авраамий уже без всякой помехи предался своему просветительному труду, утешая и уча толпами стекавшихся к нему горожан с женами и детьми, рабов и свободных. И вот стоило в какой-нибудь церкви загреметь проповедям Авраамия, стоило начать ему там свое слово утешения, как церковь начинала украшаться иконами, свечами, начинала собираться библиотека, переписываться рукописи. Пожертвований, приносимых преподобному Авраамию, хватало не только на прокормление вдов и нищих, но и на церковное украшение ¹⁰⁹.

В 1137 году был назначен первым епископом смоленским Мануил. Это был, судя по известию летописи, знаток и любитель духовной музыки ¹¹⁰. Ему-то, конечно, и принадлежит установление в Смоленске традиции хорошего церковного пения, о котором впоследствии так заботится преподобный Авраамий, и которое было {241} одной из притягательных сил, заставлявших смольнян идти в церкви тех монастырей, где под руководством любителя оно процветало ¹¹¹. Но не одно пение занимало смоленских горожан. Мы уже видели, что они были большими любителями почитать и потолковать о прочитанном. Насколько глубоко распространялась грамотность в народную массу, сказать нет возможности, но приведенные выше факты и то обстоятельство, что преподобный Авраамий находил много переписчиков рукописей,— указывают, что грамотные люди считались в Смоленске не единицами ¹¹². Несомненно, ученый грек Мануил должен был не мало способствовать распространению просвещения в Смоленской земле, но свое начало и уже значительное развитие оно получило там до него. В 1147 году великий князь киевский Изяслав Мстиславич избрал в преемники умершему митрополиту Михаилу строгого схимника Климента, который происходил из Смоленска. Летописи выставляют Климента книжником и философом таким, какого раньше не бывало в Русской земле ¹¹³. Этот отзыв современников в настоящее время вполне подтверждается: найдено письмо Климента или Клима, писанное им к своему старому другу, одному из смоленских священников Фоме ¹¹⁴. Из этого драгоценного памятника письменности XII в. оказывается, что уже в то время в Смоленске духовенство отличалось высоким образованием. Огромную начитанность обнаруживает смольнянин Климент по всем областям современного ему знания. Священное писание, отцы церкви, не только изучались, но и толковались, причем возникали иногда оживленные споры, являлись школы, так или иначе относившиеся к изучаемому тексту. В данный момент обна-{242}руживаются среди смоленского духовенства два направления: одно, представителем которого являлся Климент, которое считало возможным придавать многим местам священного писания иносказательное значение, причем опиралась не только на христианскую, но и на языческую литературу, Гомера, Платона и Аристотеля,— другое, принимало текст буквально, хотя также не было чуждо знакомства с произведениями греческих писателей ¹¹⁵. Во главе последнего направления стоял некто Григорий, очевидно, также кто-нибудь из высшего смоленского духовенства, так как Климент называет его учителем Фомы ¹¹⁶. Оказывается, что и произведения церковной греческой литературы, и классических писателей были известны в Смоленской земле в подлиннике, так как Климент ясно указывает на знание и Фомой, и Григорием греческого языка ¹¹⁷. Из некоторых мест послания видно, что еще раньше Климент писал самому князю Ростиславу, что последний совещался затем, беседовал с Григорием и Фомой и поручил последнему написать ответ, который задел митрополита и вызвал с его стороны новое послание ¹¹⁸. Таким образом, еще первый князь смоленский любил окружать себя учеными людьми и, едва ли в этом можно сомневаться, содействовал школьному образованию в Смоленске. Мы уже видели, что в монастырях Смоленска существовали библиотеки рукописей, что там шла усиленная переписка литературных произведений, что в конце XII и начале XIII ст. можно было найти в Смоленске уже много искусных переписчиков. Все это факты, указывающие, что начало школьного образования в Смоленской земле надо отнести еще к первой половине XII ст., и во всяком случае Клименты, Григории и Фомы не могли явиться в тот короткий срок, {243} который прошел с поставления на Смоленскую епископию Мануила и до избрания в митрополиты Климента Смолятича, срок, заключающий в себе всего лишь десять лет: начало школьного образования в Смоленске следует отвести к эпохе до-мануиловской ¹¹⁹. Мы этим вовсе не хотим отрицать участия епископа Мануила в просвещении Смоленской земли. Не может быть сомнения в том, что школьное образование и просвещение вообще развилось в Смоленске под сильным влиянием Византии, тесные отношения к которой мы видим в Смоленской земле во все время ее самостоятельного политического существования. В княжение Ростислава смоленским боярам пришлось побывать в Константинополе, куда они были посланы князем по делу о поставлении митрополита ¹²⁰. Но, очевидно, подобные факты случались не раз. Что еще в конце XIV ст. эта связь с Византией не порвалась и между нею и Смоленском происходили оживленные сношения, доказывается грамотою патриарха Константинопольского к смоленскому князю Святославу Ивановичу, писанная на греческом языке ¹²¹. Конечно это византийское влияние поддерживалось и торговыми сношениями и связанными с ними поездками смоленских купцов в Константинополь. Мы не говорим уже о постоянных и частых посещениях по самым разнообразным причинам Киева. Конечно тут играли видную роль и политические, и религиозные связи. Епископы Смоленские поставлялись киевским митрополитом и поэтому должны были часто путешествовать на юг. Даже в XIV ст., несмотря на то, что митрополиты жили уже на севере, смоленские епископы иногда принуждены были ездить на юг или для своего поставления, или участия в поставлении. Так, в 1335 году епископ Иоанн, вместе с епископами Афанасием Владимирским (Волынским), Феодором Галицким, Григорием Холмским и Трифоном Луцким, участвовал в по-{244}ставлении на черниговскую кафедру епископа Иоанна, а в 1345 году смоленский епископ Евфимий был сам рукоположен митрополитом Феогностом на юге, что видно из участия в его поставлении епископов Иоанна Брянского и Кирилла Белгородского ¹²². Этим-то путем приходили и распространялись в Смоленской земле рукописи, которые, как мы видели, собирались и переписывались там очень усердно. В полном соответствии с этим стоит найденное в одном из монастырей города Орши Евангелие, писанное в XIII ст. и принесенное туда откуда-то из южно-славянских земель. Мы не можем также сомневаться и в том, что в Смоленске под влиянием византийских образцов развилось иконописание, явились свои иконописцы ¹²³. {245}

Но не одно лишь списывание чужих литературных произведений процветало в Смоленской земле. Лучшее доказательство этому мы имеем в житии преподобного Авраамия, написанном его учеником Ефремом. Есть некоторые основания предполагать, что составление житий началось в Смоленске гораздо раньше XIII ст. В сказании о святых мучениках Борисе и Глебе, приписываемом Иакову Мниху, мы находим ясные следы смоленских преданий. Житель Киева никаким образом не мог знать тех некоторых подробностей событий, какие мы находим в сказании Иакова, если бы ему не были принесены сведения о них с севера и именно из Смоленска. В другом жизнеописании Бориса и Глеба, принадлежащем Нестору, этих подробностей и нет, так как он писал исключительно на основании южных источников. В самом деле, мог ли киевлянин знать, что святой Глеб ехал сначала верхом, что конь его сломал себе ногу именно на устье реки Тмы ¹²⁴. Особенно важно последнее указание, не оставляющее никакого сомнения относительно места своего происхождения. Упоминаемая тут река впадает в Волгу, действительно, недалеко от смоленских границ ¹²⁵. Точно также только смольнянин мог знать, что Глеб пристал к Смядынской пристани, что тут именно совершено было убийство, что тело мученика было брошено на берегу между двумя колодами и прикрыто хворостом. Это все такие простые факты, в достоверности которых нельзя сомневаться. Трудно предположить, чтобы эти подробности не были записаны в Смоленске вскоре после самих событий. Мы не можем утверждать, что в Смоленске уже в XI в. было составлено житие мучеников, но нам кажется, что {246} ко времени основания Смядынского монастыря все эти народные предания должны были вылиться в литературное произведение ¹²⁶. К XIII ст. {247} относится житие преподобного Авраамия. Оно написано его учеником, Ефремом, как последний сам говорит в своем послесловии. Как видно, Ефрем, под руководством своего учителя, приобрел большую начитанность и проявляет знакомство не только с южными киевскими сказаниями и житиями, но и с произведениями византийской литературы. Писал он свое житие уже после татарского нашествия и в своем повествовании основывается на собственных воспоминаниях и рассказах современников. Это житие представляет одно из замечательных литературных произведений. Отличаясь простотою изложения, оно богато бытовыми данными, чисто историческими указаниями, чем отличается от всех других древнерусских повестей и сказаний. Эта простота изложения и богатство содержания было несомненно выдающимся качеством и другого смоленского же литературного произведения. Мы разумеем „повесть о святом мученике Меркурии, чудотворце Смоленском“. Она помещается в Сборнике, хранящемся в Смоленске в библиотеке Авраамиевского монастыря. Этот сборник относится к XVII ст., но самая повесть не-{248}сомненно гораздо древнее, и, по некоторым соображениям, она составлена в начале XIV ст. Как видно из вступления, главная цель автора заключалась в том, чтобы напомнить смольнянам о великом чуде, совершившемся над Смоленском в тяжелую годину испытаний первых времен татарского ига, как доказательство постоянного покровительства Смоленску Божией Матери: „точию должны есмы сие хранити, яко да всегда в памяти содержим сия великия и неизреченныя дары Бога Вседержителя“. Это вступление напоминает проповедь, которая как будто была произнесена по какому-то особому случаю. Может быть, она-то побудила кого-то к составлению всей повести о святом Меркурии. Несомненно только одно, что составитель повести был человек духовный. Но источником для автора послужило уже готовое литературное произведение, сложившееся раньше. Это была повесть о нашествии татар на Смоленск и о чудесном избавлении города от этих врагов заступничеством Божией Матери, пославшей некоего Меркурия, воина-иностранца, на татар, который и разбил их. Эта первоначальная повесть, подобно житию преподобного Авраамия Смоленского, полна точных бытовых и топографических данных, и, вероятно, отличалась таким же богатством и данных исторических, но позднейший компилятор во многих местах уничтожил их и по шаблону позднейших житиеписцев отделывается общими местами. Однако в одном месте ясно видно, что и автор этого позднейшего сказания желал иметь точное указание об имени татарского богатыря, который был убит святым Меркурием, но принужден заявить, что „его же имени повесть умолча“. Это обстоятельство заставляет предполагать, что и первоначальная повесть составлена уже тогда, когда время стушевало отдельные подробности событий, и что в нее вошли народные предания. И действительно, до нас дошла и народная редакция этой повести. Эта редакция отличается еще большим количеством бытовых подробностей, чем повесть письменная, но зато и лишена некоторых исторических указаний, находящихся в последней. Таким образом, начиная со второй половины XII в. и до первой половины XIV в. мы видим в Смоленске непрерывную цепь исторических народных преданий, легенд и связанных с ними литературных произведений ¹²⁷. {249}

Литературная деятельность не прекращалась в Смоленске и в следующее столетие, и образцом ее является описание путешествия {250} Игнатия Смольнянина в Константинополь и Палестину. Несомненно перу того же автора принадлежит и „Сказание летом вкратце“, о котором мы скажем подробнее особо. Что касается путевых записок, то нет никакого сомнения, что они писаны Игнатием Смольнянином, состоявшим в свите смоленского епископа Михаила, который сопровождал митрополита Пимена для поставления в Царьград. Несмотря на это, Игнатия нельзя считать лицом духовным, и напротив есть данные видеть в нем человека светского, епископского боярина ¹²⁸. По нашему крайнему {251} разумению, после хождения Игумена Даниила — записки Игнатия Смольнянина занимают первое место по прекрасному толковому изложению фактов и ясному, чуждому прикрас, сжатому, но точному описанию всего виденного. Игнатий — человек своего времени — верит, до известной степени умиляется над тем, что ему рассказывают и показывают греки, но он восхищается гораздо больше архитектурой зданий, их отделкой и роскошью, интересуется историческими памятниками и политическими событиями, свидетелями которых он случайно был в Византии. Отправился Игнатий в свое путешествие, как я уже говорил, с патриархом Пименом в 1389 году и оставался там до 1405 году, по крайней мере, в это время он был еще в Солуни. Когда Игнатий возвратился, мы этого сказать не можем ¹²⁹. Нужно ли было нашему путешественнику во время своего пребывания в Греции обращаться к помощи переводчиков? Мы думаем, что нет, и что записки Игнатия Смольнянина стоят в полном соответствии с обширным знакомством Ефрема с византийской литературой и с знанием альфы и виты священника Фомы {252} и его учителя Григория. Но лингвистические познания смольнян не ограничивались одним греческим языком. Мы видели, что Смоленская торговая Правда первоначально была составлена на латинском языке. Странно было бы предполагать, что Тумаш Михайлович, сотский Пантелей, священник Еремей только лишь брады своя уставя, по выражению Котошихина, сидели и смотрели, как немцы что-то такое вносили в черновик столь важного договора. Неопровержимые факты говорят, что с этого латинского черновика и с немецкого его перевода был сделан перевод на смоленско-полоцкое наречие, чего никоим образом не могли произвести сами немцы ¹³⁰. Если немецкий способ датировки указывает на стремление смоленского переводчика к точности передачи своего оригинала, то одно археологическое указание дает возможность заключить, что этот случай немецкого счисления был в Смоленске не единичный. В 1873 году в развалинах Смядынского монастыря найден надгробный памятник какого-то черноризца Зеновия. Это простой, в натуральном виде, камень, на обеих сторонах которого сохранилась надпись. На одной стороне: „месяца июля г день преставися раб божий Зеновий черноризец“. На другой дата, которую читают или 1271 или 1219. Интерес заключается в том, что эта дата изображена так: (двенадцать сотен) и (71), или (двенадцать сотен), (19), что соответствует немецкому zwölf hundert и т. д., вместо tausend zwei hundert ¹³¹. Это уже не официальный акт, а явление обыденной жизни, в которую проникало немецкое влияние. Да и в самом деле, трудно ли было смольнянину усвоить себе язык, нравы и обычаи своих европейских гостей, если ему приходилось часто ездить в прибалтийские города, жить там, обделывать торговые дела, а вместе с этим вести близкое знакомство с немецкими купеческими семьями, постоянно видеть немцев у себя дома, говорить с ними оказывать их купцам гостеприимство у себя и сталкиваться с ними в бесконечно разнообразных житейских отношениях. Смольняне {253} никогда не могли приобрести замкнутости, отчужденности от иностранцев и наоборот чем далее, тем более сближались с ними. Смоленские князья в этом отношении не отставали от движения. Еще не важно, что Юрий Святославич и его сын Феодор Юрьевич бегут к немцам и ищут там себе защиты, гораздо более говорит жизнь Владимира Мстиславича, который не только переселяется к немцам, управляет немецкою областью, но и выдает свою дочь за немца; сын его Ярослав Владимирович так где-то окончил и дни свои у немцев. Но проживая во владениях немецкого Ордена, князья не прерывали своих связей и с родной землей, возвращались, как Владимир Мстиславич, в свои уделы, и приносили с собой европейские обычаи ¹³². Если мы встречаем в Смоленске знание греческого языка в половине XII ст., как свидетельствует письмо митрополита Климента, если затем факты указывают нам, что в XIII ст. смольняне умели справляться с латинскими и немецкими текстами, то мы имеем полное право принять сообщение Татищева о заведении при Мстиславе Романовиче училищ, в которых преподавались греческий, латинский и, скажем от себя, немецкий языки. Закончим наш очерк внутренней жизни Смоленска словами Буслаева по поводу легенды о св. Меркурии: „сочувствие свое к немцам и уважение к их благородным качествам, смольняне ничем лучше не могли засвидетельствовать, как признанием немецкого происхождения в своем великом герое и защитнике, если Ростов, грустно примиряясь с татарщиной, составлял легенду о татарском царевиче Петре, то Смоленск, с надеждою обращавший взоры на запад Европы, хотя и бессознательно, превознес в своем герое плоды западного просвещения и противопоставил его восточному насилию и варварству ¹³³“. {254}