2. Поместный Собор.

"Отдавайте кесарю кесарево, а Божье - Богу"

(Лк, 20:25)

Несмотря на желания духовенства не менять существующее положение дел в государстве вообще, их, как было сказано выше, не удовлетворяло положения Церкви, находившейся под государственным контролем, и они стремились к коренному изменению этой ситуации. Уже в этом, кстати, заключается довольно острое противоречие. Освобождение из-под опеки власти, привлечение широких масс верующих к решению церковных дел, создание из прихода низшей административной единицы, имеющей право голоса при выборе архиереев и прочие проекты объективно либеральных реформ были приняты на Поместном Соборе духовенства и мирян Православной Российской Церкви⁶⁸. При этом именно в вышеописанных консервативных настроениях непротивления существующему общественному строю пребывала значительная часть духовенства на Поместном Соборе.

В состав Собора входили, конечно, и "осознанные" либералы, полагавшие, например, что патриаршество это аналог самодержавия, и потому не желавшие его восстановления, но консервативное большинство их заглушило. Митр. Вениамин так характеризует состав Собора: "Большинство было, в общем, консервативно, но в хорошем смысле этого слова. (…) Вот либералы (…) были действительно раздражены, злобны, упорны в своем либерализме, партийно нетерпимы и просто злостно тупы. (…) Как они отравляли наш общий созидательный дух своими разрушительными речами и ядовитой слюной!"⁶⁹ "Некоторых членов Собора волна революции уже захватила…"⁷⁰ - с горечью пишет митр. Евлогий обо всех, кто высказывался не в консервативном духе. Из этих цитат видно, с какой враждебностью некоторые высшие церковные иерархи относились к либеральным идеям.

Думается, что ключевым в приведенной цитате из митр. Вениамина является словосочетание "партийно нетерпимы". Да, именно против партийности, политического дробления в духовной среде выступал Собор. И еще ранее некоторые церковные иерархи говорили об аполитичности. Аполитичность присуща взглядам последовательных ревнителей тихоновской Церкви. Тот же митр. Евлогий, еще будучи членом II Государственной Думы, пришел к выводу, что "работа в Думе внутренно далека от Церкви, даже ей враждебна (…) Церковь и политика друг друга исключали…"⁷¹ В 1914 г. он считал, что духовенство должно быть "вкраплено во все политические партии [Курсив мой. - Р. К.] и в них защищать церковные взгляды. "Влияние его [В этом случае. - Р. К.] будет шире, а моральный авторитет устойчивей"⁷². Митр. Вениамин писал о широко распространенном в среде духовенства "пренебрежительном и постороннем отношении к боровшимся политическим партиям"⁷³. С. Н. Булгаков полагал, что "Церковь не предначертывает путей для достижения политических задач"⁷⁴. Митр. Вениамин замечает, что "в массе духовенство оставалось как бы "вне политики", это была лучшая "политика" их"⁷⁵. Собор был созван, как известно, с целью решить внутрицерковные, а не политические проблемы.

Безусловно, в идеале Церковь не должна быть в политике, но в условиях все нараставшей политизации общества аполитичная позиция приводила к известному отдалению Церкви от народа. И это отдаление проявилось в некоторых действиях духовенства, но об этом позже.

Принципиально важно то, что в рамках Церкви еще в период Первой Русской Революции стали постепенно оформляться обновленческие течения. Так, в I Государственной думе возникла так называемая "группа 32", считавшая необходимым для священников заниматься не только церковными, но и общественными делами в столь напряженный период в жизни страны⁷⁶. Далее эти идеи вылились в мысль о политической борьбе среди церковных деятелей. Ими были обновленцы в СССР, так называемые "карловчане"⁷⁷ и многие другие течения православной Церкви за рубежом. Но в 1917 г. людей, выражавших подобные взгляды, было немного, и на Соборе их мнения заглушались консерваторами. Примечателен и тот факт, что участниками Собора были и архиеп. Сергий (Старгородский), и митр. Антоний (Храповицкий), и другие деятели, не считавшие себя либералами, возглавившие позже оппозиционные тихоновской Церкви течения. Получается, что и среди "консервативной" части деятелей Собора также намечались разногласия, просто тогда они были не столь заметны, ведь эти деятели в те годы еще не определили четко свои позиции.

Итак, консервативность большей части духовенства к 1917 г., их нежелание коренным образом изменять общественные устои не вызывает сомнений. Но парадокс заключался в том, что сама возможность созыва Собора возникла только в условиях Революции, после отречения Николая II, который противился его созыву, сначала не давая ответа на прошения иерархов, а потом затягивая процесс⁷⁸. О нерешительности царя с прискорбием пишет митр. Вениамин: "По указу царя Николая II была организована "предсоборная комиссия" (…) В результате накопилась огромная масса солидного материала.. Но его напечатали и замолчали"⁷⁹. Сама парадоксальность также замечена митрополитом: "Восстановление патриаршества [И вообще вся деятельность Собора. - Р. К. ] было тоже своего рода переворотом (…) И этому содействовала революция тем, что развязала руки Церкви!"⁸⁰ "Революция окрылила духовенство!"⁸¹ - восклицает о. Евгений. Известно, как Церковь в целом раздражала государственная опека, обусловленная корыстью, стремлением самодержавия к самосохранению (см. Введение). И с каким прискорбием пишет о корысти митр. Евлогий! "Они [Помещики. - Р.К.] готовы были поддерживать Церковь не бескорыстно: многие из них видели в Церкви средство держать народ в повиновении"⁸².

Таким образом, стремление к поистине революционным переменам в церковной среде смешивалось у представителей этой среды с уверенностью в относительной стабильности прочих общественных структур. Это противоречие ничем не снимается. А аполитичная позиция сама по себе ставила Церковь как бы вне общественных процессов. Их инициатива, связанная с желанием изменений, не шла дальше церковной среды.

* * *

Заслуживают нашего пристального внимания один факт, связанный с деятельностью Собора.

Важнейшим решением Поместного Собора Православной Российской Церкви являлось восстановление патриаршества. Огромное прогрессивное значение этого шага заметили и современники, и исследователи. "Вне всякого сомнения он [Этот шаг. - Р. К.] имел чрезвычайно важное значение для Русской Церкви, поставив ее на собственные ноги во внутренней жизни и дав ей четкую организацию (…) Живым силам Церкви теперь была дана возможность проявлять энергию на созидание веры, Церкви…"⁸³ - писал митр. Вениамин. Те же идеи выражены в монографиях А. Н. Кашеварова⁸⁴, Д. В. Поспеловского⁸⁵ и др.

Не оспаривая этой оценки, обратим внимание на следующее. Собор готовился к принятию важнейшего своего решения чуть ли не с первого дня своей работы (15 августа 1917г.). И патриарх был избран 5 ноября 1917 г. Наиболее ответственная работа по этому вопросу кипела примерно с конца октября, то есть в дни, когда, по сути решалась судьба Отечества… Об этом почти с гордостью пишет Нестор, архиепископ Камчатский: "Собор ни на один день не прерывал своих занятий, люди работали сосредоточенно и глубоко (…) в эти дни был решен самый большой из вопросов сессии - восстановление на Руси Патриаршества…"⁸⁶. "Само избрание Первосвятителя проходило в период ожесточенных боев за Московский Кремль, в ходе которых серьезно пострадали его храмы,"⁸⁷ - пишет М. В. Шкаровский. Даже в одном из наших источников есть ремарка: "Избрание Патриарха совершилось под гром выстрелов"⁸⁸.

Но ни один исследователь почему-то не делает, на наш взгляд, очевидного вывода из этого факта. Ведь получается, что в минуты народной смуты Православная Церковь решала свои внутренние вопросы, была как бы замкнута на себе, не была "вместе с народом", как принято считать... Мы, конечно, не намерены делать из этого вывод об антинародной сущности РПЦ, но все же это свидетельство известного отдаления официальной Церкви от масс, о котором мы писали выше. Конечно, Собор 2 ноября призывал прекратить обстрел, но это не возымело действия на революционеров. Никаких более существенных действий Собор не предпринимал, стремясь активизировать работу долгожданного Собора. Уже после обстрела было принято решение отпевать всех погибших, многие священники принимали непосредственное участие в разборе завалов в Кремле, помогали раненым. Была направлена делегация к представителям Советской власти во главе с митр. Платоном для прояснения ситуации. Была также составлена опись всех повреждений Московского Кремля. Но это было позже, а в момент осквернения главной русской святыни духовенство, по сути, бездействовало.

Итак, некоторое отдаление Церкви от народа имело место. Но этого не замечали церковные иерархи. Митр. Вениамин часто пишет о близости Церкви к народу: "Церковь всегда жила жизнью своего народа…", "…наша церковь вместе с народом" ⁸⁹. Это отмечает и митр. Евлогий⁹⁰. Патриарх Тихон в февральском послании 1918 г. произнес: "вместе с вами страдаем, вместе с вами скорбим и плачем…"⁹¹ Видимо, в совместном плаче заключался союз Церкви и народа в те годы…

Подводя предварительные итоги, можно сказать, что в позициях Церкви до большевистского переворота было много противоречий. Консервативность и стремление к обновлению, пропаганда аполитичности и фактическое тяготение ко вполне определенной политической силе, отдаление Церкви от важнейших для народа сторон жизни (то есть неучастие в политической борьбе и непонимание ее) - все это предопределило в целом неустойчивость родившейся патриаршей Церкви.

3. Патриаршее духовенство и Советская власть осенью 1917 -весной 1918 г.

"…не завидуй делающим беззаконие,

ибо они, как трава, скоро будут подкошены,

и, как зеленеющий злак, увянут…"

(Пс., 36:1-2)

В публикациях последних лет общим местом стало вполне справедливое утверждение о том, что церковные иерархи недооценивали значение произошедших 25 октября 1917 г. перемен. "Члены Собора, полагая, что "нынешние власти" [ Т. е. большевики. - Р. К.] не продержатся более одного- двух месяцев, ориентировались на ее [ Церкви. - Р. К.] особое положение в обществе…"⁹² А. Н Кашеваров констатирует, что деятели Поместного Собора "отмечали незаконный и преходящий характер установившейся власти"⁹³. Именно эта недооценка важности перемен, происходивших в обществе, также сыграла свою роль в том, что члены Собора продолжали напряженно работать в дни, когда совсем недалеко от них стреляли по Кремлю… Эти выводы подтверждает и яркая ремарка митр. Вениамина: "Как тревожно была принята нами вторая, февральская революция, настолько, наоборот, уже почти равнодушно отнеслись мы к третьей - большевистской. Уже привыкли…[Курсив мой. - Р. К.]"⁹⁴

А недооценка этих событий предопределила конфронтацию Советской власти и Церкви и полное поражение последней в ничуть не меньшей степени, чем различия в доктринальных установках двух сил. С горечью вспоминает митр. Евлогий: "Лишь теперь, оглядываясь назад, видишь, как мы были близоруки. Не чуяли мы надвигающейся беды…[Курсив мой. - Р. К.]"⁹⁵ Митр. Вениамин отмечает, что он, да и большинство членов Собора не интересовались политикой, относились с известной долей пренебрежения к партийной борьбе⁹⁶. Поэтому вряд ли ими было оценено в должной степени (если вообще было ими замечено) утверждение К. Маркса, ставшее "краеугольным камнем всего миросозерцания"⁹⁷ большевиков в вопросе о религии: "Религия - это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она - дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа"⁹⁸. "Марксист должен быть (…)материалистом диалектическим, т. е. ставящим дело борьбы с религией не абстрактно (..), а конкретно, на почву классовой борьбы,"⁹⁹ - писал В. И. Ленин. Как поздно поняла основная масса церковных деятелей мысль Вождя народов о том, что религия для революционера - не "частное дело", не просто идеологический враг¹⁰⁰, с которым надо активно бороться, но и "оружие церкви как политической организации"¹⁰¹!

Таким образом, мы видим, что если Церковь пусть непоследовательно, но искренне стремилась к аполитичности еще до Революции, то большевистские идеологи сразу, толком не разобравшись в позициях Церкви, определили ее как активно враждебную им политическую силу. Подобные позиции большевиков, с одной стороны, и непонимание Церковью ситуации - с другой, сделало конфликт особенно острым.

* * *

Исходя из того, что атеистическая власть - временное явление, деятели Собора принимали соответствующие решения. Так, они 2 декабря 1917 г. выпустили определение, первый (!) пункт которого гласил: "Православная Российская Церковь занимает в Российском государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение, подобающее ей как величайшей святыне огромного большинства населения и как великой исторической силе, созидавшей Российское государство"¹⁰². Во втором пункте утверждалась независимость Церкви от государственной власти. И это после декрета Временного правительства о свободе совести (никак не оговаривавшем, впрочем, правовое положение Церкви в новом государстве)! Согласно седьмому пункту этого же определения "глава Российского государства, министр исповеданий и министр народного просвещения и товарищи их должны быть православными…"¹⁰³ Мы видим не только полное игнорирование современной определению ситуации, но еще и пережитки притязаний имперской Церкви на ее господствующее положение среди других вероисповеданий. Здесь очевидна преемственность идей патриаршей Церкви и Церкви дореволюционной (при всех общеизвестных отличиях первой от второй). Иерархи, не замечая стремительных перемен, в своих постановлениях ориентировались на государственно-церковные отношения дореволюционной поры.

В первые недели торжества большевистской власти Священный Собор, не понимая масштабности изменений и сил большевиков, выпускает послание (11.11.1917), в котором можно видеть черты резкого неприятия новой власти, но никак курс на "сохранение "союзнических" отношений с государством"¹⁰⁴: " Посему и рушится держава Российская от беснующегося безбожия…"¹⁰⁵ Справедливо замечает О. Ю Васильева: "11 ноября из Петрограда в Москву поступила депеша о конфискации, согласно декрету Совнаркома, у Русской православной Церкви всех учебных заведений. Вот тогда-то Поместный Собор и назвал большевистскую рать "беснующимся безбожием"¹⁰⁶. Позиция РПЦ в связи с агрессией большевиков была довольно жесткой не в связи с контрреволюционной сущностью Церкви, а в связи с непониманием ее деятелями ситуации. Интересна и ремарка митр. Вениамина (1916 г.) о нерушимости Церкви в мире при преходящем характере любой(!) власти: "Вот меняются эпохи, а Церковь стоит две тысячи лет! Уходят цари, а она все остается! Меняются режимы и социальные формы, здесь тысяча лет, две тысячи лет ведется одинаковый способ служения. Да, Церковь прочнее государственных форм правления! Вот-вот начнется революция (…)Все зашатается, развалится, разобьется вдребезги, (…) а Церковь устоит…"¹⁰⁷ Да, духовенство совершенно "не чуяло надвигающейся беды"…

Идеи неприятия новой власти представлены и в первом послании патриарха Тихона, которое вошло в историю как "анафеманствование большевикам"¹⁰⁸. Приводим довольно объемный отрывок из этого послания: "Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело: это - поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей - загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей - земной. Властью, данной Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафеманствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение…" Эти строки свидетельствуют о том, что Церковь противопоставила себя новому режиму, более того, видно стремление жить как бы параллельно с новой действительностью, "не вступая с ней в общение", хотя, это, скорее, не политическая позиция, а нравственная. "Патриаршее послание 19 января официально провозглашало начало противостояния Церкви политике советской власти в религиозной области. [Курсив мой. - Р. К.] Однако это противостояние было защитной реакцией на наступление государства и насилия над Церковью…"¹⁰⁹ При этом, конечно, это послание сразу было расценено большевиками как политическое сопротивление, как проявление "церковной контрреволюции".

Декрет от 23 января 1918 г. "Об отделении церкви от государства и школы от Церкви"¹¹⁰ и инструкция "О порядке проведения в жизнь декрета "Об отделении церкви от государства и школы о церкви"¹¹¹ - ключевые документы по истории ПРЦ в ХХ веке. Нет смысла пересказывать общеизвестные установки, прописанные в этих документах. Обратим внимание лишь на то, что положения декрета прямо противоречат положениям определения Поместного Собора от 2 декабря 1917 г. (См. выше.) Все утверждавшиеся привилегии Церкви были сметены декретом. Более того, он поставил РПЦ в до той поры невиданное положение: создавались предпосылки для уничтожения материальной базы Церкви. Конфискация церковного имущества и лишение Церкви прав юридического лица - это те основные мероприятия, призванные погубить духовенство. После этих постановлений "не вступать с извергами рода человеческого в какое-либо общение" было уже невозможно, ведь эти "изверги" конфисковывали церковное имущество, закрывали храмы… Для возвращения храма православной общине было необходимо "представить в трех экземплярах инвентарную опись имущества, специально предназначенного для богослужебных и обрядовых целей. По этой описи Совет Рабочих и Крестьянских Депутатов принимает имущество от представителей соответствующего религиозного культа и вместе с описью передает его в бесплатное пользование всем тем местным жителям соответствующей религии, которые желают взять в пользование имущество…" Пункты длительной процедуры передачи церковного имущества атеистическому государству и верующим одновременно (!) нет смысла продолжать, так как, во-первых, это сделано в литературе, а, во-вторых, не представляет первостепенного интереса для цели нашего исследования. Главное состоит в том, что необходимо было рано или поздно начать активно контактировать с Советской властью, причем не только методами написания посланий.

Во многих официальных церковных документах, вышедших после 23 января 1918 г., пропагандируется идея создания союзов из верующих, призванных противостоять проведению декрета. Еще в январском послании патриарх призывал создавать "духовные союзы"¹¹², призванные противодействовать большевикам. Развивая эту идею, патриарх Тихон в своем постановлении от 15 февраля 1918 г. предписывает "организовать из прихожан союзы (коллективы), которые должны защищать церковные святыни от посягательства…"¹¹³ В определении Священного Собора от 5 (18) апреля 1918 г. один из пунктов гласит, что необходимо "принять меры к возвращению отобранного имущества церквей, монастырей…"¹¹⁴ Таким образом, Церковь призывает прихожан давать отпор советской власти. Но следует учитывать, что это касается только религиозной сферы. Принципиально важно и то, что противостоять предлагалось не на основе каких-то церковных структур, но на основе добровольных организаций верующих. Церковь все еще не пыталась сама противостоять режиму.

Наряду с конкретными предложениями патриарх выдвигал идеи духовного противостояния атеистической власти. Именно духовное противостояние было, по сути, единственным проявлением неприятия власти большевиков в церковной среде. В своем первом послании патриарх Тихон писал: "А если нужно и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою"¹¹⁵ Тогда же призывал противопоставить большевистской агрессии "силу веры вашего всенародного вопля, который остановит безумцев [Выделено мной. - Р. К.]"¹¹⁶, создавать духовные союзы, "духовные борцы" которых "силе внешней противопоставят силу своего святого воодушевления"¹¹⁷. В февральском послании патриарх указывает, что все горести обрушились на Церковь "за неверие наше"¹¹⁸. Уподобляя ситуацию 1917 г. монголо-татарскому нашествию, патриарх констатирует: "Иссякли в вас не крепость телесная, даже и не мужество вашего духа, а исчезла любовь к земле родной, погасло в сердцах ваших пламя веры святой - той святой веры, которая воодушевляла предков ваших проливать кровь за отчизну свою и на всем протяжении тысячелетнего бытия Русской земли воздвигала среди них мужей силы и духа…"¹¹⁹ В послании, в котором патриарх Тихон осуждает Брестский мир, есть призыв к покаянию, ибо все ужасы, происходящие со страной - признак гнева Божьего: "Братие! Настало время покаяния! (…) Пред лицем страшного, совершающегося над страной суда Божьего соберемся все вокруг Христа и Святой Его Церкви…"¹²⁰ Вера в собственную греховность, совершающегося суда Божьего, настроения неопределенности, связанной с всеобщим разрушением - характерные черты сознания не только духовенства, но и многих верующих людей, видящих разрушение старого мира. "Русская жизнь разваливалась, и надвигался хаос…"¹²¹ - замечает митр. Евлогий. Разрушение традиционной русской жизни - вот главное зло, творимое большевиками. Церковь воспринимается духовным сословием как единственная консолидирующая общество сила, сила, противостоящая хаосу.

Наряду с призывами к более или менее активному противостоянию, наблюдается и иная тенденция. Имеют место идеи смирения и непротивления большевикам, воззвания к самопожертвованию и мученической смерти. Характерны фразы из воззвания Священного Собора от 21 января 1918 г.: "Лучше кровь свою пролить и удостоиться венца мученического, чем допустить веру православную врагам на поругание," и ниже: "Мужайся же, Русь Святая. Иди на свою Голгофу. С тобою Крест Святой, оружие непобедимое… [Выделено мной. - Р. К.]"¹²² Интересно, что это воззвание опубликовано еще до декрета об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Из этих строк видно, что Церковь не может принять отмену привычного ей господствующего положения в государстве, отмену своего рода монополии на духовное влияние на русский народ. Это связано с теми идеологическими установками, о которых мы писали выше. Здесь также проявляется своего рода преемственность между Церковью дореволюционной и патриаршей.

Итак, в настроениях официальной Церкви в первые месяцы большевистского правления наблюдаются несколько тенденций одновременно. Духовенство не принимает новых порядков и проповедует непротивление им. При этом имеют место призывы к конкретным действиям, связанным с отпором новой власти, например, предлагается организовывать охрану святынь силами верующих (не официальных церковных структур!). К этому примешивались упаднические взгляды, задавшие минорный тон всех выступлений духовенства, настраивающих паству на поражение и приготавливающих ее к необходимости мученической смерти.

Стоит обратить внимание еще на одну деталь, а именно на изменение социального статуса духовенства после Революции. Об этом написано много, поэтому мы лишь обозначим основные тенденции.

Священники, бывшие ранее "ниже помещиков, но выше прочих", стали " ненавистными попами", антинародным элементом, подлежащим уничтожению. Конечно, вера рухнула не в одночасье. Исследователями отмечается религиозный подъем¹²³. Это доказывает и тот факт, что на крестные ходы, организуемые духовенством, собиралось много народу. Свидетельства этому есть и в источниках. Так, о. Евгений, описывая один из крестных ходов 1918 года, замечает: "Верующих настолько много участвовало в этом ходу, что такого стечения я никогда не видал (…) за все мои годы священства"¹²⁴ Об этом же пишут, как ни парадоксально, и атеистические авторы.¹²⁵ Жертв антирелигиозного террора могло бы стать существенно больше, если бы не бескорыстная забота паствы о священниках¹²⁶.

Но нельзя игнорировать и то, что при всем этом от былого уважения к духовному сану ни осталось и следа.

Владимир Елховский отмечает, что с 1917 г. "посыпались совершенно незаслуженные массовые репрессии на духовенство, переводы с прихода на приход, (…) поношения и просто хамское обращение"¹²⁷. И это "хамское обращение" исходило не только от власти. Священников некому было защитить, ведь на протяжении веков их защищало самодержавие, и механизмов самостоятельного противостояния чему бы то ни было, Церковь не выработала. Многие представители приходского духовенства были вынуждены вести нищенское существование. "Многие дети духовенства (…) уже собирали милостыню, ходили даже и сами священники"¹²⁸. Митр. Вениамин обращает внимание на то, что "во время революции не полагалось оказывать внимание и уважение служителям Церкви - это признак буржуазности"¹²⁹. "Переносить площадную брань и оскорбления"¹³⁰ приходилось переносить и Нестору, архиепископу Камчатскому. Почти все священники, наверное, в революционные годы не избежали этого…

Радикализация общественных настроений приводила к взаимной подозрительности и вражде. Митр. Евлогий с прискорбием констатирует, что "с первых же дней" революции против него "началась травля"¹³¹. "Я выезжал по-прежнему в архиерейской карете, - продолжает он. - Случалось, до меня долетали враждебные выкрики: "Недолго тебе еще кататься!""¹³² Далее он приводит поистине ужасающую подробность, характеризующую изменения в сознании людей. "Доктор Истомин, оперировавший меня, был выбран председателем исполкома местного Совета рабочих и солдатских депутатов и произносил на заседаниях зажигательные речи. Об удачной операции он теперь жалел. "Не знал я, что Евлогий "черная сотня", а то я б его во время операции…""¹³³

Итак, принципиальное изменение отношения к Церкви среди простых людей, вершивших Революцию, до той поры молчавших и совершенно не замеченных духовенством, не подлежит сомнению.