7.4 Прагматика коммуникативных ситуаций

7.4.1 Принцип кооперативности и понимание

Несмотря на кажущуюся простоту большинства ситуаций понимания и общения, они включают множество операций, связанных с решением таких сложных подзадач, как распознавание конфигураций, кратковре­менное запоминание, поиск в памяти, синтаксическая интерпретация и т.д. Все эти процессы объединены главной задачей — выделением не просто значений отдельных слов, но и смысла сообщения в целом. Ее успешное решение доказывает, что знаковые средства переноса и выра­жения значения достаточно «прозрачны», чтобы позволить нам «уви­деть» намерения и установки автора, оценить степень его знакомства с темой и, возможно, даже выделить один или более подтекстов, содер­жащихся в сообщении. По-видимому, это и имел в виду Джером Брунер (1977), когда связывал когнитивный подход с изучением движения «за пределы непосредственно данной информации». Исключительно важ­ная информация, однако, может содержаться как раз в поверхностной, непосредственно доступной коммуникативному партнеру формулиров­ке сообщения.

В 1967 году американский философ Пол Грайс (Grice, 1967) описал в виде четырех «максим» принцип неоперативности, оптимизирующий процессы нашего вербального и невербального общения:

«Максима информативности, или количества» — Будь информати­вен настолько, насколько это требуется, но не более того.

«Максима истинности, или качества» — Не утверждай того, по по­воду чего Ты знаешь, что это неправда или для этого нет доказательств.

«Максима релевантности, или отношения» — Старайся, чтобы Твой вклад был релевантен целям происходящего обсуждения.

«Максима ясности, или способа изложения» — Будь ясен, избегай непонятных слов и формулировок, многозначности и беспорядка в ис­пользовании речи.

Не следует думать, конечно, что диалогическое общение всегда строго подчиняется грайсовским максимам. Они описывают лишь «де-фолтные ожидания», разделяемые в общем случае участниками общения. Эти ожидания позволяют строить предположения («импликатуры») о подтексте сообщения. Например, если кто-то из наших собеседников внезапно начинает объясняться слишком детально или невнятно, то обычно сразу же возникает вопрос, в чем состоит смысл нарушения принципа кооперативности.

Действенность принципа кооперативности побуждает нас искать и чаще всего находить содержание и в, казалось бы, совершенно тавто­логичных утверждениях, таких как «Закон есть закон» или «No God but God». Те же прагматические соображения, кстати, можно применить и к центральному теоретическому вопросу психологии синтаксиса: зачем в языке сосуществует столько различных поверхностных реализаций некоторой фразы, если, как утверждают сторонники генеративной грамматики, важна только ее глубинная репрезентация? Не несет ли выбор той или иной поверхностной формы некоторую специальную функцию, например, передачу личностного смысла, а не просто значения (см. 1.4.2 и 6.1.1)? Действительно, в реальных ситуациях социального взаимодействия, так же как и в случае произведений художественной литературы или изобразительного искусства, для нас часто значитель­но более важно не то, что сказано, а то, как сказано (изображено).

Рассмотрим в качестве примера следующие поверхностно различ­ные реализации одной и той же глубинной репрезентации:

В конце концов Золушка была взята принцем в жены.

В конце концов принц взял Золушку в жены.

В конце концов Золушка взяла принца в мужья.

В конце концов принц был взят Золушкой в мужья. Легко видеть, что эти высказывания при одинаковости глубинной син­таксической структуры далеко не равнозначны как раз в прагматичес­ком отношении — с точки зрения смысла социальной ситуации иници­атива в ряду описываемых событий устойчиво переходит от принца к

155

Золушке. Этот пример наглядно показывает, что прагматика действи­тельно может быть связана именно с поверхностными характеристика­ми высказывания. Позволим себе еще один пример такого же рода (по: Апресян, 1995):

Бросил он курить, как же.

И в этом случае именно поверхностные признаки, такие как необычный порядок слов и присутствие излишнего с точки зрения стандартной глу­бинной интерпретации конструкта «как же», ведут к интерпретации «Он совсем не бросил курить, а все наши надежды на этот счет оказа­лись напрасными», противоположной по смыслу высказыванию «Он бросил курить».

Какие факторы, кроме грайсовских ожиданий, формируют контекст коммуникативного взаимодействия? Герберт Кларк называет этот кон­текст «общей основой» (common ground) и относит к числу его важней­ших компонентов прежде всего взаимное знание (mutual knowledge) о ха­рактере происходящего, разделяемое участниками общения. Высвечивая значение тех или иных «поверхностных элементов» высказывания, ком­муникативный контекст может также менять смысл целых фраз. Так, как отмечалось выше (см. 7.1.3), вопрос «Знаешь ли ты, сколько сейчас вре­мени?» редко допускает прямое истолкование (позволяющее, например, просто ответить «Знаю») и в некоторых ситуациях может быть совсем не вопросом, а, скажем, напоминанием о намеченных, но еще не выпол­ненных делах. Последнее использование как раз и предполагает суще­ствование плана межсубъектного знания, общего для участников обще­ния. В самом деле, чтобы понять этот вопрос как напоминание, адресат должен догадываться, что говорящий знает о его планах и намерениях.

Влияние обобщенного знания на процессы понимания исследовалось в ряде работ Дж. Брэнсфорда и его сотрудников. Испытуемым, например, мог быть предъявлен следующий отрывок: «На самом деле процедура до­вольна проста. Прежде всего вы должны разложить вещи. Конечно, и од­ной стопки может оказаться достаточным в зависимости от того, как много нужно сделать. Если вы должны идти куда-то еще из-за недостат­ка компонентов, то это — естественный следующий шаг, в противном случае можно начинать работу. Выполняя ее, важно не перестараться. Иными словами, лучше сделать меньше, чем попытаться сразу сделать слишком много. Ошибки могут привести к неприятным последствиям. Вначале все может казаться сложным. Постепенно, однако, это станет одной из ваших привычных обязанностей. Трудно предвидеть такой мо­мент в будущем, когда необходимость выполнения этого дела полностью отпадет. После завершения процедуры материал вновь раскладывается по группам. Затем он может быть помещен в соответствующее место. Через какое-то время все это опять будет использовано, и тогда придет­ся повторить данный цикл» (Bransford & Johnson, 1973, p. 400).

Понимание и запоминание данного текста оценивались в двух усло­виях — когда испытуемому не сообщалось никакой предварительной информации и когда ему сообщали о теме отрывка, которой в данном

случае была стирка белья (хотя более или менее приемлемыми могут быть и другие интерпретации, например «канцелярская работа»). Во втором случае успешность воспроизведения резко улучшалась. По-видимому, это объясняется эффективной схематической организацией материала уже в процессе восприятия, так как открытие сюжета после прочтения отрывка не приводило к заметному улучшению уровня воспроизведения. В качестве подсказки, позволяющей дать интерпретацию текста, может выступать всякое эффективное сообщение о референтной ситуации⁴³.

Большое количество работ посвящено описанию психологическо­го формата представления знаний в процессах понимания. Речь идет при этом не просто об активации семантических связей, но и о зритель­но-пространственном, образном контексте, часто «населенном» дей­ствующими лицами. В психолингвистике в связи с этим используется несколько теоретических понятий, одним из которых является понятие ситуативная модель (Zwaan & Radvansky, 1998). В ситуативной модели фиксируются и отслеживаются пять параметров:

1. протагонист,

2. время,

3. пространство,

4. причинно-следственные отношения,

5. интенции.

Понимание затрудняется, если по одному из этих параметров наруша­ется непрерывность переходов от эпизода к эпизоду, скажем, если дей­ствие неожиданно перемещается в прошлое (как это бывает, когда про­тагонист начинает припоминать что-то из своей жизни). Выделяемое значение не исчерпывается тем, что эксплицитно представлено в сооб­щении, распространяясь также на сведения, неявно предполагаемые или выводимые из текста.

Иллюстрацию можно найти в другой работе группы Брэнсфорда (Johnson, Bransford & Solomon, 1973). Испытуемому предъявлялись пред­ложения: «Джон пытался укрепить скворечник. Он как раз (искал/заби­вал) гвоздь, когда пришел отец, чтобы помочь ему в работе». При тести­ровании памяти для узнавания могло быть предъявлено предложение «Джон пытался с помощью молотка укрепить скворечник». Вероятность ошибочных узнаваний (ложных тревог) была больше, если первоначаль­ный текст включал глагол «забивал». В одном из экспериментов Артура Гленберга и его коллег (Glenberg, Meyer & Lindem, 1987) предъявлявши­еся тексты содержали описание действий некоторого любителя бега: «Придя с работы, он (снял/надел) свитер и пробежал четыре раза вокруг стадиона». Слово «свитер» было более эффективной подсказкой для последующего воспроизведения этого микросюжета, если первоначаль­но оно предъявлялось в контексте «надел», а не «снял». В последующих

⁴³ Как отмечал Выготский, для группы людей, давно ожидающих трамвай, произно­ симое вдруг слово «Идет!» не требует каких-либо дополнительных разъяснений. 157

работах описаны еще более сложные эффекты, обусловленные тем, что при понимании повествовательных текстов мы обычно принимаем пер­спективу протагониста. Поэтому если в ходе описываемых событий ка­кие-то объекты закрываются в его (героя повествования) «поле зрения», то потом они также труднее припоминаются нами, несмотря на их экс­плицитное упоминание в тексте (Horton & Rapp, 2003).

Элементарное требование состоит, следовательно, в определенной непрерывности образа референтной ситуации. Иллюстрацией могут слу­жить трансформации отрывка текста. «Маша крепко держала за ниточ­ку свой новый воздушный шар. Внезапный порыв ветра вырвал его и бросил на дерево. Он наткнулся на ветку и лопнул. Маша горько запла­кала». Случайная перестановка предложений резко затрудняет понима­ние. «Он наткнулся на ветку и лопнул. Внезапный порыв ветра вырвал его и бросил на дерево. Маша горько заплакала. Маша крепко держала за ниточку свой новый воздушный шар». Естественная последователь­ность событий — инвариантность референтной ситуации — здесь оказы­вается нарушенной. Тот же эффект вызывает и замена групп существи­тельного в исходном отрывке: «Маша крепко держала за ниточку свой новый воздушный шар. Внезапный порыв ветра вырвал газету и бросил на дерево. Стакан упал на пол и разбился. Джон горько заплакал» (Johnson-Laird, 1978, р. 117). Если текст не отсылает читателя-слушате­ля к одной и той же ситуации более чем один раз, то он быстро превра­щается в нечто, напоминающее телефонную книгу.

Хотя глобальная инвариантность референтной ситуации служит важным условием понимания, в процессе коммуникации возможны под­час весьма существенные изменения, которые мы даже не замечаем. К числу самых частотных изменений относится сдвиг референтного значе­ния терминов — явление, называемое в лингвистике метонимией. Так, нет ничего удивительного в признании знакомой студентки «Я люблю Моцарта», а в разговоре двух коллег вполне возможна фраза: «Выготский был интереснейшим психологом своего времени. Посмотрите на верх­ней полке. Выготский должен быть в синей обложке». Очевидно, суще­ствуют абстрактные прагматические связи, позволяющие — в контексте художественной или научной деятельности — заменять автора его произ­ведениями, например книгами с их предметными свойствами. В других ситуациях вполне естественными могут оказаться иные, иногда доволь­но неожиданные прагматические переходы (или отображения .— англ. mappings) между предметными областями. Так, в коммуникативном кон­тексте, имеющем отношение к общественному питанию, человека впол­не можно заменить его едой: «Венский шницель ушел, не заплатив».

Важнейшая особенность прагматики связана с тем, что язык может быть использован для обсуждения не только реальных, характеризую­щихся определенной онтологией событий, но и воображаемых или ги­потетических событий, по отношению к которым следует говорить уже о практически открытом множестве «семантик возможных миров» 158 (Kripke, 1982). Такие «возможные миры» в когнитивной науке принято

трактовать как особого рода ментальные конструкты, включающие не только образ окружения и других индивидов, но также их предполагае­мые знания, намерения, эмоции и мотивы. Одним из первых это под­черкнул в первой половине 20-го века английский философ и матема­тик Бертран Рассел. Он же описал языковые средства, используемые для обсуждения ментальных состояний. Эти, так называемые пропозицио­нальные установки обычно имеют вид:

Xпсихологический глагол (пропозиция).

В этом условном выражении «X» — это некоторое действующее лицо, или актор; «психологический глагол» — один из нескольких де­сятков глаголов, означающих ментальные акты и состояния, такие как «хотеть», «надеяться», «бояться», «знать», «думать»; а «пропозиция» — логическое утверждение, которое само по себе может быть истинным или ложным.

Разнообразные примеры речевых конструкций с пропозициональ­ными установками обнаруживают одну замечательную особенность. Она состоит в их известной непроницаемости для наших знаний о ситуации или, более конкретно, в том, что мы не можем использовать наше знание о ситуации для осуществления, казалось бы, эквивалентных подстановок понятий внутри вложенного в ментальный контекст высказывания (про­позиции). Так, в одном из классических примеров Рассела: «Гамлет хотел убить человека, скрывавшегося за занавесом» — попытка осуществить подстановку имени человека, который, как нам известно, скрывался за занавесом, приводит к довольно сомнительному утверждению «Гамлет хотел убить Полония» (то есть отца своей невесты Офелии). Возьмем другой пример, на этот раз из истории русской литературы, содержащий пропозициональную установку с глаголом «думать»: «Николай думал, что Пушкин — это автор "Гавриилиады"». Подстановка имени автора «Гавриилиады» полностью меняет смысл высказывания: «Николай ду­мал, что Пушкин — это Пушкин».

Обобщение этого подхода было предпринято в последние годы франко-американским логиком и когнитивным лингвистом Жилем Фо-конье (Fauconnier, 1997). Он проанализировал ряд речевых конструкций, которые обладают теми же прагматическими свойствами, что и пропози­циональные установки. К таким конструкциям относятся, например, упоминания любого условного отображения реальности («В этом спек­такле», «На этой фотографии») и синтаксические маркеры сослагатель­ного наклонения («якобы», «как если бы»). Аналогичную роль могут иг­рать отсылки к определенному историческому периоду («в 1793 году») или культурно-географическому региону («в Афганистане»), коль скоро в силу обстоятельств для этих периодов и регионов оказалось характер­ным формирование своей собственной «онтологии» — отличной от при­нимаемой в качестве базовой («наивной» — см. 6.4.3) системы семанти­ческих и ценностно-прагматических связей. Фоконье предлагает

159

называть подобные, относительно непроницаемые для наших знаний системы смысловых контекстов ментальными пространствами.

Речевое общение и, очевидно, мышление предполагают умение гиб­ко работать с целыми наборами ментальных пространств. Рассмотрим, например, с позиций представлений о ментальных пространствах про­цессы понимания следующего простого текста: «В этом спектакле Смок­туновский играет Отелло. Отелло думает, что Дездемона ему неверна. Но в действительности она его любит». Текст начинается с упоминания ус­ловного изображения реальности, заставляющего покинуть ментальное пространство МП! (где, скажем, актеры — это обычные люди) и перей­ти в ментальное пространство спектакля (видимо, трагедии Шекспира), МП_Г Заметим, что этот переход полностью меняет семантику понятий и прагматику действий. В частности, в МП₂ оказывается возможным многое из того, что даже невозможно себе представить, находясь в кон­тексте нашего обыденного сознания МП_Г Уже следующее предложение содержит типичный оператор пропозициональной установки «X дума­ет», заставляющий построить еще одно ментальное пространство МП₃, включающее эмоции, знания и намерения Отелло. Хотя последнее пред­ложение, казалось бы, возвращает нас «к действительности», на самом деле этот переход подымает процесс понимания всего лишь на одну сту­пень — в пространство МП₂, отличающееся от собственно реальности, которая представлена МП,.

Возможно, впрочем, что в приведенном примере следует говорить только о двух слоях ментальных пространств — МП_! (пространство спек­такля) и МП₂(внутренний мир Отелло), так как в силу ее особого фено­менологического и лингвистического статуса реальность не может рас­сматриваться в одном ряду со своими условными изображениями. Об этом свидетельствует любопытная асимметрия в использовании возврат­ных местоимений. Предположим, что президент В.В. Путин решил по­сетить премьеру нового мюзикла, посвященного актуальным политичес­ким событиям. Пусть среди изображаемых на сцене политиков есть и президент Путин, который по ходу действия встречается с Жаком Ши­раком. Как мы видели выше, имя «Путин» может использоваться в со­ответствующем контексте и по отношению к исполняющему его роль актеру. Тогда можно представить себе высказывание «Путин был очень удивлен, увидев себя танцующим танго с президентом Шираком». Одна­ко ни при каких обстоятельствах нельзя представить себе высказывание из перспективы актера на сцене «Путин был очень удивлен, увидев себя покидающим зрительный зал». Использование возвратного местоиме­ния здесь оказывается невозможным. Судя по всему, реальность отража­ется в репрезентации, но репрезентация не отражается в реальности — как и в случае встречи с «настоящими» фантомами зеркало остается пустым!⁴⁴

⁴⁴ На наш взгляд, результаты этого мысленного эксперимента представляют собой интересный аргумент в спорах материалистов и идеалистов (см. 1.1.1). В ходе философ­ских дебатов можно выражать сомнение в существовании внешнего мира, но если декла­рирующий это человек использует возвратные местоимения отмеченным асимметрич­ным образом, то это означает, что на деле он тщательным образом различает реальность и 160 ее условные репрезентации.

Гибкое согласование смысловых контекстов играет критическую роль в социальных взаимоотношениях: мы постоянно оцениваем других людей, пытаемся понять их отношение к нам с учетом их знания о на­шем к ним отношении и т.д. Однако намеченная Фоконье теория мен­тальных пространств позволяет увидеть в новом свете и некоторые эле­ментарные факты, например, имеющие отношение к синтаксису речи. Какую функцию выполняют во многих языках мира определенные и неопределенные артикли? По-видимому, неопределенный артикль слу­жит речевым оператором введения нового элемента в ментальное про­странство, тогда как для обозначения уже присутствующих в менталь­ном пространстве элементов используется определенный артикль⁴⁵.

Таким образом, в психологии языка многое может быть понято при движении «от сложного к более простому» (так возмущавшего И.П. Павлова в работах гештальтпсихологов — см. 1.4.2). При этой стра­тегии исследования могут возникать интересные вопросы. Например, упоминание определенного артикля должно инициировать у слушателя поиск известного ему референта. Если невозможно непосредственное соотнесение высказывания с ситуацией, то поиск разворачивается в па­мяти, причем, видимо, не в безличностной семантической памяти, а в рабочей памяти и в памяти на эпизоды собственной биографии. Как уже отмечалось, если референт абсолютно очевиден для участников обще­ния («находится в фокусе совместного внимания»), то возможно его со­кращенное упоминание с помощью местоимения и даже полное исклю­чение из текста. Представленность референтов в составе собственно речи определяется, таким образом, внелингвистическими факторами (см. 7.1.3 и 8.1.2). Изучение связи прагматики общения с работой памя­ти и с социальным интеллектом во многом остается задачей будущего.