2. Часть вторая, содержащая некоторые разъяснения, позволяющие еще лучше понять суть проблемы

Можно, конечно, и английское слово «table (стол)» переводить на русский язык как «тейбл», а потом привыкнуть к этому самому «тейблу» и говорить уже так, как мы привыкли говорить «чай», «автомобиль» и многое другое, но вот только, спрашивается, зачем? Если уж обращаться к истории вопроса, то нетрудно обнаружить, что, например, у отечественных исследователей издавна считалось само собой разумеющимся не заниматься подсовыванием кàлек, перекладывая, тем самым, свою работу по пониманию значения слова на плечи людей, которые, по определению, знают еще меньше, а переводить на русский язык любой иностранный термин, поскольку он действительно необходим, и если уж вводить кальку, то делать это только в том одном-единственном случае, когда ничего другого придумать вовсе нельзя.

Сейчас, конечно, другое дело. Сейчас человеку, для которого перевод – не роскошь, не может не бросаться в глаза, что норму употребления новых слов очень часто задают люди, к проблематике перевода со всеми ее сложностями вовсе не подготовленные и оказавшиеся в контакте с новыми для себя словами просто в силу сложившихся обстоятельств. Поэтому проблема перевода для них чаще всего неподъемна (иногда, правда, складывается впечатление, что им просто лень заглянуть в словарь), и – что тоже очень важно – в силу тех же обстоятельств среди таких любителей кàлек оказались люди, контролирующие ресурсы внедрения иноязычных слов в русский язык (прежде всего - телевидение) и проталкивающие их в русский язык безапелляционно только потому, что им это надо, - а, тем самым, проблематика употребления иноязычных слов приобретает социологическое измерение, побуждающее повнимательнее посмотреть на то, что предполагает их употребление в действительности.

Возьмем, например, слово «гастарбайтер» (то есть кальку немецкого слова «Gastarbeiter»), которым стали, в основном, обозначать работающих в РФ иностранных рабочих из бывших советских республик Средней Азии. Обратим внимание, что, во-первых, это немецкое слово, обычный перевод которого – «иностранный рабочий, рабочий иммигрант»³, введено у нас как калька для употребления людьми, из которых подавляющее большинство немецкого языка не знает, но которые не могут не понять, что речь идет о людях, для обозначения которых в русском языке ни одного слова не нашлось. «Немцы», вот, например, - хоть это тоже не наши люди, но они всего-то лишь что-то вроде немых, а когда говорят «гастарбайтеры», то ведь какие-то нелюди получаются! И это о людях , которые еще сравнительно недавно были гражданами нашей, теперь уже бывшей страны! Так почему-то и хочется воскликнуть: «Автора, автора!», тем более что автора в самом деле что-то не видать.

Для полного освещения затронутых здесь вопросов размеры статьи явно недостаточны. Имея это в виду, нам удастся выделить здесь для анализа лишь некоторые слова-кальки, поскольку их употребление вызывает озабоченность.

Многие плохо представляют себе опорную роль научного анализа для построения правильных суждений. Чтобы было понятнее, о чем идет речь, возьмем широко распространенное понимание результата последних президентские выборы в США, поскольку на его примере легко показать, что в повседневной жизни множество людей, во-первых, легко принимают воздействие на себя со стороны за собственное мнение, которое к тому же, во-вторых, они еще отождествляют с знанием.

Недавно я спросил одну аспирантку, специализирующуюся по США: «Почему победил Барак Обама?», и она тут же, говоря как о деле ей хорошо известном, стала называть «причины его победы».

В их числе были более убедительные, чем у Джона Маккейна, предложения по выходу из кризиса; упор на поддержку низших и средних по уровню дохода трудовых слоев; ставка на молодежь, выводившая ее из состояния поколения, не участвующего в политике; привлечение к выборам множества тех, кто до этого в них не участвовал, и многое другое, в том числе поддержка кандидатуры Обамы ведущими органами печати, радио и телевидения; данные социологических опросов, на протяжении долгого времени почти единогласно говорившие о вероятной победе Обамы; эффективное использование командой Обамы Интернета с его социальными сетями и блогосферой.

Нетрудно обнаружить, что, во-первых, это же могут сказать многие из тех, кто следил за последней избирательной кампанией в США, и что, во-вторых, - для них это тоже будет представлять собой знание. Но дело в том, что, строго говоря, такие утверждения не являются знанием, когда можно было бы с полной уверенностью сказать, что дело обстояло именно так, а не иначе, или, иначе говоря, знание здесь если и присутствует, то в неполном, недостаточном виде, то есть в общем и целом перед нами здесь, опять же, не знание, а всего лишь мнение. Но, тем не менее, в-третьих, важно иметь в виду большую притягательную силу этих утверждений, что видно уже из того, что многих так и тянет с ними согласиться.

Дело здесь прежде всего в том, что в разговорах о том, почему на выборах победил Барак Обама, упомянутые аргументы должны очень часто встречаться уже потому, что они представляют собой воспроизведение утверждений, которые в последние месяцы предвыборной борьбы каждый день и по многу раз повторялись по телевидению и радио или на страницах прессы. Иначе говоря, приведенные выше рассуждения говорят прежде всего о большом и даже огромном влиянии масс-медиа, которые, работая в соответствии с правилом «Давать то, что хочет аудитория», преподносили свои сообщения таким образом, что содержащиеся в них аргументы стали множеством людей с легкостью выдаваться за свои собственные, побуждая исследователя вспомнить о, казалось бы, давно изжившей себя концепции всемогущества средств массовой коммуникации.

Можно, конечно, преклоняться перед силой воздействия прессы, но можно и вспомнить, что когда-то Ф. Рузвельт и Г. Трумэн победили на выборах вопреки ей, и что довольно убедительные сомнения высказываются даже по поводу ставших для многих хрестоматийным доказательством ведущей роли телевидения теледебатов между кандидатами на должность президента страны Р. Никсоном и Дж. Кеннеди. Уже эти примеры побуждают усомниться в приведенных выше аргументах, в том, что именно они действительно являются причинами результата последних американских выборов. Но, тем не менее, еще более важным является понимание того, что, при всей их привлекательности, они не обладают необходимой для знания доказательной силой.⁴

Отмечая, что приведенные выше аргументы в пользу победы Барака Обамы поставлялись, в основном, прессой, ни в коей мере, конечно, не следует принижать ее значение, понимая, что в прессе работают люди профессиональные, умные, знающие, да и вообще всякие, которые должны понимать, что всё, преподносимое ими, не должно отталкивать статистически значимую часть аудитории.

Но что же тогда делать тем, кто занимается производством знания и, тем не менее, тоже должен выходить на уровень массового сознания, хотя знание, как ни крути, к уровню массового сознания не сводится? Ведь производство знания не может не сталкивать ученого с проблемой коммуникации (коммуникации как связи и коммуникации как общения), поскольку продукт его труда - в первую очередь, конечно, для него самого - обладает доказанным и наглядным признаком всеобщности, что, соответственно, как бы само собой побуждает его сделать сведения об этом продукте достоянием всех.

Иначе говоря, в условиях стремительно возрастающего производства знаний представители научного сообщества испытывают всё большую внутреннюю стимуляцию выхода со своими достижениями (со всеми их плюсами и минусами) на уровень общепонятного как он представлен массовой коммуникацией с присущим ей языком и другими особенностями. И в этой связи можно увидеть, что ученый – это тоже человек, что он, как и прочие люди, подвержен давлению окружающей среды, в том числе как оно выступает в сообщениях средств массовой коммуникации и что он, как и они, способен отождествлять при этом мнение с знанием, хотя, в отличие от них, он должен стремиться при этом придать своим выводам наукообразную форму, как это происходит, например, в случае с противопоставлением таких изначально иноязычных понятий, как «СМК» и «СМИ», предполагающих принципиально различные управленческие подходы.