Глава I. Природа страны. Первобытные обитатели. Славянская колонизация. Политические границы Смоленской земли.

„А и черны грязи смоленские ^*1“.

Одно из восточно-славянских племен, кривичи, как мы увидим далее, заняло огромные пространства в северо-западной и северной части восточно-европейской равнины. Оно не было тут автохтоном, а явилось сюда из другой страны и, конечно, в продолжение многих веков мало-помалу колонизировало ту обширную область, на которой застает его история. Общепризнано, что в отдаленные от нас времена, когда зарождалось русское государство, и еще далее, когда происходила колонизация славянского племени, вся восточная Европа была покрыта девственными непроходимыми лесами, и что единственными путями для передвижения и зимою, и летом являлись реки, чему ясные доказательства мы находим уже в исторический период жизни древней Руси. Реки не могут, таким образом, служить препятствием для расселения племен. Другое дело обширные болота, которые простирались в те времена на огромные протяжения. Они препятствовали движению, затрудняли сообщения между первобытными колонистами, разбрасывали их в разные сто-{1}роны. Первыми местами поселений должны были сделаться возвышенности, или лучше, сухие приподнятые местности, шедшие или вдоль берегов рек, или простиравшиеся на водоразделах между речными системами. Но тут нужно было выдержать не менее упорную борьбу. В другом месте мне приходилось уже говорить о значении леса в истории расселения славянских племен по равнине восточной Европы ². То или иное племя, расселяющееся вдоль берегов какой-нибудь реки, достигало водораздела. Река, облегчавшая это движение, прекращалась, только сплошной стеной стоял непроходимый лес. К этому препятствию очень часто присоединялось новое. Иногда эти плоские возвышенности, более или менее обширные, представляют котловины, вследствие чего атмосферные осадки в огромном количестве скопляются на них и образуют целый лабиринт озер и обширных болот. Начиналась борьба с лесом, который совместно с непроходимыми трясинами, задерживал дальнейшее движение человека. В то время как одно племя задерживается у водораздела с одной стороны, другое,— двигавшееся по берегам иной реки, подходит к нему с противоположной. Этим-то обстоятельством и объясняется то явление, что этнографическими границами служат водоразделы между системами рек, а в историческое время тут проходят и границы политические. Здесь сталкиваются в своем движении племена, здесь происходит затем между ними борьба, переходящая впоследствии в борьбу между политическими единицами — землями, княжествами. В историческое время вопрос сводится к тому, какое княжество оттесняет своего соперника к верховьям рек, за водораздел. Тогда реки, текущие поперечно, закрепляются целым рядом городков, и таких укрепленных линий является столько, сколько случится таких параллельных речек. Если одно племя успевает еще в доисторическое время колонизировать территорию другого, то мы видим, что течение рек, ведущих из области племени колонизующего, закреплено городками, и непременно, особенно сильно укреплены верховья рек. Вполне естественно также, что берега рек, по которым шло колонизационное движение, должны быть покрыты поселениями. Таким образом, направление течения рек, {2} распределение между ними плоских сухих возвышенностей, имеет значение в вопросе о ходе колонизации, стало быть в значительной мере определяет первые шаги племени на историческом пути. Эти соображения прямо приводят нас к рассмотрению тех географических условий местности, которая должна была сделаться ареной деятельности одного из могучих восточнославянских племен, кривичей.

От верховьев Волги реки на севере и почти до впадения реки Дрюти в Днепр на юге, от среднего течения Москвы реки на востоке и приблизительно до впадения р. Каспли в Зап. Двину на западе — вот пространство, которое входило в состав Смоленской земли в пору самого большого ее политического могущества.

„Кривичи, иже седят на верх Волгы, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же и город есть Смоленеск ³“. Вот как определяет наша древнейшая летопись центр поселений кривицкого племени. С этого центра мы и начнем географический обзор. От озера Селигера, в направлении с северо-запада на юго-восток, Смоленскую землю окаймляла р. Волга. Впрочем, озеро Селигер лежало уже вне Смоленского княжества, зато озера Пено и Волго принадлежали ему, по всей вероятности, целиком. Из ее левых притоков для нас интересна река Медведица. Еще важнее Вазуза с притоком Гжатью, Лама и Ока, приносящие свои воды в Волгу с правой стороны. В реку Оку текут с левой стороны Угра, Протва, Москва. Последняя своими верховьями и притоком Колочей, как и Протва, речками Берегой и Рудью, сближаются с системой реки Вазузы. Тут посредствующими звеньями является множество мелких речек, из которых мы отметим Оболонь. Сюда же своими верховьями подходит река Воря, вливающаяся в Угру с левой стороны. Верховья левых притоков Вазузы приводят к системе реки Днепра. Не труден был переход целым рядом речек и самых ничтожных волоков и волочков в реку Вязму и Десну, или в реку Обшу, которая уже вела на запад в систему двинскую. Последняя через Обшу в свою очередь соединяется природой с системой днепровской, именно с верховьями самого Днепра, которые {3} отделяются от Обши и других речек двинской системы лишь узким гребнем ⁴. Течение Днепра в верхней его части довольно извилисто. Общее направление его — к юго-западу продолжается приблизительно до города Орши, откуда он круто поворачивает на юг. Из притоков его с правой стороны останавливают на себе наше внимание: Вержа Большая, Вопь, в которую впадает Вотря с Вотрицей (Ветрицей); множество небольших речек с озерами большей или меньшей величины сближают правый берег Днепра с левыми притоками З. Двины. Почти у самых верховьев Днепра в него впадает небольшая речка Солодовня, интересная лишь в том отношении, что на ней, по предположению, стоял один из городов Смоленского княжества. Далее идут: Вязма, Сож и Десна. Последняя, впрочем, принадлежала Смоленской земле лишь своими верховьями, точно так же, как и ее левый приток, Болва. Зато Сож почти до самого своего устья протекал по Смоленскому княжеству. Из его притоков следует упомянуть: Осетр с левой стороны, а с правой Вехру и Проню с Басей. К верховьям Волги подходит начало реки З. Двины. Я уже говорил, что с бассейном волжским последняя сближается чрез Обшу, левый приток Межи, впадающей в З. Двину с левой же стороны. Затем обращает на себя внимание Каспля, очень близко подходящая своим истоком к системе Днепра. С правой стороны З. Двина принимает р. Торопу и реку Жижцу, вытекающую из озера Жижца; тут же невдалеке лежит озеро Двино, соединяющееся с З. Двиной. Смоленской же земле ⁵ принадлежала р. Кунья, правый приток Ловати, но ее устье находилось уже в области В. Новгорода.

Но орошение Смоленской земли было гораздо богаче, чем можно представить по сделанному нами перечню рек. Все очерченное нами пространство представляет из себя непрерывную нить озер, большей или меньшей величины, соединяющихся друг с другом речками, притоками, частью уже утратившими свое название. Некоторые из озер лежат одиноко, без связи, но нельзя сомневаться в том, {4} что в отдаленные времена они также соединялись с речками, уже исчезнувшими в настоящее время. Едва ли в какое-нибудь другой части восточно-европейской низменности существует такая масса болот, как здесь, на пространстве бывшего Смоленского княжества. Тут, они носят название мхов. Отсюда-то происходят топографические имена: Замошье, Мойшинская (земля), которые в таком изобилии покрывают территорию Смоленской земли ⁶. Обильная ржавая плесень покрывает эти болота, и вот является целый ряд имен: Ржава, Ржачь, Ржавец, не менее часто встречающиеся на этом пространстве ⁷. Как есть незамерзающие болота, так есть тут и крупцы, не замерзающие, короткие притоки ⁸. И все это, и берега рек, и речек, и озер, сухие места, и непроходимые болота, все заполнено лесом. В этих лесах никогда еще не ходил топор дровосека, деревья не сажала и не сеяла человеческая рука: одна природа безмятежно царила здесь со времени нынешнего образования мира. Здесь рядом с гниющими остатками старых поколений, густо покрытых зеленым войлоком моха, стройно выделился свежий представитель молодого поколения с сочной темно-зеленой хвоей, а рядом с ним мертвенно-бледный, без сучьев и коры, с изломанной вершиной, труп умершего прадеда. Колоссальные деревья завалили дорогу; на каждом шагу могучие массы валежника. В одном месте с чрезвычайным усилием можно перелезать лишь через верхушку свалившегося исполина; в другом с чрезмерным напряжением пробираться ползком между голой, обсыпанной иглами, землей и стволом, покрытым со всех сторон роскошно густым мохом. За одним препятствием воздвигаются новые, а кучи задних сваленных дерев неодолимой стеной заслоняют выход, увеличивая страх и приближая опасность. А между тем ни один луч горячего солнца не может проникнуть в этот вечный мрак и не нарушает постоянно влажной прохлады под высоким и страш-{5}ным древесным сводом ⁹. Тут природа, как живое существо, ведет борьбу с человеком. Для самого ничтожного поселения приходится выжигать, вырубать лес; правда, девственная почва дает превосходный урожай, но торжество человека не продолжительно: проходит немного лет, семена деревьев, окружающих отвоеванный у них клочок, покрывают поле, которое вновь начинает зарастать лесом, а еще хуже, кочкарником, и тогда пашня обращалась в болото ¹⁰. Еще кое-как, при тяжких усилиях, возможна борьба на более или менее возвышенных местностях. Поэтому, естественно, население и скопилось именно тут, где чувствовалась под ногами более твердая почва, где враждебные действия природы оказывались слабее. Возвышенные, более или менее открытые места, представляющие цепи холмов, находятся по берегам более значительных рек. Замечательно, что чем значительнее река, тем выше и обширнее эти возвышения; по берегам же речек и речонок эти приподнятые пространства не представляют непрерывного ряда, а являются в виде островов, более или менее удаленных друг от друга ¹¹. Этим явлением объясняется существование массы населенных местностей с названиями: Холм, Холмина и т. д., которыми так богата область кривицкого племени ¹². Таким образом, мы должны искать путей древнейшей колонизации именно по берегам более или менее значительных рек. Если мы бросим взгляд на карту древней Смоленской земли, то увидим, что по реке Днепру, имеющему особенно высокий берег, была бóльшая плотность населения, чем в других местах. Этим же отличаются берега наиболее значительных его притоков ¹³. Мы ясно видим, что тут именно, по берегам этих рек, шел главный колонизационный путь кривицкого племени. {6}

Но движение племени в том или ином направлении определялось не одним только течением рек с возвышенными, в большей или меньшей степени, берегами. Вся обширная страна эта ясно разбивается на две части, постепенно переходящие одна в другую. С юго-запада на северо-восток мы замечаем постепенный подъем, достигающий кульминационной точки в центральной или иначе Валдайской возвышенности, с которой и берут свое начало Волга, Днепр, и Западная Двина. Эта центральная возвышенность соединяется непрерывною цепью с продолжением Карпатских гор, известным под названием возвышенности Авратынской. Цепь эта проходит с юго-запада на северо-восток. Эта цепь не представляет собою резкого приподнятого возвышения, а является в виде непрерывного просохлого пространства. Яснее она проявляется между верхним течением Днепра и З. Двины, служа как бы перешейком между центральной возвышенностью, в которую и переходит, и тою возвышенною цепью, к которой принадлежит ¹⁴. Этот-то более или менее просохлый неширокий кряж должен был в свою очередь указывать дорогу при расселении племени и вновь заставляет нас предполагать, что движение шло в северо-восточном направлении. Необходимо обратить также внимание на отдельные возвышенности, проходящие между отдельными речными системами. Мы уже видели, что верховья Днепра отделяются от притоков З. Двины лишь узким извилистым возвышением; гораздо важнее представляется водораздел между р. Москвою и ее верхними притоками и системой р. Волги, то есть рекой Вазузой и Гжатью. Точно также необходимо заметить водоразделы, отделяющие область р.р. Десны и Днепра. Они так незначительны, что верхние притоки этих рек изрезывают местность в разных направлениях и заходят один за другой своими верховьями. Таким образом, ни для колонизации в доисторическое время они не могли представать серьезных преград, хотя и задержали на некоторое время быстроту колонизационного движения, ни служить серьезными политическими границами во времена исторические. {7}

Конечно, мы не можем утверждать, что знаем действительно все древние поселения, но на основании и тех фактов населенности, какие имеются в нашем распоряжении, можно видеть, что водораздел между системой р. Волги и Днепра гораздо гуще заселен, чем возвышенное пространство между Окой и Десной и притоками Днепра, Сожем, Ипутью и Вехрой ¹⁵. Очевидно, что какое-то племя неудержимо стремилось все на восток и северо-восток, с великой днепровской системы к не менее великой системе волжской. Это направление обусловливалось именно самой природой местности: этому способствовали и течение рек, и протяжение возвышенностей в известном направлении, и вместе старание первобытного колонизатора из непроходимых топей юго-западной части очерченного пространства выбиться на более возвышенную, более сухую местность центральной возвышенности. В этом своем естественном стремлении, споспешествуемом самой природой, колонизирующее племя не могло сворачивать первоначально на юго-восток, переходить из области днепровской вообще в область р. Десны (в частности), ибо в таком случае встречало на своем пути бесконечные болота, невылазные трясины, какими изобилует обширная местность Придесенья ¹⁶. Поэтому мы имеем право и теперь уже сделать предположение, что колонизация кривицкая в область рр. Десны, Болвы, Вехры и т. д. была сравнительно позднейшая. Кроме всех указанных условий, благоприятствовавших движению кривицкого племени на север и северо-восток, этому способствовало еще одно важное обстоятельство, о котором мы будем говорить в этой же главе.

Природа наградила эту страну, как мы видим, превосходными путями сообщения, и одна из древнейших торговых дорог от моря Балтийского к морю Черному пролегала именно здесь. „И бе путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру в верх Днепра волок до Ловоти и по Ловоти внити в Илмерь озеро великое, из него же озера потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево, и того озера выидеть устье в море Варяжское... ¹⁷“. Так определяет {8} этот путь наша древнейшая летопись. Она знает также и другой путь в Балтийское море: ...„а Двина из того же леса (Валковьского) потечеть, а идеть на полунощье и внидеть в море Варяжьское...“, а потому „по Двине, можно дойти, в Варяги“ ¹⁸. Давно сделано указание, что наш летописец неправильно представлял себе направление этих рек ¹⁹. Если р. Двина течет на север, то в таком случае от верховьев Днепра является два почти параллельных пути, ведущих на север. Между тем один из них ясно определяется. Он шел по Днепру, затем в речку Катынь, из нее волоком в речку Крапивну и озеро Купринское, из него по речке Выдре ²⁰ в Касплю, которая и приводила затем в З. Двину ²¹. Эта дорога вела прямо в Балтийское море. Определить посредствующие звенья другого пути, более отдаленного, гораздо труднее ²². Непосредственного волока между Днепром и Ловатью нет. Дорога должна была переходит от верховьев первого чрез несколько волоков. Мы имеем сведения, что у верховьев Днепра, там, где сливаются два его истока, был пункт, служивший складочным местом для товаров, идущих с востока на запад и обратно ²³. Предположение, что с Поволжья товары шли сюда чрез р. Гжать вполне вероятно, так как левые притоки последней своими верховьями сближаются с истоком Обши и Днепра ²⁴. Следовательно, с некоторым основанием можно допустить, что из Днепра шел путь волоком в р. Обшу. Тогда последовательно товары шли бы чрез Межу, З. Двину, Жижцу, озеро Жижецкое, р. {9} Усвяту, Кунью и Ловать. Но, несомненно, что эта дорога была очень отдаленная, и едва ли ее следует включать в состав великого пути. Она могла служить, как внутренний путь в Смоленском княжестве. Если мы рассмотрим карту на пространстве между рр. Днепром и Ловатью, то, кажется нам, мы найдем путь, действительно проведенный самой природой в виде целого ряда озер, соединяющихся между собою речками или протоками ²⁵. Не следует забывать при этом, что в отдаленные от нас времена все они были несравненно многоводнее. Вот в каком направлении представляется нам эта дорога. Она шла от Смоленска Днепром; затем в р. Вопь, оттуда в р. Вотрю, волок, один из притоков Ельши, р. Ельша, Межа, озеро Путное, З. Двина, озера Малое и Большое Мошны, р. Торопа, озера Либинское и Яссы, озеро Желино, озера Бойно, озеро Лучанское, Видбино, Заболотье, три озера безыменных, волок в р. Полу, впадающую с правой стороны в Ловать ²⁶. Это почти непрерывная водная сеть, равную которой мы едва ли найдем где–либо в другом месте. Невозможно допустить, чтобы путь на Новгород В. из Смоленской земли шел только чрез р. Касплю. В таком случае город Смоленск оставался бы в стороне от этого главного торгового пути. В этом случае и г. Торопец не теряет своего торгового значения: путь шел все-таки через него. Таким образом мы предполагаем два направления. Одно — только что нами указанное, другое мы видели раньше. Именно, оставляя р. Обшу в стороне, эта дорога могла идти чрез Днепр, Вотрю, волоком в один из притоков р. Ельши, в Межу, а затем р. Двина, р. Жижца, оз. Жижек, волок р. Усвята, Кунья и Ловать.

Но в таком случае г. Торопец совершенно остается в стороне. Поэтому возможно, что из З. Двины путь шел по р. Торопе до верховьев, а далее по тому направлению, какое мы только что указали ²⁷. {10} Посмотрим теперь, нельзя ли определить путь на восток от Смоленска. Немного выше мы видели, что с верховьев Днепра мог быть волок к одному из левых притоков р. Вазузы, впадающей в Волгу около Зубцова. Что путь от Смоленска на восток шел именно по Вазузе, бесповоротно доказывается событиями 1216 г.: князь Владимир с смольнянами соединился с Мстиславом, шед-{11}шим, из Новгорода В., на берегу р. Вазузы ²⁸. Это была дорога к Волге, а по ней далее на восток, но был путь и прямее. Он шел сначала по Днепру от Смоленска до Дорогобужа, а далее через реки Вязму, Жижалу, Ворю и Колочу ²⁹. Этот путь самый ближайший на восток по Москве реке, Оке и Волге, но представляет и некоторые неудобства вследствие того, что пересекает реки, а нейдет вдоль их; поэтому, нам кажется, держались и другого направления, указанного природой и почти параллельного только что начерченному, именно по Днепру почти до верховья, по одному из {12} его правых небольших притоков в один из левых р. Вазузы, по Вазузе, по Гжати, по Олешне, волок, в Москву реку. Несомненно, движение происходило от Смоленска также чрез Днепр, р. Вопь, волоком в Обшу, волоком в Осугу, в Вазузу и затем или в Волгу, или в Гжать ³⁰.

Таким образом, речные системы Волги, Днепра, Ильменя, были соединены в самой Смоленской земле. Точно также центр ее был связан речными путями с областью реки Десны. Мы видим походы смоленских князей в Черниговскую землю. Главным образом они направлялись в область Десны, князья же черниговские при столкновениях с Смоленском постоянно стремятся или к верховьям той же реки, или к берегам р. Угры. Такое направление походов обусловливалось естественными путями сообщения, проходящими в этой местности. Не говоря уже о том, что Сож своим истоком близко подходит к Днепру, а одним из левых своих притоков, именно Хмарой, сближается с р. Стряной, правым притоком Десны, что впадающий в него слева же Осетр вытекает также вблизи последней ³¹, мы видим кроме того, что из Днепра {13} можно было войти в р. Ужу и волоком перетащиться в Десну. Затем, один из незначительных левых притоков Днепра ниже Дорогобужа волоком соединяется с одной из речек, впадающих справа в Угру, которая, в свою очередь, чрез Демену соединяется с Шуйцей, правым притоком Снопоти, впадающей в Десну, и с Болвой, принадлежащей также к системе последней реки. Из Угры в Болву можно одинаково проехать и чрез Городченку, волок и р. Ужать. Река Ока, в которою Угра вливается, соединяется с нею еще чрез Жиздру, Брынь и Ресу, а с другой стороны она связана с Вязьмой через Жижалу или с Гжатью через Ворю ³². Мы видели уже, что Двинская система чрез р. Касплю соединяется с Днепром. Левые притоки последнего, Дрють и Березина, несут свои воды уже параллельно главной реке. Березина своими истоками очень близка к правым притокам З. Двины и таким образом представляет из себя самую удобную и кратчайшую дорогу из Подвинья в Поднепровье. Водоразделы между Березиной и Дрютью и между последней и Днепром изрезаны поперечными реками, что давало возможность сообщения из Смоленской земли прямой дорогой в землю Полоцкую, а вместе с тем ими пользовались для проведения поперечных укрепленных линий. Из этих рек я укажу лишь на Лахву (приток Днепра) и Вабичь (приток Дрюти), и на Ослик, Клеву и Брусяту (притоки Березины). Была дорога и сухопутная, и очень прямая. Она шла от города Орши прямо на запад ³³. В 1128 году {14} Ростислав из Смоленска шел к Дрютску, по всей вероятности, именно этой дорогой, а Всеволод Ольгович на Стрежев двигался по Днепру, а затем по Березине до Борисова ³⁴.

Таким образом, мы обозрели главные особенности обширной страны, ставшей ареной деятельности интересующего нас племени кривичей. Мы видим тут все условия для развития обширной колонизации во все стороны и обширных торговых связей, но вместе с тем мы не находим никаких естественных препятствий для встречного движения других племен, для точного определения границ. На водоразделах, там, где перепутываются речные системы, мы должны ожидать появление чересполосицы владений, вместе с этим путаницу правовых отношений и закладку политических столкновений, определявших историческую судьбу Смоленской земли с самых первых моментов ее возникновения. Нет никакой возможности сказать, где начинался, или, по крайней мере, где кончался тот или иной водный путь; между тем главные из них с неудержимой силой тянули к себе население; тут возникают те же явления, с какими мы встречаемся на водоразделах, и определяют заранее характер политических отношений страны. Естественные удобства для колонизации во все стороны и со всех сторон, несомненно должны были породить столкновения на самой территории Смоленской земли различных народностей, определить этнографический состав ее населения. Эти же самые условия не давали никакой возможности сохранять чистых племенных типов: мы должны ожидать здесь этнографическую ассимиляцию в самых широких размерах. Вот выводы, к которым приводит географический обзор Смоленской земли. Мы увидим, что они стоят в полном соответствии с другими фактами, к рассмотрению которых мы теперь и приступаем.

Археологические данные, хотя и немногочисленные, добытые путем раскопок на территории Кривицкой земли, или сохранившиеся на поверхности почвы, наводят на мысль, что славянское племя кривичей, явившись в этой стране, застало ее уже занятой каким-то {15} иноплеменным населением. Чем далее, тем более археология накопляет фактов для определения народности отыскиваемых древностей. В отношении некоторых из открываемых раскопками предметов можно сказать почти с полной достоверностью о месте их происхождения, но однако же далеко не о всех и не в каждом данном случае. Для решения же вопроса о племени, обитавшем в исследуемой местности, эти вещевые показания не могут служить прочным основанием. Достаточно сказать, что присутствие предметов того или иного типа на известной территории может быть результатом торговых сношений, иногда очень отдаленных. Гораздо больше имеют значения в определении национальности коренных обитателей особенности погребения, те характеристические черты отношения к усопшему, которые являлись следствием религиозных верований обитателей данной территории. В этом отношении археология достигла уже некоторых результатов, и было сделано несколько попыток группировки признаков, народности курганов ³⁵. Не можем не сказать, что эти попытки не представляют собою последнего слова археологии, которое будет произнесено, может быть, еще не скоро, когда весь, огромный уже, накопленный материал будет приведен в систематический порядок. Главное затруднение состоит в том, что мы не можем найти почти ни одного уголка на пространстве не только России, но и вообще всей Европы, где бы исторические данные не указывали нам или на преемственную смену народностей, или на их смешение. В частности, в отношении России, мнение о необходимости предполагать чистые похоронные типы в древнейших центрах поселений русско-славянских племен, как указывает наша летопись, имеет, некоторое основание, хотя нельзя отрицать и того, что в первобытной чистоте мы должны искать погребальных обрядов на европейской прародине славян-{16}ского племени, в Прикарпатье ³⁶. Действительно, мы находим иногда на той или иной, более или менее обширной территории, десятки курганов с определенным, ясно выраженным характером. Летописец, описывая нравы русских славян в дохристианскую эпоху, рассказывает, что они, „егда кто умираше в них, творяху тризну велию и потом, склад громаду дров велию, полагаху мертвеца и сожигаху, и по сем собравше кости, вкладаху в суд (сосуд) и поставляху на распутии на столпе, и в курганы сыпаху, иже творят вятичи и ныне, и кривичи ³⁷“... Таким образом, мы должны считать за несомненный факт, что у кривичей совершался обряд сожжения покойников, с поставлением погребальных урн в курганах, на перекрестке дорог ³⁸. Но, как оказывается из несомненных фактов, у русских славян существовал не один только обряд сожжения, но и простого погребения с насыпкой курганов, как мы это увидим далее. Что же касается племени кривичей, то данные археологии стоят с известием летописца в полном соответствии. Достаточно сказать, что из разрытых во время одной экскурсии и в различных уездах Смоленской губернии 91 курганов 50 заключали в себе обряд сожжения и только в 15 оказалось погребение ³⁹. Постараемся нарисовать этот преобладающий похоронный тип. Как можно думать на основании имеющегося в нашем распоряжении материала, кривичи устраивали костер, иногда огромных размеров, и клали на него покойника с предметами домашнего обихода, украшениями, а также и с оружием. Затем костер зажигался; когда он сгорал, поверх его насыпали курган, причем землю брали тут же, вокруг кострища. Но такой способ похорон был менее распространен, чем другой. Приготовив покой-{17}ника к похоронам, устраивали костер, сжигали покойника без вещей, а затем собирали пепел в горшок и переносили его на другое место, иногда тут же рядом с кострищем. Начинали насыпать курган. Когда насыпь была поднята до известной высоты, на нее ставили погребальную урну, клали около нее вещи, а оружие, как копье, меч, втыкали около нее. Затем сверху доканчивали насыпку кургана. Впрочем, иногда погребальные урны ставились не в средине кургана, а на твердой земле, и даже на подложенных под них камнях ⁴⁰. Если мы теперь обратимся к карте, то область распространения этого обряда трупосожжения, его господства, будет простираться по верхнему течению Днепра, до р. Вопи приблизительно до г. Ржевы, на р. Волге, затем к югу от Днепра до верховьев р. Десны, или лучше, до г. Ельны, откуда граница по косой линии к Днепру; затем на правой стороне Днепра определить область его распространения нельзя, хотя по берегу самой реки он всецело господствует ⁴¹. Этот похоронный тип сожжения, причем пепел собирается или не собирается в урны, не является однако же у славян единственным. Можно только утверждать одно, что там, где мы, на основании других данных, знаем о пребывании славян, могилы с погребальными урнами, среди других, должны быть признаны славянскими, при этом однако возможно, что могила будет сделана или только из земли, как мы видели сейчас у кривичей, как мы видим это у северян и в Мекленбурге ⁴², или из {18} камней, причем погребальные урны будут стоять в каменных ящиках и покрыты каменной плитой, как это мы находим в Польше и Моравии ⁴³.

Но оказывается, как мы сказали раньше, что у славян был обряд похорон, состоявший из простого погребения с незначительным различием в подробностях, не составляющим существенной важности. И вот лишь только мы зайдем за г. Ельну, вступим в область верхнего течения Десны и р. Сожа, как тотчас попадаем на территорию какого-то племени, у которого преобладающим, если не единственным, типом похорон является погребение. Так, во время одной только большой археологической экскурсии в области реки Днепра и Сожи, Дрюти (нижнее течение), Остра и Беседи оказалось около 66 ²/₃% курганов с типом погребения и только 33 ¹/₃% с трупосожжением ⁴⁴. Самое погребение совершалось таким образом. Покойника клали или прямо на грунт, или в ямы, глубиной ¹/₂—1¹/₂ аршина. Иногда устраивали деревянный сруб и труп полагали в него. Тут же устраивался костер, на котором, может быть, приносилась жертва, хотя мы склонны также думать, что причина устройства этих костров вблизи лежащего покойника заключалась в веровании в очистительную и предохранительную силу огня. На это указывает, по нашему мнению, тот факт, что не только зажигали около покойника такой костер, но и клали затем труп на потухшие угли. Рядом с покойником клали, как при трупосожжении, разные вещи и ставили горшки с пищей, остатками сожженных животных. Затем все это засыпалось землей, воздвигался курган ⁴⁵. Находимые в курганах арабские мо-{19}неты XI в. ⁴⁶ указывают нам на племя, хоронившее таким образом своих покойников. В XI и XII вв., по известию летописи, между Днепром и Сожем жили радимичи ⁴⁷. Простое погребение мы находим также и у дреговичей ⁴⁸, и у древлян ⁴⁹. Если мы перейдем теперь к северу от Днепра, в область озера Ильменя, территорию ильменских славян, в Псковскую и Полоцкую земли, по обеим сторонам р. Двины, то есть, в области тех же кривичей, мы находим трупосожжение, как преобладающий тип похорон, причем урны встречаются в курганах чаще, тем кострище ⁵⁰. Таким образом, при обрядах погребения или сожжения, у русских славян курган насыпался просто из земли, причем, для нашего вопроса не имеет значения, какая для этого бралась земля: песок, мергель, чернозем и т. д. Нам важно констатировать лишь одно, что восточные славяне другого материала, кроме земли, для сооружения могил-курганов не употребляли. Из приведенных нами фактов оказывается, что и в земле кривичей и радимичей, при господствующем обряде, встречаются случаи, и сравнительно довольно многочисленные, когда над покойником совершен был обряд иной, простого погребения (у кривичей), и сожжения (у ра-{20}димичей и дреговичей) ⁵¹. Мало этого. В области верховьев рек З. Двины, Волги и Днепра мы также находим курганы с погребальным обрядом ⁵². Из 28 курганов, разрытых на пространстве между Днепром, Вопью, и г. Ельней, всего только один оказался заключающим в себе обряд погребения ⁵³. Но по правую сторону Днепра, по верховьям З. Двины, наоборот, такой тип открыт во время одной экскурсии в 18 курганах. Стало быть, приходится думать, что на территории смоленских кривичей, по левую сторону Днепра, был похоронен случайно иноплеменник. Но далее является уже не случайность, а обнаруживается пребывание какого-то населения, которое следовало при похоронах обряду погребения. Затем, если мы обратимся к земле радимичей, то должны будем, кажется, признать, что обряд сожжения или принадлежал колонистам северянам, или явился у наших радимичей под северянским влиянием, потому что курганы такого типа расположены в южной части области радимичей, по берегам рр. Беседи, Сожа и Днепра, то есть, в соседстве земли Северян ⁵⁴, и только один случай трупосожжения мы находим между рр. Дрютью и Днепром (на высоте Дрютеск-Копысь) ⁵⁵, что может быть объяснено совершенно случайным погребением кривича, или, пожалуй вернее, распространением кривицкой колонизации по верхнему течению р. Дрюти. Нахождение курганов с погребением у верховьев Днепра, Волги и З. Двины заставляет предполагать существование этого похоронного типа и у кривичей. Действительно, факт простого погребения с насыпкой земляных курганов мы находим в области З. Двины, в области древних полочан и ильменских славян. Такие курганы мы на-{21}ходим на берегах р. Волхова, около старой Ладоги ⁵⁶, в Витебской и Минской губерниях ⁵⁷.

Но рядом с этими памятниками славянской древности на обширной территории кривицкого племени мы замечаем несколько таких, которые отличаются своею особенностью, такими оригинальными чертами, которые резко отличаются от присущих могилам славянским. Начнем наш обзор с левого берега З. Двины. По берегам рек Начи и Уллы, впадающих в З. Двину, тянется множество курганов, обложенных камнями ⁵⁸. Около г. Логойска существуют они также в большом количестве ⁵⁹. На р. Березине, около г. Борисова и далее на запад от этой реки встречаются могилы с каменными сводами над покойником, или пепел от сожжения покрыт большим камнем. Подобные же могилы есть и на берегах р. Бобра, впадающего в р. Березину ⁶⁰. Вообще к югу от З. Двины попадаются еще гробницы внутри земли без всякой насыпи над ее поверхностью. Иногда они обозначаются небольшой продолговатой фигурой из положенных камней или рядом камней вокруг на пространстве гробницы, а в головах стоит большой камень; иногда они покрыты большим камнем или плитой. Что касается внутренности гробницы, то она представляет из себя четырехугольный ящик, продолговатый, из плоских больших камней или плит, вымощенный на дне камнем и покрытый одной или несколькими каменными плитами ⁶¹. Если мы теперь перейдем на северный берег З. Двины, то и там наткнемся на подобные же факты. В Витебской и Псковской губерниях существуют могилы, имеющие внутри камни или каменные камеры, покрытые сверху каменной же {22} плитою ⁶². Иногда куча пепла покрыта только плитой ⁶³. По берегам р. Ловати встречается особый тип могил, носящих в народе название „жальников“. Все эти курганы без исключения обложены по основанию рядом, а иногда и двумя рядами камней; внутри гробница состоит из груды камней, покрытых одним большим камнем в форме плиты. Эта постройка, по словам производившего раскопки, близко подходит к друидическому дольмену ⁶⁴. Снаружи характеристическою чертою являются правильные фигуры, по большей части, в виде кругов, прямоугольников или квадратов, сделанные из валунов, или из огромных, торчмя стоящих, каменных плит. Иногда внутри, по бокам ямы, стоят две такие же плиты, причем величина их достигает до 3 арш. в вышину и до 2 арш. ширины ⁶⁵. Таким образом, мы можем рассматривать указанные нами памятники как виды одного рода, так как отличительным признаком их является присутствие камней, каменных плит, внутри или снаружи могилы. Как мы видели, большой сравнительно материал, добытый при исследовании могил славянских, не дает нам этих характеристических особенностей, а потому приходится искать их в другом месте. Прежде всего аналогические только что описанным явления мы находим на юге России. Так в Уманском уезде Киевской губернии существуют могилы, обставленные валунами довольно значительной величины, которые составляли круг ⁶⁶. Точно также в Александровском уезде Екатеринославской губернии некоторые могилы по окружности основания, а иные и по всей поверхности, обложены камнем ⁶⁷. Оставляем вопрос о народности этих курганов, как не входящий в наши цели, но не можем не указать на сходство некоторых из них {23} с сибирскими, о чем говорилось археологами не раз ⁶⁸. Если эти похоронные памятники далеко лежат от территории кривичей, то в замене их мы укажем такие же и в местностях, ближайших к кривицкой области. В Бежецком уезде Тверской губернии мы находим круги торчмя стоящих камней, а иногда и сами курганы расположены в виде кругов, или встречаются целые кладбища, на которых в большом количестве стоят большие одиночные камни в наклоненном положении ⁶⁹. Поднимаясь далее на север, этого рода памятники располагаются по реке Луге и ее притоку Ордежу. И здесь они являются в виде могил, обложенных камнями по основанию, причем иногда стоят камни торчмя на самих могилах ⁷⁰. Тут мы попадаем уже в область финно-угрских племен. С особенной силой выступает этот тип могил в области финского племени воти, входившей в состав Вотской пятины В. Новгорода. Курганы воти обложены гранитными валунами; внутри могил также оказываются камни, причем покойник или прислонялся в сидячем положении к одному из камней, или последний служил ему изголовьем ⁷¹. Другие финские племена, ливы и эсты, точно также обкладывали могилы камнями, или обозначали их фигурами из мелких камней на поверхности земли, причем иногда внутри устраивались камеры из плит ⁷². В Финляндии сохранились предания о перво-{24}бытном населении, чуди, которой приписываются могилы, построенные из камней ⁷³. Таковы показания археологические местностей, соседних с территорией кривичей. Те же факты мы найдем и далее, а особенно выдающимся является известный Ананьинский могильник в области древнего Болгарского царства: те же каменные плиты внутри, обкладка камнями снаружи ⁷⁴. Очень близко к перечисленным памятникам стоят могилы Сибири. Мы найдем там и огромной величины плиты, поставленные в наклонном положении на могилах в виде монументов, и могилы, обставленные торчмя стоящими камнями; видим там каменные плиты внутри самих курганов ⁷⁵.

Мы не решаемся из приведенных фактов делать вывод о племенной принадлежности могил с камнями, но нам кажется возможным вывести из них лишь одно заключение, что на территории кривичей, взятой во всем ее объеме, существовало в разные эпохи не одноплеменное население, а было разнородное, и если мы припишем одни признаки похорон славянам, то другие придется отнести насчет какого-то чуждого им племени ⁷⁶. {25}

Несомненно, что до появления в Европе ариев эта часть света {26} была уже занята каким-то населением, которому приписываются некоторыми учеными каменные орудия, находимые на всей европей-{27}ской территории вообще и в частности в почве России ⁷⁷. В настоящее время все более и более устанавливается мнение, что таким первобытным населением была одна из ветвей урало-алт-{28}ского племени, именно ветвь чудская ⁷⁸. К такому выводу привело развившееся в широких размерах и притом глубокое изучение урало-алтайских и, как ветви их, финских языков. Прародиной чудского племени считается область у Алтайских гор и к северо-востоку от них по равнинам Сибири ⁷⁹. Мало-помалу чудское племя распространилось на огромные пространства и колонизировало Европу. Распространение его уже на европейской территории и интересно для нас, главным образом, со стороны вопроса о первобытном населении Кривицкой области. Несомненно, что все пространство по среднему течению р. Волги, на восток от нее до Уральских гор, на северо-восток и север до Ледовитого океана и Белого моря, оба берега Финского залива и берега Балтийского моря заняты были угро-финским племенем. Как известно, к нему принадлежат частью еще существующие, частью исчезнувшие народцы: меря, весь, мурома, ливы, эсты, куры, финны в Финляндии, мордва, черемисы, корелы, зыряне, вотяки ⁸⁰.

Природа страны представляла все удобства для обширного распространения этого племени во все стороны, и, действительно, в {29} доисторические времена мы видим существование финских поселений в таких местностях, где в историческую эпоху живут уже чуждые им арии.

Черноморские степи России некогда заняты были, как известно, скифами. Вопрос о племенной принадлежности этого народа решался различным образом. То видели в них монголов, то ариев; но раздавались голоса и в пользу их финнизма ⁸¹. Нам кажется, можно признать лишь одно, что, судя по имеющимся историческим и лингвистическим данным, скифы, как и принимается теперь, есть термин географический, а не этнографический, и что в числе народов, скрывающихся под этим именем, были и финского происхождения. Таким образом приходится допустить распространение угро-финского племени далеко на юг. Но не одно только это соображение приводит нас к такому заключению. В настоящее время на скифов устанавливается новый взгляд. Изучение дошедших до нас скифских слов и эпиграфического материала, заключающегося в надписях, открытых в развалинах черноморских греческих колоний,— заставляет видеть в скифах народ арийского в широком смысле, и эранского или иранского происхождения в тесном значении, т. е., родственный, если не тождественный, с осетинами, и теперь живущими на Кавказе ⁸². Оказывается, что угро-финны подверг-{30}лись в доисторические времена сильному иранскому влиянию, что доказывается присутствием осетинских корней и целых слов в yrpo-финских языках ⁸³. Мы не знаем, как далеко на север простирались скифско-эранские поселения; но можно, кажется, сказать, что угро-финское население спускалось далеко на юг, даже в нынешнюю Малороссию ⁸⁴.

Прежде чем следить далее за распространением его по Европе, нам необходимо сказать несколько слов по поводу одного весьма важного при решении подобных вопросов материала, именно топографической номенклатуры. Несомненно, пользование этим материалом с историко-географическими целями весьма опасно, и не раз уже приводило исследователей к шатким выводам, но все зависит от того, для решения какого вопроса мы воспользуемся топографической номенклатурой. Применяли пользование ею для определения этнографических границ славянских земель путем подыскивания созвучных названий. Такой способ исследования не может, конечно, не привести иногда к неправильным заключениям. Так, наших кривичей мы можем отыскать и на территории Греции ⁸⁵. Географических названий с корнем „крив“ мы найдем много и в области племени северян. Такие урочища, как Кривое озеро, Кривой рог, Кривичи, Кривка и т. д. могут ли указывать на границы распространения племени кривичей? Мы не знаем, какие причины создали такое имя для данного урочища; не есть ли данное имя простой {31} выразитель главного признака данной местности? В силу родственности русско-славянских племен, каждое из них могло давать урочищам тождественные названия. Но отсюда еще не следует, что топографическая номенклатура совсем не может ничего дать исследователю. Она может сослужить важную службу, если мы пожелаем определить этнографическое распространение двух неродственных племен и направление их колонизации. В этом случае, соображения, относительно пользования подобным материалом, высказанные очень давно Надеждиным, кажутся нам вполне основательными ⁸⁶. Не нужно доискиваться, что собственно значит каждое название; довольно, если определится его происхождение, если откроется, какому языку принадлежит оно. Мы думаем, что главное значение в топографической номенклатуре имеют названия урочищ, т. е. гор, рек, озер, а не населенных местностей, так как судьба последних крайне изменчива, их существование и исчезновение с лица земли стоит в зависимости от множества случайностей, а между тем далеко не всегда новое поселение получает имя прежнего, хотя бы жители его были и старые. Но и новые пришельцы не изменили старых названий у природных урочищ. В этом случае наблюдается, действительно, важное явление. „На всем лесном севере России, за реками и озерами, новгородские славяне до наших дней сохранили их первоначальные чужеземные имена, объяснимые только языком народов финского или чудского племени. Исключения так ничтожны, что славянам не удалось дать своих имен не только крупным рекам и озерам, но даже и мелким речкам притокам, запрятанным в самых глухих лесных трущобах. Обстоятельство это настолько существенно важно, что именами этих урочищ и в настоящее время можно определить грани земель, занятых финскими племенами, и выделить те земли, на которых славянские племена были и первыми пришельцами, и коренными жильцами“ ⁸⁷. {32}

Признавалось и раньше, что центральная Россия была некогда занята угро-финскими ⁸⁸ поселениями, но оказывается, что следы этого племени сохранились в топографической номенклатуре и гораздо южнее. Так некоторые реки южной России носят имена созвучные с номенклатурой северо-восточных областей ⁸⁹. В топографических названиях далее Курской губернии можно найти некоторые, объясняющиеся из угро-финских языков, не говоря уже о губернии Черниговской ⁹⁰.

Если мы теперь обратимся к западу, то увидим факты, указывающие на еще более широкое распространение угро-финского племени. Так в языках датском, франкском, иберийском и баскском находят заимствования из языков финских ⁹¹. В свою очередь финны взяли много слов у готов ⁹². В топографической номенклатуре Германии, Италии и Франции находят следы пребывания там финнов в доисторическую эпоху ⁹³. {33}

Если мы обратим теперь внимание на географическое положение Кривицкой области, то окажется, что она лежит в средине этого обширного пространства, на котором, как мы видели тотчас, является основание предположить расселение угро-финского племени в доисторические времена, а потому нельзя допустить, чтобы территория, лежащая на самом важном колонизационном пути, на соединении Волжской и Днепровской систем, осталась почему-то обойденной, не захваченной этим первобытным расселением. И действительно, мы имеем данные, дающие возможность отвечать на этот вопрос утвердительно.

Считается несомненным, что бóльшая часть рек с окончаниями на ва, га, ма, ра, са, ша и за носят имена угро-финские, изменившиеся в устах позднейших славянских колонистов и потерявшие всякий смысл, или переделанные для осмысления на славянский лад ⁹⁴. Никто не сомневается, что земли по реке Москве, Клязме, Угре, Жиздре и Оке принадлежали угро-финским племенам; но вместе с ними идут: Икша, Шоша, Руза, Пахра, Протва; подвигаясь на юг и юго-запад мы найдем реки с именами: Пюмень, Мордвеза, Тюмень, Мышега, Клютома, Нугра, Таруса, Болва, Витьма, Вехра (Вахра), Удога, Езва и даже самый „Сож“ едва ли объясним из языка славянского. Если от Москвы реки мы двинемся прямо на запад, то попадаем к верховьям Днепра, а перейдя последний, достигнем до двинского бассейна. Это — местности, где, по сказанию летописи, находилось ядро кривицкого населения. Между тем и здесь угро-финны оставили следы своего пребывания в топографической номенклатуре. На этом пространстве от востока к западу мы находим имена: Желонга, Берега ⁹⁵, Исма, Рема, Вазуза, Костра, Сежа, Осуга, Вязма, Осма, Воп(ь), Вопец ⁹⁶, Надва, Обша, Ельма, Сапша; затем или реки, или поселения: Полга, Толва, Сига ⁹⁷. Перейдя затем к верховьям Волги, мы и тут {34} найдем то же самое. Во-первых, самое имя „Волга“ должно быть, как кажется, причислено к категории только что перечисленных. Тут же оказываются по обе стороны Волги: Симога, Серема, Цна, Емша, Тюдьма, Сорога, Млинога, Ажева. Приходится и верховье Поволжья считать областью угро-финскою и удалить с нее кривичей, как первоначальных насельников. Третий пункт, верховье р. З. Двины, точно также не может остаться за кривичами. Уже имя „Двина“ — не славянского происхождения ⁹⁸. Кроме вышеуказанных имен: Обша, Сопша, Елша, на пространстве между З. Двиной, Торопой и Ловатью мы находим: Дапшо, Перетва, Комша, Ока, Олио, Але, Насва. Даже новгородская р. Шелонь носила некогда другое название: Сухона ⁹⁹. Если мы направимся теперь вдоль течения Двины, по ее северному берегу, то встретим имена: Ижма, Оша, Спастерей, Лосма, Перевза, Олола, Каруза, Иса, Оршо. Нам остается перейти на левый берег З. Двины и на правый берег Днепра. Казалось бы, что тут мы должны попасть на территорию, чуждую по своей топографической номенклатуре всякому финнизму. Действительно, редко, в виде единичных случаев, но тем не менее и здесь попадаются аналогические имена. Встречаются Цна, Волма, Олса, Жижма и Вижва. Приводя эти факты из топографической номенклатуры, мы думаем, что воспользовались далеко не всеми, предоставляя в полности собрать их знатокам угро-финских языков, но предполагаем, что и приведенных данных достаточно для обоснования той мысли, что в отдаленнейшие эпохи славянское племя вообще не занимало той обширной территории, назначаемой для его европейской прародины, которой может быть признано лишь Прикарпатье в тесном объеме; тем более мы не можем признать за исконные области кривичей ни верхнего Подвинья, ни Поднепровья: нам приходится отодвинуть это племя далеко на юго-запад и исходным пунктом колонизации считать северо-восточные отроги Карпатских гор ¹⁰⁰. {35}

Позволим себе теперь остановиться на одном соображении, которое в ряду с другими получает, по нашему мнению, некоторое значение. У финнов западных существует для русских два имени: Venöa и Kriev, Русская земля называется Venöama и Krievma ¹⁰¹. Обыкновенно народ называет своих соседей по имени ближайшего к нему их племени или колена. Каким образом здесь мы находим двойное название для одного и того же народа? Можно дать такое объяснение, что „Venöäa“ явилось при первом столкновении финнов с ильменскими славянами, а потом было перенесено на всех русских славян; что затем, когда приблизились к финнам кривичи, первые, ознакомившись с последними, усвоили их племенное имя, которое и перенесли затем на всех восточных славян. Но, как мы увидим далее, ильменские славяне те же кривичи и, судя по народным преданиям, также называли себя в древности последним именем. Кроме того, раз установившееся для славян имя Venöa должно было удержаться как первое, ранее укоренившееся, или получить частное значение, а мы видим, что и оно, и имя Kriev имеют значение общего. Это соображение не теряет своей силы даже и в том случае, если мы предположим, что имя Venöa получило свое начало при знакомстве финнов с славянами балтийскими. Мы имеем указание, что имя Venedi, из которого, конечно, и произошло Venöa, долго держалось на юге. В письме хазарского кагана Иосифа, писанном около 960 года к испанскому министру финансов Хосдаи Ибн-Шапруту, славяне названы ве-{36}нентер или ванантар. Последнее, несомненно, есть измененное Veneti, вариант Venedi ¹⁰². В VI в. еще вся масса славян носила это имя, хотя и разбивалась уже на два больших колена: Sclavi и Antes, как об этом говорит Иорнанд ¹⁰³. Трудно предположить, чтобы имя „Veneti“ дошло до Хазарии длинным путем с берегов Балтийского моря через Поволжье. Естественнее допустить, что оно за все время от Иорнанда до Иосифа не исчезло и не принадлежало исключительно славянам балтийским. Необходимо обратить внимание еще и на следующий факт. Латыши и вообще литовцы, знают для русских только одно имя Kreews, т. е. кривич ¹⁰⁴. У них нет, насколько нам известно, никакого намека на имя Venedi или Veneti. Чем объяснить это явление? Перечисляя народы, покоренные Германрихом, Иорнанд между прочим упоминает мерю, мордву, чудь и др. ¹⁰⁵ Сомнительно, чтобы власть готского короля простиралась так далеко на север, в область среднего течения р. Волги и нижней Оки. Едва ли не следует здесь видеть указание на факт обитания угро-финских племен гораздо южнее, что стояло бы в прямом соответствии со всеми вышеприведенными фактами. Имя Venoa для русских славян может вести свое начало у финнов с того отдаленного времени, когда они соседили на юго-западе нынешней России с славянским племенем еще до окончательного раздробления его на отдельные колена. Имя Kriev указывает на момент этого распадения и на ближайшие затем отношения, по большей части враждебные, к передовому русско-славянскому племени, кривичам, шедшим в авангарде колонизации. Тот факт, что у литов-{37}ских племен для русских славян, есть одно только имя Kreews, доказывает только, что в отдаленнейшую эпоху, когда русские славяне группировались у Прикарпатья, они были отделены друг от друга угро-финскими поселениями, а затем столкнулись уже во время разлива русско-славянской колонизации, во главе которой шли кривичи. О движении литовского племени мы будем говорить несколько ниже.

В настоящее время нам не приходится останавливаться долго на описании колонизационного движения угро-финского племени. Мы отметим здесь лишь те факты, которые имеют ближайшее отношение к интересующему нас вопросу. В начале мы замечаем поступательное движение угро-финнов на запад. Так племя емь из Заволочья постепенно придвигается и занимает нынешнюю Финляндию. Есть основательное предположение, что весь и емь составляли лишь колена одного племени, причем весь обитала значительно западнее, чем живут в настоящее время остатки этого племени под названием Vepsa ¹⁰⁶. Несомненно также, что в языке мордвы сохранилось много литовских слов, а самый язык близко стоит к западно-финским, что указывает на пребывание этого народа гораздо западнее, чем в настоящее время ¹⁰⁷. По всей вероятности, также и ливы в отдаленнейшую эпоху занимали весь правый берег З. Двины, что видно из их преданий и из топографической номенклатуры ¹⁰⁸. Весьма возможно также, что поселения корси были расположены в позднейшей Новгородской области и занимали ее {38} юго-восточную часть ¹⁰⁹. В сопоставлении с раньше приведенными фактами эти данные говорят также в пользу заключения, что вся та территория, на которой в историческую эпоху мы видим действующими кривичей, была занята угро-финскими народами.

Наша летопись, при перечислении инородческих племен, указывает и на отдельные народцы литовского племени. Так мы находим литву, зимеголу, летголу ¹¹⁰, причем они помещаются на тех местах, где находятся в настоящее время. Но есть основания думать, что правый берег З. Двины никогда им не принадлежал. Это доказывается существованием топографических названий угро-финского происхождения, во множестве сохранившихся в указанных местностях. В преданиях ливов мы встречаем намек на насильственное подчинение, на вытеснение их с мест прежних поселений латышами. Среди латышского населения сохранился почти до последнего времени остаток этого первобытного ливского населения в виде кревингов ¹¹¹. Таким образом литовское племя в доисторические времена начало колонизационное движение по берегу З. Двины. Как угро-финны подвигались с востока на запад, так литовское племя, благодаря тем же условиям местности, направило свою колонизацию на восток. К несчастию, в нашем распоряжении нет уже теперь того материала, который послужил при определении распространения племен угро-финских. Топографическая номенклатура наших западных областей до сих пор с этой стороны совершенно не подвергалась разработке. Раньше нам приходилось приводить археологические данные, указывающие на пребывание в доисторическое время на правой стороне Днепра, в области кривичей, какого-то инородного населения, чуждого позднейшим колонистам, славянам. Может быть, в числе этих оригинальных памятников некоторые должны быть приписаны литовскому племени, но мы не решаемся ничего сказать утвердительно, не чувствуя себя достаточно компетентными в подобных вопросах ¹¹². Су-{39}ществуют мнения о распространении литовского племени в отдаленнейшие эпохи до берегов р. Припяти на юг ¹¹³. Что касается расселения его на восток, то тут могут до некоторой степени помочь косвенные указания. Замечено, как сказано выше, что в языках угро-финнов сказывается сильно влияние на них литовского языка ¹¹⁴, притом на такие отдаленно живущие племена, как мордва. Если по языку последняя принадлежит к западным финнам и, следовательно, некогда обитала ближе к западу, то с другой стороны, можно предположить также и проникновение литовского племени на левую сторону Днепра, распространение его поселений и в восточном направлении гораздо далее, чем мы это видим в настоящее время. Наша древнейшая летопись сообщает, между прочим странный на первый взгляд факт о существовании по берегам р. Протвы какого-то народца, носившего имя голядь. Эти известия крайне отрывочны. В 1058 году „победи Изяслав Голядь“, а в 1147 году „шед Святослав и взя люди Голядь, верх Поротве“ ¹¹⁵. При перечислении литовских народцев Дюсбург, древнейший прусский летописец, упоминает землю Galindia и народ Galinditae ¹¹⁶. Упоминание об этом народе мы встречаем в очень отдаленную эпоху. Император Валузиан, в III ст. по Р. X., носит прозвище: финский, галиндийский, венедский (Φίννικος, Γαλίνδικος, Ου;’ένδικος) ¹¹⁷. Голядь, голяди, Galindia и Galindi так близки друг к другу, что едва ли возможно видеть здесь простое созвучие, и весьма возможно, что в лице голяди пред нами является обрывок литовского племени, забравшийся чересчур далеко в своем колонизационном движении на восток и отрезанный затем от главной массы движением племени славянского ¹¹⁸. {40}

С вопросом о расселении литовского племени тесно связан другой — об образовании белорусского наречия. Несомненно, тут связываются влияние местности, историческая судьба племени кривичей, радимичей и отчасти вятичей, но нельзя отрицать также и влияния междуплеменных отношений в доисторическую эпоху. Оригинальные особенности наречия появляются в областях Полоцкой, Смоленской, Новгородской и Псковской еще в такое время, когда ни о каком политическом влиянии Литвы не может быть речи. Укажем хотя бы на торговый договор 1229 года, в котором уже ясно слышны звуковые особенности белорусского языка ¹¹⁹. Оказывается, что потомки кривичей на среднем Поволжьи говорят впоследствии на великорусском наречии, а по З. Двине, по правому, а отчасти и по левому берегу Днепра — на белорусском. То же самое, хотя в меньшей степени, случилось с вятичами. Так самая западная часть Орловской губернии, именно часть Брянского уезда Орловской губернии,— говорит по-белорусски, и поселения жителей, объясняющихся на этом, диалекте, тянутся спорадически по Мглинскому и Суражскому уездам, до пределов Малороссии ¹²⁰. Чем объяснить этот факт, что одно и то же племя, кривичей, говорившее некогда, конечно, на одном наречии, является затем объясняющимся на двух различных диалектах? Единственное объяснение, какое, по нашему мнению, здесь возможно, заключается в том, что две половины одного и того же племени, кривичей, вятичей, все равно, попали в доисторическую эпоху под разные этнографические влияния, которые и оказали различные действия на музыкальную, звуковую сторону их языка. Насколько мы знакомы с наречиями великорусским, белорусским и малорусским — различие их состоит не столько в обилии {41} особенных слов, а в звуках, в музыкальном отношении. Несомненно, эти звуковые особенности в значительной степени обязаны смешению разнородных племенных элементов в доисторическое время, взаимному чисто музыкальному влиянию одного языка на другой. Если мы присмотримся к географическому распространению наречий, то не можем не заметить интересного факта. Великорусское наречие господствует во всех тех областях, где в доисторическое время констатируются угро-финские поселения. Точно также там, где распространен язык белорусский, мы можем предполагать в доисторическую эпоху распространение литовского племени. После сказанного нами, конечно, сам собой является вопрос: каким образом мы представляем себе ход славянской колонизации? К этому вопросу мы теперь и приступаем.

В настоящее время не подлежит сомнению, что европейской прародиной славянского племени было Прикарпатье ¹²¹. Из этого центра началось движение славянской колонизации во все стороны в виде радиусов. Я уже говорил выше, что расселение в стране, покрытой сплошными первобытными лесами и болотами, должно было совершаться по берегам рек, большая часть которых имеет приподнятые берега. От Прикарпатья расходятся в разном направлении реки. Достаточно указать Вислу, З. Буг, Припять, Днестр. Их-то берега, а потом и берега их притоков, служили путями для колонизационного движения. Та часть славянского племени, которая в историческое время является под именами угличей и тиверцев по берегам Черного моря, спустилась туда по побережью Днестра. Является вопрос, каким образом колонизировались области по Днепру, Зап. Двине и Десне? Если где, то в этом именно вопросе археология может оказать значительную услугу. Замечено, что по берегам р. Припяти существовали два похоронные типа, {42} причем дреговицкий тип присутствует, к югу от упомянутой реки. Точно также к северу от ней является смешение похоронных типов. Важно при этом то обстоятельство, что дреговицкий тип, спорадический на юге, является преобладающим на северном берегу р. Припяти. Затем, в углу, образуемом реками Днепром, Припятью и Березиною, на территории весьма не обширной, мы находим смешение погребальных типов, из которых один несомненно дреговицкого происхождения ¹²², что касается другого типа, то едва ли не придется признать его кривицким. Мы указывали уже раньше, что по берегам реки Беседи, Сожа и Днепра, в южной части области Радимичей, встречается похоронный тип сожжения, и сделали предположение, что это есть результат северянского влияния на радимичей; но этому факту может быть дано и другое объяснение. Мы решаемся высказать предположение, что это смешение погребальных типов по берегам р. Припяти, в углу между рр. Припятью, Березиной и Днепром, в углу между Сожем, Беседью и Днепром, есть результат колонизационного движения русско-славянских племен из Прикарпатья. Весьма возможно, что распадение на отдельные племенные единицы произошло еще на прародине славянского племени, что предполагается и по отношению ариев ¹²³. Тогда же могли усвоиться этим отдельным коленам особые названия по случайным обстоятельствам, особенно по характеру местности, которую занимало то или иное колено. Домыслы нашего старого летописца о том, что поляне прозвались так потому, что жили в полях, а древляне — потому, что жили в лесах ¹²⁴, конечно, не могут иметь значения уже хотя бы потому, что и поляне попали на новых местах своего обитания в такие же первобытные леса, как и древляне, и последние, как и первые, занимались земледелием, так и потому, что он отказывается дать объяснение для других имен, как кривичи, северяне, дулебы, тиверцы, угличи ¹²⁵. Тайна {43} этих названий кроется, несомненно, в обстоятельствах жизни русско-славянских племен еще в Прикарпатье. Колонизацию свою русские славяне начали, уже распавшись на отдельные племена. Не может быть сомнения в том, что племена, занимающие в историческое время более отдаленные местности к северо-востоку и северу, двигались впереди других. Таким образом, в северо-восточном направлении первыми колонизаторами являются кривичи, в восточном направлении северяне. За ними следуют по порядку поляне, древляне: но раньше последних двинулись дреговичи, которые были вытеснены с южного берега р. Припяти древлянами; часть древлянского племени перешагнула и на северную сторону Припяти. Этим объясняется незначительное количество случаев похорон дреговичей на южной стороне этой реки и смешение погребальных типов в углу между Припятью, Березиной и Днепром. Дреговичи в своем движении натолкнулись в этом месте на более ранних колонистов кривицкого племени и вытеснили их отсюда за р. Днепр, вернее же, движение кривичей направилось по течению Березины и правых притоков Припяти, затем по берегам левых притоков З. Двины, пока не достигло последней. Тут для кривицкого племени открывалась дорога на запад по берегам З. Двины, на север чрез правые притоки последней, которые приводили кривичей к системе р. Великой и Волхова: на восток З. Двина вела их в область р. Днепра. Этим движением кривицкого племени и постепенным вытеснением его дреговичами и объясняется, по нашему мнению, нахождение к югу от З. Двины могил с кривицким похоронным типом сожжения: таким именно ходом колонизации объясняется та спорность границ между Полоцкой и Киевской землями, какую мы наблюдаем в историческую эпоху. Дреговицкая земля не образовала отдельного обособленного политического целого, а причислялось к Киевскому княжеству: в силу этого киевские князья постоянно претендуют на Минск, так как он, вероятнее всего, лежал еще на дреговицкой территории ¹²⁶. Но на него изъявляют свои права и князья земли Полоцкой, князья кривицкие, и в силу именно того обстоятельства, что на левой стороне З. Двины криви-{44}чам удалось закрепить за собою некоторые пункты, как остатки от некогда бывшего заселения ими области к югу от З. Двины. Таким только образом, кажется нам, примиряются друг с другом и известие летописи о расселении дреговичей от р. Припяти до З. Двины ¹²⁷, подкрепляемое археологическими данными ¹²⁸, и факт существования кривицкого похоронного типа к югу от упомянутой реки ¹²⁹, и причисление Минска к числу городов кривицких ¹³⁰.

Несомненно также что ильменские славяне представляют собою не более, как часть великого кривицкого племени. Характер местности представлял все удобства для обширной колонизации на север: верхние и правые притоки З. Двины переплетаются с реками областей Псковской и Новгородской; естественных преград нет никаких. Что новгородцы носили имя „словене“ и удержали это имя навсегда,— этот факт объясняется просто тем, что они, как передовые колонисты кривичей, столкнувшись на север от З. Двины с сплошным населением финского племени, назвав это население чудью, в отличие от него именовали себя словене, оставаясь в то же время кривичами. Память об этом имени долго жила в народных преданиях Новгородской области, хотя, конечно, в искаженном виде ¹³¹. Мы раньше видели, что похоронный тип, наблюдаемый в курганах области Ильменской и Смоленской, один и тот же — это преобладающее сожжение ¹³². Кроме того, мы находим прямое указание, что славянское население Псковской области представляет собою кривичей. Так одна из летописей, рассказывая о призвании варягов и о занятии Трувором Изборска, добавляет: „а то ныне пригородок псковский, а тогда был в Кривичех больший город ¹³³“, {45} но в одно и то же время этот город носил название Словенска, а ключи, протекающие подле него, — Словенских ключей ¹³⁴. Как след колонизации кривичей с верховьев З. Двины в область Ильменя долго сохранялось для Торопца другое имя „Кривич“ или „Кривитебск“ ¹³⁵.

С верховьев З. Двины не трудно было перешагнуть в область верхнего течения Днепра. Что колонизация кривицкого племени шла именно в таком направлении с запада на восток, к этому приводит еще и следующее соображение. Прежде всего обращает на себя внимание известие летописца в рассказе о расселении русско-славянских племен. „А другая (славяне) сели на Полоте, иже и полочане. От них же и кривичи, иже седят на верх Волгы, и на верх Двины, и на верх Днепра, их же и город есть Смоленск: ту бо седять кривичи ¹³⁶. Далее при перечислении русско-славянских племен находит объяснение, что „и в Полотьске кривичи“ ¹³⁷. Таким образом, полочане являются такими же кривичами, как и славяне смоленские. Мало этого. В этом летописном рассказе ясно указывается и самое направление колонизации кривичей с берега З. Двины к верховьям, как ее, так и рек Волги и Днепра. Древнейшими поселениями кривичей приходится признать двинские, полоцкие, а самый Смоленск, появившийся еще в доисторические времена, представляет из себя город кривицких колонистов, пригород полоцкий. Сообщение летописца о том, что у кривичей — главный город Смоленск, не имеет значения, так как явилось в конце XI или в XII в., когда Смоленск, действительно, или начи-{46}нает играть, или уже играет политическую роль. Но такого значения первоначально он не имел. Достаточно повнимательнее приглядеться к другим летописным известиям, чтобы убедиться в этом вполне. Скомкав в одно факты различных эпох, наш летописец не сумел окончательно стереть в них давней исторической действительности. Летопись в известной легенде о призвании варягов, делая участниками его и кривичей, ясно указывает, что это были кривичи Полоцка ¹³⁸. Никакого упоминания о кривичах смоленских нет. Это указание стоит в полном соответствии с другим, где рассказывается о взятии Олегом Смоленска. Князь взял с собой, в числе других ополчений, и кривичей. Выходит, что он вел кривичей на кривичей. Стало быть те, которые находились в войске Олега, были полочане. Смоленск без всякого сопротивления сдается и принимает княжеских посадников ¹³⁹. Не было еще распадения Кривицкой земли на отдельные политически обособленные единицы, и пригород мирно следует примеру своей метрополии. Обратим внимание на договор Олега с греками. Мы видим, что князь требует дани на города: Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любечь ¹⁴⁰. В походе на Царьград участвовали и кривичи, и вот на главный город их, на старый Полоцк, как на представителя земли, и берется дань. О Смоленске не может быть и речи, как не имевшем еще политического значения. Нам как бы противоречит упоминание о Смоленске у Константина Багрянородного. Но в том месте, где мы находим известие об этом городе, трактуется исключительно о торговых сношениях, причем намечены и города, лежащие на великом водном пути. В Византии был известен путь через Новгород В., а о дороге чрез З. Двину они совершенно не знали, в силу чего у ученого императора не упомянут Полоцк ¹⁴¹. Другое дело скандинавы. Они прекрасно ознакомились с {47} обоими путями и чрез Волхов и чрез З. Двину. При существовании несомненных торговых сношений, этих витязей, предлагавших свои боевые услуги тому, кто больше даст, интересовали более политические отношения посещаемых ими стран. В их рассказах поэтому фигурируют имена местностей, имевших политическое значение. Оказывается, что в скандинавских сагах древнейшего происхождения нет упоминания о Смоленске, но зато как важный политический центр фигурирует Полоцк. Скандинавы знают Киев: он, по всей вероятности, с отдаленнейших времен известен у них под именем Днепра-города; они знают Новгород, говорят о Полоцке, но им не известен Смоленск, который появляется лишь в позднейших скандинавских литературных произведениях. Проезжая из Балтийского моря в Черное через З. Двину в Днепр, или из Финского залива — чрез Неву, Ладожское озеро, Волхов, Ильмень, Ловать, Пола и т. д., или чрез Ловать, Кунья—Двина, Ельша, Ватря, Днепр,— скандинавы или были вблизи Смоленска, или шли мимо последнего и должны были знать его. Были кроме того и случаи, чисто политического характера, когда Смоленск мог быть упомянут, если бы играл хоть какую-нибудь политическую роль ¹⁴². {48}

Перешедши в область р. Днепра и Волги, кривицкое племя колонизировало огромные пространства, расселяясь далее и далее на восток. Оно перешло к системе реки Вазузы с Гжатью, оттуда перешагнуло на берега реки Москвы и колонизировало территорию, вошедшую затем в состав земли Суздальской. Что колонизация на среднее Поволжье шла с востока, лучшим доказательством служит то обстоятельство, что в состав Смоленской земли входили области по р. Исконе и Исме и даже переходили за них к востоку.

Раздавались мнения, что кривичи не представляют из себя славянского племени или, по крайней мере, являются смешением славянского элемента с литовским, причем самое имя „кривичи“ готовы были производить от „криве“, как назывался верховный жрец у литовцев ¹⁴³. Это мнение возникло во-первых потому, что летопись в своем перечислении славянских племен не упоминает кривичей, ¹⁴⁴ а во-вторых вследствие сильно сказывающегося на последних литовского влияния со стороны языка и некоторых черт быта. Но летопись раньше очень ясно говорить, что кривичи и полочане {49} одно и то же племя ¹⁴⁵, а пропуск имени кривичей при перечислении русско-славянских племен вполне понятен: летописец выразил здесь только сохранившийся еще в его времена взгляд, что полочане есть главная часть племени, а стало быть не было нужды, назвав полочан, упоминать и кривичей. Это главенство полочан подтверждается, как мы только что говорили, и другими соображениями. Лингвистическое влияние литовского племени на кривичей едва ли подлежит сомнению. По этому вопросу мы только что высказали свое мнение. Теперь, когда нам известен ход кривицкой колонизации, мы можем представить себе ее движение в таком виде.

Финское племя, подвигавшееся с востока на запад, простершее некогда, как мы видели, свои поселения до карпатской прародины славян, было однако же немногочисленно около этих местностей, что доказывается немногочисленностью топографических названий к западу и спорадичностью памятников древности, какие могут быть приписаны угро-финским племенам. В очень отдаленные времена литовское племя распространилось далеко на восток, разрезало угро-финские поселения надвое и стерло те из них, которые находились к юго-западу от Днепра (в районе Днепр—Двина—Припять). Славянское племя теперь было на севере отделено от чудского. Затем началось колонизационное движение славян, во главе которых двигались кривичи. Они частью уничтожили, частью ассимилировали Литву на пространстве между Припятью, Двиной и Днепром, затем врезались между литовскими племенами у верховьев Днепра, раздвоили их, снова уничтожили или поглотили те из них, которые были отброшены к востоку, как напр. голядь. Но передовые ветви кривицкого племени неудержимо стремились все вперед и вперед на север, восток и северо-восток. Понятно, что те кривицкие поселения, которые ушли далее в указанных направлениях, подвергались литовскому влиянию менее, чем {50} оставшиеся на Двине и в Приднепровье, но зато эти передовые колонисты в своем дальнейшем движении столкнулись с сплошным, а не спорадически уже рассеянным угро-финским населением, и должны были уничтожить или ассимилировать его ¹⁴⁶. Вот почему мы имеем право предполагать, что Смоленская земля при самом выступлении своем на историческую сцену носила в себе уже начала раздвоения, что в двух половинах ее, западной и восточной, существовала даже в то время значительная разница в населении, явившаяся результатом взаимодействия разнородных этнографических элементов.

В то время, когда кривичи раскидывали свои поселения на огромные пространства с берегов З. Двины до Финского залива и среднего течения Волги, с юго-запада, территорию между р. Днепром и Сожем колонизировало другое славянское племя, радимичи. Границы его колонизации в северо-восточном направлении указываются археологией. Мы видели, что преобладающий тип похорон на пространстве, ограничиваемом указанными реками, есть погребение. К северу от г. Ельны мы замечаем резкую перемену: преобладающим является сожжение. Вот эту черту, от Ельни до Днепра на запад и до верховьев Десны на восток, можно считать границею между двумя племенами — кривичами и радимичами. Тут по верхнему течению Сожа и его притоков столкнулись они и, вследствие характера местности, должна была произойти чересполосица. Племя радимичей, насколько можно составить себе о нем понятие по летописным данным, не отличалось ни высоким культурным развитием, ни воинственностью. Оно довольно легко подчиняется власти киевских князей, а затем территория его дробится между тремя политическими центрами: Киевом, Смоленском и Черниговом ¹⁴⁷. Сравнительно невысокое культурное развитие радимичей объясняется географическим положением их территории, через которую не проходило ни одного из главных культурных путей той эпохи: р. Сож {51} является второстепенной дорогой, а Днепр принадлежал им той частью своего течения, которая не имеет главного значения в торговом отношении. Все-таки их культурное развитие мы называем низким лишь, по отношению к таковому же у кривичей, чрез область которых проходили, на территории которых связывались гигантские пути восточной и западной торговли. Кривичи должны были в очень отдаленное время перешагнуть с Днепра в область р. Сожа и его притоков. Судя по сохранившимся до сих пор народным преданиям, кривицкая колонизация не всегда носила здесь мирный характер, а скорее насильственный. На основании тех же преданий можно предположить, что кривичи проникли вглубь территории радимичей ¹⁴⁸. Как не встречало помех распространение кривицких поселений в области, ограничиваемой Днепром и Сожем, так беспрепятственно должны были подвигаться кривичи и в юго-восточном направлении в силу тех же условий местности, о которых мы говорили в начале нашего очерка. С берегов Днепра их поселения легко перешли к верховьям Десны и ее притоков, и реки Угры. Но в то же время сюда придвинулась колонизация северян. При отсутствии каких бы то ни было естественных границ, эти два противоположных потока должны были столкнуться. На основании результатов, добытых при изучении говоров великорусского наречия, можно предполагать, что среднее Поволжье ¹⁴⁹ заселилось с юга и составляло одну область с Муромом и Рязанью ¹⁵⁰, но не подлежит сомнению, что Муромо-Рязанская область была колонизована северянами ¹⁵¹, которых приходится считать, следовательно, и колонизаторами земли Суздальской. Вместе с {52} тем мы видели, что несомненно кривицкие поселения достигали до среднего течения р. Москвы и, конечно, благодаря условиям местности, должны быть подвигаться далее. Стало быть, в области Мери происходило столкновение кривицкого и северянского племени, начавшееся еще на берегах Десны, Оки и Угры.

Обзор населенных мест Смоленской земли в пору самого цветущего состояния ее еще более убедит нас во всем сказанном. Но прежде нам необходимо остановиться на одном из важнейших источников для историко-географического очерка интересующего нас княжества. Мы разумеем известную учредительную грамоту Ростислава Мстиславича Смоленской епископии. Она дает указания на значительное количество городов и волостей земли, но при этом ее показания в большей части случаев не повторяются в других имеющихся у нас источниках, так что определение местностей, указываемых ею, приходится делать только на основании ее же самой. Отсюда вытекает необходимость решить, что положил в основу княжеский дьяк при перечислении местностей, в каком порядке размещал он их? Не раз уже пытались нанести на карту смоленские города и волости, причем в основу полагалась мысль о географической их последовательности, но, к несчастью, такой строгой последовательности в нашей грамоте нет. К счастью, некоторые местности с большим или меньшим приближением могут быть прикреплены к известным пунктам. И вот, благодаря этому, мы видим, что княжеский дьяк переносится с одного конца земли в другой или перескакивает значительные пространства без всякого основания, если только мы признаем географическую последовательность в его перечислениях. Так напр. от Жидчичей, лежащих в области р. З. Двины, грамота вдруг переходит к Басее, волости, находящейся на левой стороне Днепра, к нынешней Могилевской губернии; от Путтина и Бениц, городов несомненно восточных, совершается скачок на запад к Дедичам и Копысю; сказав о залеской дани в Суздале, неожиданно дьяк переходит в центр княжества к Вержавску на р. Верже. Таким образом, княжеская канцелярия, перечисляя местности, с которых шла десятина на епископию, не руководствовалась их географическою связью, а чем-то иным. Выпишем названия находящихся в грамоте городов и волостей с обозначением получаемых с них княжес-{53}ких доходов. Вержавляне Великие — 1000 гр., Врочницы — 200 гр., Торопец — 400 гр., Жижец — 130 гр., Каспля — 100 гр., Хотшин — 200 гр., Жабачев — 200 гр., Вото.овичи — 100 гр., Шуйская — 80 гр., Дешняны — 30 гр., Ветская — 40 гр., Былев — 20 гр., Бортницы — 40 гр., Витрин — 30 гр., Жидчичи — 10 гр., Басея — 15 гр., Мирятичи — 10 гр., Добрятин — 30 гр., Добрачков — 20 гр., Бобровници — 10 гр., Дедогостичи — 10 гр., Заруб — 30 гр. Остановимся пока на этом. Вглядываясь внимательно, мы замечаем тут правильную периодичность в размещении доходов: 1000 гр., 200 гр.; затем доход берется больший — 400 гр.; спускается — 130 гр.,— 100 гр.; снова подымается 200 гр., 200 гр.; 100 гр., 80 гр., 30 гр.; опять возвышается — 40 гр., 20 гр.; снова увеличивается — 40 гр., 30 гр., 10 гр.; опять — 15 гр., 10 гр.; новый ряд — 30 гр., 20 гр., 10 гр.— Местности разбиваются на группы, и в каждой такой группе они размещаются по доходу в нисходящем порядке, и так перечислены они все. На основании этого мы можем сгруппировать города и волости Смоленской земли в такие отделы:

I

Вержавляне В.— 1000 гр. Врочницы — 200 гр.

III

Хотшин — 200 гр.

Жабачев— 200 гр.

Вото.овичи — 100 гр.

V

Ветская — 40 гр.

Былев — 20 гр.

VII

Басея — 15 гр.

Мирятичи — 10 гр.

IX.

Дедогостичи — 10 гр.

II

Торопец — 400 гр.

Жижец — 130 гр.

Каспля — 100 гр.

IV

Шуйская — 80 гр.

Демняны — 30 гр.

VI

Бортницы — 40 гр.

Витрин — 30 гр.

Жидчичи — 10 гр.

VIII.

Добрятин — 30 гр.

Добрачков — 20 гр.

Бобровницы — 10 гр.

X.

Заруб— 30 гр.

С этого места идет перечисление городов уже не групповое, а в {54} разбивку. Так обозначены: Ження Великая — 200 гр., Пацынь — 30 гр., Солодовницы — 20 гр. Несомненно снова вместе:

XI. XII.

Путтин — 2 гр. Дедичи — 22 гр.

Беницы — 2 гр. Копысь — более 12 гр.

Прупой — 10 гр.+Х

Кречют — 10 гр.

Отдельно стоят Лучин — неизвестно, сколько дохода, так как он колеблется, и Оболвь — также с изменяющимся доходом; далее — Искона — 40 гр ; город Вержавск — 10 гр., Лодейницы — 10 гр. Очевидно, в конце грамоты сгруппированы города и волости с колеблющимися доходами или разбросанные в различных местностях, которые в уме писавшего не соединялись никакой ассоциацией идей. Мы не останавливаемся на городах, перечисленных в третьей грамоте, так как они размещены без всякого порядка и почти все легко определяются. Теперь является другой вопрос: на каком основании наша грамота соединяет топографические названия в группы? Отчего, напр., канцелярия князя не перечислила сначала всех местностей, приносивших наибольший доход, затем средний, потом наименьший. Очевидно, местности каждой из вышеуказанных групп в отдельности чем-то связаны между собою. Следовательно, мы можем предположить, прежде всего, что каждая из групп лежит в какой-то определенной местности, то ест в той или иной части Смоленской земли, по той или иной реке или по одному и тому же водному пути, хотя бы в последнем случае они географически значительно были удалены друг от друга. Связи географической между отдельными группами может и не быть, и в то время как одна лежит на востоке (XI Путтин — Беницы), следующая непосредственно на западе (XII Дедичи, Копысь, Прупой); две рядом помещенные в грамоте группы (VII Басея — Мирятичи и VI Бортницы, Витрин, Жидчичи) — лежат одна (VII) на юге, другая (VI) — на севере. Если мы теперь в каждой из этих групп определим хоть одну местность, то этим самым приблизительно определится и положение всей группы. Спрашивается, на каком пространстве мы имеем право искать всех городов и волостей Смоленской земли? Не очерчивая пока ее границ, укажем только конечные ее пункты. {55}

Лишь только мы ступим на юг от озера Селигера, как тотчас попадаем в Смоленскую землю. Начало реки Волги есть конечный северный пункт ее ¹⁵². На юге последним городом Смоленского княжества был Зарой ¹⁵³, на р. Ипути, впадающей в Сож. Но особенно велико было протяжение Смоленской земли с востока на запад. Неоспоримо ей принадлежали берега реки Исмы, левого притока Протвы, и Пахры, впадающей в Москву, входившие в состав Можайской области ¹⁵⁴. На западе крайним пределом был город Жидчичи, на р. Чернейке, притоке Рудосвяты, впадающей в Касплю с левой стороны ¹⁵⁵. Таково действительное пространство Смо-{56}ленской земли, как политического целого, в период наибольшего могущества этого княжества, что совпадает с XII и XIII веками. Далее, с XIV ст., это обширное государство начинает урезываться, терять большие куски своей территории, пока наконец к началу XIV века не уменьшается до объема нынешней Смоленской губернии ¹⁵⁶. На очерченном обширном пространстве мы и должны отыскивать населенные местности, города и волости Смоленской земли. Центром земли, ее политическою главою, являлся город Смоленск. В новейшее время он был расположен уже на правом, возвышенном берегу Днепра, но в древнейшее время главная часть города лежала на левой, низменной стороне, что доказывается нахождением там развалин церквей и монастырей. Еще Герберштейн, проезжавший чрез Смоленск в XVI ст., указывал на этот факт. Положение города было выбрано кривицкими колонистами весьма удачно: он лежал в центре двух великих водных путей. Волок из Днепра в Касплю начинался почти у Смоленска, а едущий в Новгород В. или в Поволжье, должен был посетить его неизбежно. Город расположен был среди дремучих лесов; к низменной части города примыкали обширные болота, и только детинец возвышался на нагорной стороне. В нем красовалась церковь Успения Божией Матери, кафедральная церковь княжества, духовный центр всей земли. Но еще в очень отдаленное время городские поселения группировались и на горах в детинце и вокруг него. Город разделялся на гору и Подолье, и замечательно, как и Новгород В., на концы, из которых случайно сохранились до нас имена двух — {57} Пятницкого и Крылошовского. Последний, по всей вероятности, лежал на восточной стороне города, по рекам Рачове и Рачовке. Вероятно, центрами этих концов были церкви, как напр. св. Параскевы-Пятницы в Пятницком конце. Предполагают также существование Ильинского конца с церковью св. Пророка Илии; он лежал, может быть, по речке Ильинке. Около города, в низменной местности, на берегу Днепра, при впадении речки Смядыни, находился знаменитый Смядынский монастырь в честь св. мучеников Бориса и Глеба; развалины его сохранились и по настоящее время ¹⁵⁷. Мы еще будем говорить о выдающихся памятниках этого города несколько ниже.

На недальнем расстоянии от Смоленска размещались ближайшие к нему села, Ясенское и Дросенское, принадлежавшие епископской кафедре. К югу от города лежало Долгомостье, а почти рядом {58} с ним волость Погоновичи, в которой находился участок Моишинская земля, также отданная на содержание епископии. К северо-западу от Долгомостья, на левом берегу Днепра были села Нимикори, озера которых пожертвованы были церкви Святой Богородицы Смоленской. К югу же от Смоленска находился укрепленный городок Воищина, как его форпост ¹⁵⁸.

К юго-западу от Смоленска, к северу от Днепра, почти на его берегу, лежали Лодейницы при озере Купринском. Они стояли при начале передаточного пути из Днепра в Касплю и платили князю 10 гривен дани в год ¹⁵⁹. Далее по водному пути, на бере-{59}гах реки Каспли лежала Каспля, центр волости, платившая ежегодной дани 100 гривен. Эта значительная сумма платежа указывает на важное значение Каспли, стоявшей при начале западного водного пути ¹⁶⁰. К северо-западу от Каспли на р. Чернейке были Жидчичи, платившие 10 гр. годовой дани. Можете быть, жители этого поселения также принимали какое-нибудь участие в перегрузке и перевозке товаров, вообще тем или иным способом промышляли, благодаря близости к важному волоку ¹⁶¹. Поднимаясь далее на север по водному пути, мы достигаем Жижецкого озера, на котором стоял Жижец, вносивший в великокняжескую казну 130 гривен дани, бывший также центром волости. Значительность этого ежегодного взноса объясняется положением Жижца на великом водном пути, на котором он является первым после Торопца по своим торговым оборотам ¹⁶². Самым северным конечным пунктом на этой {60} главной торговой дороге в Смоленской земле был Торопец, плативший 400 гривен ежегодно. Мы уже говорили, что он в древности носил еще название Кривитебск. Можно предполагать, что в отдаленные времена город находился там, где существует, в полуверсте от него, городище на р. Торопе, с валом из насыпной земли, носящее имя Кривити или Кривитебск, вследствие чего и за новым городом удерживалось в предании старое название. Новый город был со всех сторон окружен водой: с одной стороны у него озеро Соломено, а с трех других — р. Торопа и речки Уклеинка и Смородинка. Река Торопа разделяется у города на два рукава и затем вливается в озеро Заликовье. Замечательно, что часть реки между городом, т. е. детинцем, и подгородием до озера Заликовья на пространстве версты не замерзает, а в самые сильные морозы покрывается льдом, всего дня на два, на три. По всей вероятности, в этой-то части реки и была гавань Торопца. Благодаря воде Торопец приобрел огромное значение в торговом отношении, но благодаря ей же ему грозила постоянная опасность. Так в 1337 году город подвергся сильному наводнению, „потоне“, по выражению летописи, что довершило бедствия от пожара, случившегося раньше. Кроме своей торговли, Торопец славился еще рыбными ловлями, столь значительными, что часть улова доставлялась великому князю Смоленскому, который нашел возможным десятину этой своей части еще пожертвовать епископской кафедре ¹⁶³. {61}

Главная часть города Смоленска лежала на левой стороне Днепра, где, по всей вероятности, находился и княжеский дворец, в котором писалась уставная грамота. Вот почему, переходя к волости „Бортницы“, княжеский писец выражается: „на оной стороне“. Этот городок вносил в казну князя 40 гривен дани, величина которой обусловливалась близостью Бортниц к торговому пути через реку Вотрю (Днепр—Вотря—Елша—З. Двина—Кунья—Ловать). В таком же положении был и Витрин, плативший 30 гривен ¹⁶⁴.

Эти два поселения переносят нас к великому водному пути (Днепр—Вотря—Пола—Ловать). От Смоленска он шел по Днепру, переходил в р. Вопь, затем достигал устья реки Вотри. Тут, в важном пункте, где начиналась переправа товаров и людей чрез ряд передаточных речек и озер в р. Елшу, а через нее в Западн. Двину, в этом важном пункте лежали Воторовичи ¹⁶⁵. {62} Они платили 100 гривен, что стояло в связи с их важным торговым значением. Далее на этом пути, на берегу р. Ельши стоял город Лучин. Остается неизвестным, сколько он платил полюдья, что касается мыта и пошлин с корчем, то тут количество взноса должно было изменяться по обстоятельствам ¹⁶⁶.

Перейдем теперь на север. Между р. З. Двиной в верхнем ее течении и р. Торопой, при озере Песно, мы предполагаем местонахождение Врочниц. Врочницы ежегодно вносили в княжескую казну 200 гривен. Мы видели, что верховья Волги принадлежали Смоленской земле, таким образом в руках смоленских кривичей оказывается начало великого восточного пути. По нашему мнению, тут, у начала Волги, находились два значительных в торговом отношении пункта Смоленской земли, Хотшин и Жабачев, вносившие князю по 200 гривен ежегодной дани. Хотшин лежал на Волге, а Жабачев у озера Сабро ¹⁶⁷. Далее вверх по течению {63} Волги лежала Ржевка, укрепленный пункт, закрывавший верховья волжского пути со стороны Суздальской земли. Как можно предположить, он всегда тянул к Торопцу. По крайней мере в XIII ст. Ржевка принадлежала торопецкому князю Мстиславу, и в летописи является как „городец Мстиславль“. Теперь это город Ржев ¹⁶⁸.

Перейдем теперь снова на Днепр и двинемся вверх по его течению от устья р. Вопи. Тут мы встретим на берегу Днепра прежде всего Сверковы Луки. Это был центр волости, отданной, как кажется, в собственность епископской кафедре. По дороге на восток, Сверковы Луки являлись станцией между Дорогобужем и Смоленском. В этой волости находилось где-то и озеро Колодарское, бывшее во владении Смоленской епископии ¹⁶⁹. Почти на равном расстоянии от Сверковых Лук и Дорогобужа лежал Жуиград, небольшой городок, нечто вроде форпоста Дорогобужа ¹⁷⁰. Сам Дорого-{64}буж, всегда хорошо укрепленный город, служил оплотом Смоленска с востока, вследствие чего великие князья Смоленские старались всегда держать его в своих руках. Проехав Дорогобуж и поднявшись еще вверх по Днепру, мы приходим к весьма важному пункту в торговом отношении. По берегам реки Вержи, впадающей в Днепр с левой стороны, лежали девять погостов, Вержавляне Великие, с своим центром, городом Вержавском. Вержавляне Великие вносили в княжескую казну ежегодно 1000 гривен дани, которая, впрочем, могла колебаться, а сам город их Вержавск платил 30 гривен. Высокое материальное благосостояние погостов обусловливалось их положением в узле путей на север с верховьев Днепра в Обшу и на восток в Вазузу ¹⁷¹.

Течение р. Обши, в которую переходил водный путь с верховьев Днепра, закреплялось за Смоленской землей городом Белым. {65} По преданию, он был основан первоначально верст на 30 выше, при устье р. Белой, от которой и получил свое имя. Назывался он также и Богородичен. Город был окружен дремучими лесами и очень хорошо укреплен. Его глубокую древность доказывают рассыпанные в окрестностях курганы ¹⁷².

В Суздальскую землю из Смоленской существовало, как мы видели выше, две дороги: одна через Вазузу (Вазуза—Волга), другая через Вязьму (Вязьма—Жижала—Воря—Колоча). Между двумя реками, Днепром и Вазузой, на одном из незначительных притоков первого, надо предполагать местонахождение Солодовничей, вносивших в княжескую казну 20 гривен ¹⁷³. На реке Вязьме стоял важный в торговом и политическом отношении город Вязьма. Несомненно, это один из древнейших городов Смоленской земли. В XI ст. он уже существовал, имел несколько церквей, монастыри. В политических событиях земли Вязьма начинает принимать участие в XIV столетии. Возникновением своим на этом месте он, без всякого сомнения, обязан важности этого пункта в торговом отношении: тут, как мы видели, происходила нагрузка товаров с востока для отправки их вниз по Днепру. Вязьма всегда была сильно укреплена ¹⁷⁴. {66}

На водоразделе между рр. Вазузой и ее притоком Гжатью стоял, как нам кажется, Былев. Он платил князю 20 гривен дани, из которых епископ получал десятину ¹⁷⁵.

К юго-востоку от Былева на речке Дедовке, стояли Дедогостичи, вносившие князю 10 гривен ежегодной дани ¹⁷⁶.

Волоки между Вазузой и Окской системами, т. е. между верховьями рек Москвы и Протвы, были закреплены целым рядом поселений. Тут стояли Болонеск, Ветца и Вышнее Глинско, со своими волостями. Ветская волость упоминается еще в уставной грамоте Ростислава, в XII в., когда она вносила князю ежегодной дани 40 гривен. Болонеск лежал, как надо думать, при устье реки Оболони, впадающей в Гжать, и Вышнее Глинско у самых верховьев р. Москвы ¹⁷⁷. {67}

Далее, вниз по течению Москвы, был расположен Тушков, а к востоку от него, по реке Исконе, впадающей с левой стороны {68} в Москву, была расположена область Искона, заключавшая в себе станы Искону, или Боянь, и Берестов ¹⁷⁸. {69}

Еще далее на восток, на водоразделе между реками Москвой и Ламой, было Загорье, принадлежавшее к волости Пневичам ¹⁷⁹.

По реке Колоче, впадающей в Москву, была расположена волость Колоча ¹⁸⁰. Южнее ее по берегам реки Протвы лежала волость Поротва ¹⁸¹, занимавшая, как кажется, лишь верхнее течение указанной речки, потому что среднее течение было занято другой волостью Вереей ¹⁸².

В р. Протву впадает с севера небольшая речка Корженка, а на ней стояла Коржань ¹⁸³, а на другом притоке Береге, была расположена волость Заберега ¹⁸⁴, прямо на юг от которой лежала волость Рудь по речке того же имени, впадающей также в Протву ¹⁸⁵. {70} К востоку от них мы находим волость Исмею по р. Исме, притоке Протвы с левой стороны ¹⁸⁶. На реке Руде, по всей вероятности, лежала и волость Гордошевичи. Далее на реке Протве следует, как кажется, искать Путына и Бениц ¹⁸⁷. Эти поселения были, как видно, не особенно значительны, так как вносили в казну князя ежегодно: Путтин — 4 гривны, а Беницы — дани 2 гривны да 4¹/₂ гривны пошлины с корчем. К югу от этих поселений лежали Бобровницы, платившие князю 10 гривен в год.

Направляясь к востоку, мы находим волости Числов и Сутов, {71} а прямо к югу от них, на реке Пахре, было расположено Добрятино, судя по ежегодной дани в 30 гривен, весьма важное поселение. Южнее, на р. Истье, находился Доброчков, мало уступавший Добрятину в количестве дани, которая равнялась 20 гривнам в год. К юв. от Доброчкова на р. Наре лежали Гремичи ¹⁸⁸. {72} Прямо к югу от Рудьской волости был смоленский город Медынь. Он стоит при впадении речки Тамышевки в р. Медынь. Сохранилось городище, древнее место города Медыни, или лучше, его детинца, так как пространство, занимаемое им, не особенно велико: всего 28 с. длины, 15 с. ширины, а ров, его окружающий, имеет 10 с. высоты. Этот город был потерян Смоленской землей лишь во второй половине XIV столетия. Может быть, недалеко от Медыни находился Тов ¹⁸⁹.

В центре этой восточной части Смоленской земли стоял на Москве реке город Можайск, утерянный смольнянами в 1303 году. Он лежит на возвышенной местности, почти при впадении р. Можайки в Москву. Вокруг него горы Богородицкая, Петровская, {73} Воскресенская, Брыкина. Древность этого города доказывается существованием около него курганов, сохранявшихся еще в XVII ст. С самого выступления своего на историческую сцену в XIII в. Можайск является уже городом сильно укрепленным. До сих пор сохранились остатки его значительных укреплений. Внутри города существовал древний храм, построенный из белого камня. Город считался под покровительством Святителя Николая. Св. Николай изображался с мечом в правой руке, „а в левой руке град Можаеск“. Мы не имеем сведений о торговле Можайска за древнейшее время, но судя по данным XVI и XVII веков, его торговые обороты были весьма значительны, и в этом, конечно, нет ничего удивительного, потому что он являлся главным звеном, передаточным пунктом в торговых сношениях Поволжья непосредственно с землею Смоленскою и далее на запад с областью З. Двины. Если верить одному официальному сообщению, до литовского разорения, т. е. до Смутного времени, Можайск имел 75 церквей. В конце XVI ст. мы находим в нем 15 торговых рядов ¹⁹⁰.

Мы обозрели восточную половину Смоленской земли, составлявшую Можайский удел ее. Вся она, с переходом Можайска к Москве в начале XIV ст., была потеряна смольнянами. Когда основан Можайск, мы не знаем, но, несомненно, он существовал раньше конца XIII ст., если в это время становится уже уделом. Является интересный вопрос: почему в Уставных грамотах Ростислава XII в. из всей восточной половины земли упоминается всего лишь область Искона, отчего нет Можайска, нет Медыни? Предполагать расширение Смоленской земли после XII ст. мы не можем, ибо знаем, {74} что еще с первой половины этого века идет напротив постоянное сужение смоленских владений в пользу Суздальской земли. По грамоте Ростислава выходит, будто весь позднейший Можайский удел представлял из себя незаселенную пустыню, только почему-то на северо-восточной окраине своей имевшую область Искону, платившую князю дань. Так не думал и Ростислав, так, конечно, не было и в действительности. Из грамот Ростислава видно только одно, что ни Медынь, ни Можайск в XII в. не были административным центром. Вместо этого существовало в восточной половине Смоленской земли несколько волостных центров, какими и являются: Искона, Ветская, Путтин, Беницы, Бобровницы, Доброчков, Добрятино. К ним тянули другие волости, которых в полном составе перечислять в грамоте не было нужды.

Если мы посмотрим на карту, то увидим, что еще в XII ст., как и в XIV, Смоленские владения занимают почти все среднее течение р. Москвы, охватывают его с севера (Пскова, Берестов, Загорье) и юга (Числов, Сутов, Добрятино, Доброчков). Это обстоятельство заставляет предполагать, что то место на среднем течении р. Москвы, где стоит город Москва, также входило в состав Смоленской земли. Известно, что г. Москва, т. е., раньше бывшее тут древнее поселение было укреплено Юрием Долгоруким ¹⁹¹. Это был со стороны Суздальских князей первый шаг к захвату всей восточной половины Смоленской земли, окончательно осуществившийся лишь в XIV ст. На этот первый захват и указывают слова уставной грамоты: „Суждали Залеская дань, аже воротить Гюрги, а что будет в ней, из того Святой Богородици десятина“ ¹⁹².

В число восточных городов Смоленской земли мы помещаем и Женню Великую, которая, судя по количеству получаемой с нее ежегодной дани в 200 гривен, должна была играть важную роль, и {75} мы, кажется, не ошибемся, если припишем ей значение административного центра той области, где потом центральным пунктом является Медынь, тем более, что и стоит она на р. Медынке ¹⁹³.

Непосредственным переходом с восточной в юго-западную часть Смоленской земли является течение р. Угры. Связывающим звеном между этими двумя половинами был город Холм, носивший еще прозвище Брагина. Он был совсем отдан епископии ¹⁹⁴. {76} К северу от среднего течения р. Угры находился смоленский город Ховрач ¹⁹⁵, а затем владения Смоленской земли переходили в область Десны. Там по верхнему течению Болвы лежала Оболвь. Взимавшаяся с нее гостинная дань указывает, что через нее проходила торговая дорога из Угри в Подесенье ¹⁹⁶. К западу от Оболви, по р. Шуйце была расположена волость Шуйская. Исток Шуйцы сближается с истоками р. Угры, вследствие чего тут, по всей вероятности, был волок, что и объясняется данью в 80 гривен, взимавшейся ежегодно с Шуйской в княжескую казну ¹⁹⁷.

Почти у самого верховья р. Десны находится город Ельна, а вниз по этой реке лежала волость Дешняны, платившая князю 30 гривен. По всей вероятности, город Ельна был центром этой волости ¹⁹⁸. Еще южнее, при слиянии речек Ботинки и Оси мы нахо-{77}дим волость Пацинь (Поцинь), с которого взималось 30 гривен дани, да гостинной дани неопределенное количество, смотря по торговому движению ¹⁹⁹.

К юго-западу от Пацыня надо искать, как кажется, города Изяславля ²⁰⁰.

На среднем течении р. Осетра был город Ростиславль, служивший центром отдельной волости. Впоследствии он носил имя Рославля. По всей вероятности, это поселение было укреплено Ростиславом, князем-основателем Смоленской епископии, отчего и получило свое название ²⁰¹. {78}

Почти при впадении р. Осетра в Сож мы полагаем местонахождение Дедич, поселения, игравшего не последнюю роль в торговле Смоленской земли. Так Дедичи уплачивали ежегодно гостинной дани 7 гривен, не считая 15 гривен дани постоянной ²⁰².

Самым крайним городом смоленским на юго-востоке был Зарой. Такими же пограничными городами надо признать Кричев и Прупой или Пропойск. Первый из них лежит при впадении речки Кричевки или Кривичанки в Сож. По народному преданию, Кричев в незапамятные времена носил имя Кривичев и был основан кривичами. До сих пор сохранились следы его укреплений, в виде городища, на правом, возвышенном берегу Сожа. Природная недоступность местности была еще усовершенствована руками человека: была сделана высокая насыпь и проведен ров, сообщающийся с рекой Сожем. По всей вероятности, на том месте, где некогда стоял Перун, на крутом берегу Сожа, возвышается церковь св. Пророка Илии. Как можно предполагать, Кричев тянул к Мстиславскому уделу. Пропойск расположен при слиянии Прони с Сожем. Он уплачивал князю постоянной дани 10 гривен, да неопределенный платеж с корчем; следы древних укреплений Пропойска почти изгладились ²⁰³. {79}

Возьмем теперь снова исходным пунктом центр земли, город Смоленск. Направляясь к югу, мы прежде всего должны остановиться на городе Красном. К юго-востоку от него не в дальнем расстоянии лежал город Василев, а на юго-запад Крупль. Все три выступают на историческую сцену еще в XII ст. ²⁰⁴. Прямо к югу от Красного и Крупля простиралась волость Молохва по реке того {80} же имени ²⁰⁵, а еще южнее, на р. Вехре стоял город Мстиславль. Он упоминается в Уставной грамоте Ростислава в конце первой половине XII века. Следы его укреплений — городище — сохранились до настоящего времени. Это городище имеет форму усеченного конуса огромных размеров; кругом глубокий и широкий овраг. На искусственной древней насыпи в древние времена существовала церковь Святого Пророка Илии. Эта насыпь и теперь носит название Девичьего или Девьяго городка, на котором до сих пор происходят весенние и летние игрища. Не трудно под именем Девьяго городка открыть скрывающийся Дивий городок, место священное: не даром тут явился в христианскую эпоху св. Илия, заменивший собой старого Перуна. Во второй половине XIV ст. Мстиславль был утерян смольнянами и перешел под власть Литвы ²⁰⁶.

К западу от города Красного находилась, как можно предполагать, по р. Мерее или Мирее, волость Мирятичи, вносившая 10 гривен дани. Непосредственно к югу лежала волость Басея по берегам р. Баси, впадающей в Проню. Басея платила в княжескую казну ежегодно 15 гривен ²⁰⁷. {81}

От города Пропойска граница Смоленской земли переходила к Днепру. По берегам последнего лежали смоленские города: Заруб, Копысь и Орша. Заруб в XII в. представлял из себя село, принадлежащее сестре князя Ростислава, Рогнеде. По всей вероятности, это было первое место остановки судов, входивших в Смоленскую землю по Днепру, чем и может объясняться значительная дань в 30 гривен, платимая ежегодно жителями Заруба. Следы его видны на берегу Днепра и до сих пор ²⁰⁸.

Копысь известен с первой четверти XII ст. Как видно из установной грамоты Ростислава, он был местом, где собирались пошлины с товаров, шедших вверх и вниз по Днепру: торговый сбор давал 4 гривны; перевоз чрез Днепр доставлял в княжескую казну также 4 гривны, да неопределенный доход шел с корчем, которые естественно процветали в этом торговом пункте ²⁰⁹. {82}

Орша или Ръша, как и Копысь, известна с 1116 года, когда была сделана попытка присоединить эти оба города к земле Полоцкой. Уже в то время Орша является сильно укрепленным городом: с одной стороны она была защищена Днепром, а с остальных деревянными укреплениями, состоявшими позже из острого частокола. Не нужно забывать, что Орша лежит почти на повороте Днепра от его верхнего течения к среднему и представляет собою ключ к Смоленску, замыкая собою его главный путь для сношений с югом ²¹⁰.

Село Заруб было не единственным смоленским владением на запад от Днепра. Так, мы находим на р. Березине, впадающей в Днепр с северо-запада, волость Рудскую, центром которой был город Рудня или Родня ²¹¹.

Нам остается еще указать два города на границах с землей Новгородской, именно: Клин и Дубровну. Первый лежал к северо-{83}западу от Жижца, между р. Куньей и Вскунцей, а второй — на реке Кунье, недалеко от впадения ее в Ловать ²¹².

Мы закончили историко-географический очерк Смоленской земли, политические границы которой в эпоху высшего ее могущества могут быть приблизительно проведены следующим образом. На западе Смоленская земля была отделена от земли Полоцкой течением реки Днепра, на берегу которого лежат Копысь и Орша. Затем от того места, где Днепр поворачивает на юго-запад, пограничная черта шла по сухому пути до верховьев реки Чернейки. Здесь мы видим город Рудню и на Чернейке Жидчичи. Затем граница идет по берегам р. Каспли, вероятно, до ее устья и поворачивает на северо-восток к верховьям реки Куньи, притока Ловати. Тут мы видим Клин и Дубровну. От последнего города черта может быть проведена к среднему течению р. Торопы, на которой передовым постом Смоленской земли является Торопец. Далее граница направлялась к верховьям Волги, где мы находим волости Хотшин и Жабачев. По всей вероятности, течение Волги отделяло далее Смоленскую землю от Новгородской, а там, где стояла Смоленская крепостца Ржева, сходились владения трех политических центров: Смоленска, Новгорода и Суздаля, так как Зубцов на Волге уже принадлежал князьям Суздальским ²¹³. Берега реки Вазузы в ее нижнем течении и затем отчасти течение р. Гжати служили раздельной чертой между землями Суздальской и Смоленской. Приблизительно от среднего течения Гжати граница резко поворачивала на восток и переходила к верховьям реки Ламы. Вероятно, где-то у среднего течения р. Москвы, но несомненно, восточнее одноименного ей города, она пересекала эту реку. Где {84} она заворачивала на юг, мы указать не можем, а с юго-восточной стороны ее направление определяется смоленскими волостями: Добрятиным, Доброчковым, т. е., пересекает рр. Пахорку и Пахру и доходит до нижнего течения р. Протвы, где обозначается местонахождением волости Бобровниц, и переходит к среднему течению Угры. Отсюда пограничная черта направляется на юго-запад к верховьям реки Болвы, где волость Оболвь является крайней, и затем, перерезав водораздел между Болвой и Шуйцей, достигает берегов р. Десны, где была расположена Смоленская волость Пацынь, за которым следует Изяславль, являющийся звеном, связывающим подесненские смоленские поселения с поселениями по берегам реки Ипути. Тут важным стратегическим пунктом является город Зарой, открывавший дорогу в Смоленскую землю. С верховьев Ипути граница переходила к берегам реки Вехры, где стояли города Кричев, Пропойск, а затем снова переходила к берегам реки Днепра.

В заключение обратим внимание еще на два-три факта, рисующие нам характер границ Смоленской земли. Оказывается, что с древних времен по берегам реки Волги происходила страшная путаница междуземельных отношений: одни и те же волости тянули к Смоленску, а дань давали ко Твери; другие наоборот; одна и та же волость платила дань и к Новгороду и к Москве, и к Литве, т. е., в древности опять-таки к Смоленску; одни и те же волости по суду неопределенно относятся то к Новгороду, то к Смоленску ²¹⁴. {85} Эти факты как нельзя более соответствуют тем географическим условиям, в которых стояла Смоленская земля, и на которые мы указывали выше. Таким образом, Смоленское княжество при выступлении своем на политическую сцену уже должно было стоять под влиянием трех весьма важных факторов 1) различия этнографического двух его половин — северо-восточной и юго-западной, 2) неопределенности границ и связанной с этим запутанности пограничных отношений и 3) неразрывной связи торговых путей земли с проходящими в соседних областях, что ставило ее в экономическую зависимость от соседей и вело к постоянным недоразумениям. Мы старались, насколько это было в наших силах, указать эти условия, как географические, так и находящиеся с ними в связи, этнографические, в которых пришлось действовать Смоленской земле с момента появления своего на исторической сцене. Как сказались они в ее исторической судьбе, об этом мы будем говорить в следующих главах. {86}