Иван Александрович Гончаров

(1812-1891)

Роман «Обломов»

Квартира Ильи Ильича Обломова на Гороховой

«Комната, где лежал Илья Ильич, с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева, два дивана, обитые шелковою материею, красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы, ковры, несколько картин, бронза, фарфор и множество красивых мелочей.

Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все, что тут было, прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum(видимость)  неизбежных приличий, лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал, конечно, только об этом, когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми, неграциозными стульями красного дерева, шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз, наклеенное дерево местами отстало.

Точно тот же характер носили на себе и картины, и вазы, и мелочи.

Сам хозяин, однако, смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно, как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность, а может быть, и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его, Захара, вид кабинета, если осмотреть там все повнимательнее, поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью.

По стенам, около картин, лепилась в виде фестонов паутина, напитанная пылью; зеркала, вместо того чтоб отражать предметы, могли бы служить скорее скрижалями для записывания на них по пыли каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки.

Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет — так все запылилось, полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках, правда, лежали две-три развернутые книги, валялась газета, на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы, на которых развернуты были книги, покрылись пылью и пожелтели; видно, что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний, а из чернильницы, если обмакнуть в нее перо, вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха.»

«Вид кабинета, - писал сам Гончаров - поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью». Автор с присущей ему обстоятельностью воспроизводит шаткие этажерки, паутину, повисшую близ картин, зеркало, покрытое слоем пыли, чернильницу, забитую мухами, неубранную тарелку с обглоданными косточками и диван с отклеивающимся деревом задка, предмет, являющийся в интерьере ещё одним символом обломовской лени, бездеятельности и апатии(помимо халата, например).

Диван – это священное место, где сбываются его желания, но лишь те, которые «на расстоянии вытянутой руки» от него; попросту это не желания вовсе, а естественные физиологические манипуляции телом. Диван – это не только место, где Обломов размышляет обо всём, не щадя сил, занимается трудной работой, разрабатывая план улучшения своей жизни, но это и место, где после утомительной умственной работы можно отдохнуть, и не нужно далеко идти — достаточно лишь «переменить позу, на менее деловую и строгую, более удобную для мечтаний и неги». Обломов создаёт свой мир, «любит вообразить себя иногда каким-нибудь непобедимым полководцем, перед которым даже Наполеон ничего не значит…», «или изберёт он себе арену мыслителя, и все поклоняются ему». Порою «загораются в нём мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, и «он, в одну минуту быстро изменит две-три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели… вот-вот стремление осуществится…», но Обломов сросся с постелью не только телом, но и «душой».

Но не только лень мешает Обломову сойти с него. Там, вокруг, - реальная жизнь, которая устроена вовсене к услугам и удовольствию барина. Там нужно что-то доказывать, чего-то добиваться. Там проверяется, что ты за человек и имеешь ли право на то, чего желаешь. А на диване покойно, уютно – и в царстве порядок… и Захар на месте…

Дом Штольца и Ольги

«Они поселились в тихом уголке, на морском берегу. Скромен и невелик был их дом. Внутреннее устройство его имело также свой стиль, как наружная архитектура, как всё убранство носило печать мысли и личного вкуса хозяев. Много сами они привезли с собой всякого добра, много присылали им из России и из-за границы тюков, чемоданов, возов.

Любитель комфорта, может быть, пожал бы плечами, взглянув на всю наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, статуй с отломанными руками и ногами, иногда плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве глаза знатока загорелись бы не раз огнём жадности при взгляде на ту или другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый фарфор или камни и монеты.

Но среди этой разновековой мебели, картин, среди не имеющих ни для кого значения, но отмеченных для них обоих счастливым часом, памятной минутой мелочей, в океане книг и нот веяло тёплой жизнью, чем-то раздражающим ум и эстетическое чувство: везде присутствовала или недремлющая мысль, или сияла красота человеческого дела, как кругом сияла вечная красота природы.

Здесь же нашла место и высокая конторка, какая была у отца Андрея, замшевые перчатки; висел в углу и клеёнчатый плащ около шкафа с минералами, раковинами, чучелами птиц, с образцами разных глин, товаров и прочего. Среди всего, на почётном месте, блистал, в золоте с инкрустацией, флигель Эрара.»

Мебель в их домике не была удобной, но было там множество гравюр, статуй, книг, пожелтевших от времени, что говорит об образованности, высокой культуре хозяев, для которых ценны старые книги, монеты, гравюры, которые постоянно находят в них что-то новое для себя. Но стали ли они счастливы вместе? Бесспорно, их образы и стремления во многом воплатились в данной обстановке, все, что они хотели видеть в себе и своей семье получилось. Здравый рассудок все таки побеждает терзавшие ее чувства, она любит мужа, верит в него. Но все слишьком обыденно и механично, отсюда и такая тоска в обстановке их дома. С Обломовым умирает часть души Ольги, то стемящееся к лучшему, чему она пыталась научить Илью Ильича.