Компьютерный рай

Различные направления изысканий и разработок, медленно развивавшихся на протяжении десятилетий, ныне приобретают ускорение благодаря растущей потребности в вычислительных средствах и средствах связи. Эти проекты взросли на различной почве, но смыкаются ныне на границе искусственного и реального миров. Направления этих изысканий таковы:

- информация о месте: привязанные к местонахождению информационные среды;

- «умные» помещения: среда, чувствующая своих обитателей и отвечающая им;

- цифровые города: информационное оснащение городских территорий;

- осязаемые биты: управление виртуальным миром через управление физическими предметами;

- нательные (надеваемые) компьютеры: датчиковые, вычислительные и коммуникационные устройства, носимые на одежде;

- микрочипы, внедряемые в тело человека.

Этикетки на рубашках способны поведать, какие самолеты, грузовики и суда доставили их, из чего они изготовлены, и сообщить URL адрес веб-камеры предприятия, где были пошиты. Вещи сообщают вам о своем местонахождении. Семейные посещения различных заведений можно устраивать с помощью обмена посланиями. Виртуальные надписи (graffiti) на книгах и барах становятся доступны тем, кто знает пароль.

Радиочастотные, инфракрасные и прочие средства невидимого оповещения позволяют микросхемам передавать сведения людям и устройствам, находящимся в том же помещении или на другом конце света. Дешевые датчики через беспроводные сети учатся самоорганизации в пределах человеческого организма, зданий, городов и всего мира.

Информационные среды порождаются технологиями, обеспечивающими каналы для символьной связи, коммерческого обмена и образования групп. Информационные среды включают промышленные и финансовые учреждения, ученых и инженеров, поставщиков и потребителей информации, регулирующие инфраструктуры, органы власти, гражданские инициативы, общественные сети и новые взгляды.

Повсеместные информационные средства наряду с надзором обеспечивают связь и вычисления.

Посторонние люди начнут подглядывать за теми, кто пользуется мобильными и повсеместными информационными средствами. В одних случаях подобная слежка будет вестись по обоюдному согласию, оказываясь взаимовыгодной. В других случаях она обернется тем, чего так боялись Оруэлл и другие: например, такая вызывающая оторопь возможность, как пытки на расстоянии (сочетание отслеживаемых спутником ножных браслетов, надеваемых ныне на некоторых преступников, с дистанционно управляемыми электрическими разрядными устройствами, используемыми порой в собачьих ошейниках).

И в связи с повсеместным надзором возникают такие вопросы:

- Кто за кем подглядывает? Кто имеет право на подобные сведения?

- Кто управляет техническими средствами и их использованием – потребитель, государство, производитель, телефонная компания?

- Кем мы станем, используя подобные технические средства?

Облик мира, в котором нам предстоит жить в течение следующих десятилетий, будет, возможно, зависеть от технической архитектуры, приспособленной под нужды нарождающейся мобильной и повсеместной инфраструктуры.

Например, если возможность шифровать информацию для защиты от слежки появится у миллионов людей и самих микросхем, положение коренным образом изменится, по сравнению с миром, где немногие располагают возможностью подглядывать за большинством. Эта возможность и стала камнем преткновения в политических спорах по поводу регулирующих шифрование законов.

Хотя данный вопрос чаще всего видится как право на «приватность», доводы относительно средств надзора касаются также власти и контроля.

Когда вычислительная система невидима и обширна, нелегко узнать, что чем управляет, что с чем связывается, куда поступает информация, как она используется, что нарушается (в противовес тому, что работает правильно, но без всякой пользы) и каковы последствия любого такого действия (включая даже вход в помещение).

Говард Рейнгольд пишет:

«Вот, возьми этот планшет», – сказал Марк Вайзер, технолог компании Xerox в 1994 году, подавая мне предмет, о котором я в ту пору не имел ни малейшего представления. Он прекрасно помещался на ладони и был снабжен небольшим экраном. При нашем переходе из комнаты в комнату ЦНИПА компании Xerox, легендарного прародителя персонального компьютера, на большом экране в комнате, куда мы входили, высвечивалось наше местонахождение и местонахождение прочих исследователей по всей лаборатории.

Я быстро уяснил, что всякий компьютер, к которому мы подходили в лаборатории, высвечивал файлы его персонального компьютера, стоило Вайзеру приблизиться к нему и положить рядом свой планшет PARCpad .

«Вездесущие компьютеры», как именует их Вайзер, представляют невидимые, повсеместные вычислительные средства, сосредоточенные не на каком-то одном персональном устройстве, а повсюду.

«Самые фундаментальные технологии – это те, которые «растворены» в окружающей нас среде. Они вплетаются в ткань повседневной жизни и неразличимы на ее фоне».

Нетрудно представить сервер, хранящий информацию, касающуюся каждого кубометра земной поверхности; компьютерная память – вещь дешевая. Системы географического позиционирования могли бы обеспечить карманные или нательные вычислительные устройства знанием об их местопребывании. Беспроводный доступ к Интернету означал бы, что пользователь может связаться с сервером и добавить либо получить географические сведения относительно конкретного места.

Занявшись поиском подобных исследований, я стал находить их повсюду.

В 2001 году ученые Группы мобильных общественных вычислительных сред (Social Mobile Computing Group) при Шведском институте информатики (Swedish Institute of Computer Science – SICS) в городе Щиста, Швеция, представили свою систему GeoNotes, позволяющую снабжать физические места виртуальными пометами, добавлять цифровую подпись и устанавливать права доступа.

Проводятся исследования по созданию «предупредительных досок объявлений» – телевизионных экранов, использующих средства оптического распознавания, чтобы следить за нашим взглядом и выявлять наши предпочтения при просмотре появляющихся объявлений: «Такие экраны будут располагаться у расчетной стойки для стоящих в очереди покупателей. – Эта доска будет наблюдать за ними, когда те смотрят рекламу и новости, собирать сведения, касающиеся их пола, возраста и национальности, и соответствующим образом выстраивать зрительный ряд. При появлении бабушки там может предстать реклама принадлежностей для вязания, а стоит появиться молодому человеку, облаченному в кожу, как там появится мотоцикл. Предупредительные доски объявлений могут распознать, куда смотрит прохожий, и даже оценить выражение его лица, доволен он, или нет».

В 1997 году группа специалистов по вычислениям, возглавляемая Стивеном Фейнером, совместно с Энтони Уэбстером из аспирантуры градостроительства Колумбийского университета создала навигационную виртуальную модель университетского городка в районе Морнингсайд Хайтс, северный Манхэттен, «опытную систему, сочетающую накладываемую трехмерную графику расширенной реальности с неограниченной свободой мобильных вычислительных средств». Ношение соответствующего оборудования дает возможность пользователю получать доступ к информации о том или ином месте при передвижении по городку. Возможность определения местонахождения в режиме реального времени потребовала оснащенных приборами шлема и ранца.

Пассивные радиочастотные метки содержат крохотную катушку индуктивности из электропроводящих чернил. При прохождении метки через магнитное поле считывающего устройства катушка создает ток достаточной силы для передачи на короткое расстояние сигнала. Работа такой метки как генератора тока подобна перемещению проводника в магнитном поле. Производители и все, кого привлекают преимущества радиочастотных меток, полагают, что они заменят штрих-код и совершенно преобразят слежение за объектами.

После растворения компьютеров в стенах, они, возможно, начнут парить в воздухе. Мю чипы по своим размерам приближаются к «умной пыли» – пока еще не существующей разновидности разумных предметов. Исследователи Калифорнийского университета при финансовой поддержке Управления перспективных исследований и разработок министерства обороны США DARPA занимаются объединением занятых обработкой информации микросхем с «микроэлектромеханическими системами», способными производить физическую работу. Каждая такая «пылинка» содержит датчик (например, загрязнений воздуха или нервно паралитического газа) и оптический приемо-передатчик, посредством лазерного луча обеспечивающий связь на расстоянии нескольких километров, а порой снабжается и крыльями

Подобно цифровым ЭВМ и вычислительным сетям, умная пыль – детище Пентагона, чьи спонсоры из DARPA, несомненно, усматривают в этой технологии основу для невидимых устройств наблюдения за полем боя.

Побочные влияния на гражданскую жизнь могут быть самыми неожиданными: роящиеся датчики можно было бы использовать при прогнозе погоды, обеспечении безопасности ядерного реактора, наблюдении за окружающей средой, управлении складскими запасами и слежении за качеством пищи и воды. Меня не удивит, если роящимся разумным микромеханическим «пылинкам» найдут применение в косметологии, зрелищных мероприятиях или порнографии. Те, для кого повсеместная компьютеризация сейчас - отвлеченное понятие, со всей ясностью увидят, как исчезнут привычные преграды между информацией и физическим миром, когда вдыхаемый ими воздух будет в состоянии следить за ними».

Теоретически возможно сконструировать OLIVER (On-Line Interactive Vicarious Expediter and Responder – Диалоговый замещающий диспетчер и ответчик, работающий в режиме реального времени), который бы анализировал содержание слов своего владельца, исследовал его выбор, делал выводы о его системе ценностей, обновлял собственную программу, чтобы она отражала изменения его ценностей, и в конечном счете справлялся бы вместо него со все большим и большим количеством решений.

OLIVER знал бы, как его владелец, по всей вероятности, реагировал бы на различные предложения, сделанные на собрании комитета. (В собраниях могли бы участвовать группы OLIVER'oв, представляющих своих уважаемых владельцев без присутствия самих владельцев. Действительно экспериментаторы уже проводили конференции такого типа «с посредничеством компьютеров».)

OLIVER, например, знал бы, голосовал бы его владелец за кандидата X, или нет, сделал бы он вклад в благотворительное учреждение Y, или нет, принял бы приглашение на обед от Z, или нет. По словам энтузиаста OLIVER, психолога, прошедшего компьютерную подготовку, «если вы невежливый грубиян, OLIVER будет об этом знать и действовать соответственно. Если вы брачный аферист, OLIVER будет об этом знать и помогать. Ведь OLIVER будет просто-напросто вашим механическим альтер-эго». Можно пофантазировать и представить себе OLIVER'ы размером с булавку, воткнутые в мозг младенцев и используемые в сочетании с клонированием для создания живых – а не просто механических – альтер-эго.

Может быть, именно сейчас подходящий исторический момент для скачка к новому сверхчеловеческому организму. Но каковы последствия и альтернативы? Хотим ли мы, чтобы мир был населен OLIVER'aми? Когда? При каких условиях и обстоятельствах? Кто должен иметь к ним доступ? Кто не должен?

Еще одно технологическое продвижение, которое могло бы расширить адаптивные границы индивидуума, имеет отношение к коэффициенту интеллектуальности (IQ) человека.

Стивен Манн использовал шлем для «лучшего контакта с реальностью». Внешний видеосигнал пропускался через компьютеры, что позволяло Манну добавлять и убирать картины мира, который он видел вокруг. Начиная с 1994 года беспроводные средства связи предоставили ему возможность пересылать все, что он видел, на веб‑страницу. Носимый Манном компьютер обладал многими функциями, включая доступ к электронной почте и Сети, но самым примечательным фактором была решимость Стива постоянно носить компьютер. Теперь большую часть своей жизни ему предстоит опосредованно общаться с действительностью.

Манн, ныне профессор Университета Торонто, еще подростком хотел стать киборгом. Для многих само это слово и все с ним связанное олицетворяют бесчувственный образ, механический и бесчеловечный, пиррову победу технофилии над всем, что есть человечного в людях. Манн думает об этом совершенно иначе, и в 2001 году он написал страстное воззвание, не оставившее равнодушным и меня, человека, которому довелось испытать на себе возможности расширенной реальности:

«Вместо умных помещений, умных автомобилей, умных туалетов и так далее мне хотелось бы предложить понятие об умных людях.

Цель работ по ЧИ (человечному интеллекту) заключается в совершенствовании разума рода человеческого, а не только его орудий. Понятие «умные люди» попросту означает, что нам в развитии технической инфраструктуры следует опираться на человеческий разум, а не пытаться вынести человека за скобки. Важная задача ЧИ состоит в том, чтобы сделать первый шаг к сближению с главенствующим принципом Просвещения, состоящим в уважении человека. Это происходит, в переносном и буквальном смысле слов, через преображение тела посредством протезов в суверенную единицу, предоставляя в итоге всем нам возможность управлять окружающей нас обстановкой… Один из основополагающих принципов развития технологии в рамках системы ЧИ состоит в том, что пользователь должен стать составной частью обсуждения. Нательный компьютер допускает существование, а не только действие новых подходов».

Еще подростком в Канаде Манн устроился работать в мастерскую по ремонту телевизоров, где стал подключать переносные камеры к экранам. Первый его образец, WearComp 0, был громоздким, но из него вскоре возник следующий вариант, WearComp 1. Манн убрал игровые приставки, чтобы добавить джойстик, поставил более качественные батарейки, усовершенствовал аудио- и видеомагнитофоны и дисплеи и умудрился наладить беспроводную связь. В 1982 году Манн стал встраивать оборудование в одежду. Киборг не был тем, что делал Манн; он был скорее самим Манном. Манн нашел поддержку у профессоров университета МакМастера, где работал над магистерской диссертацией, совершенствуя WearComp и продолжая жить киборгом на протяжении 1980‑х.

В 1989 появились очки Private Eye, проецирующие виртуальное изображение на один глаз в виде парящего в воздухе на расстоянии 18дюймов от глаза пятнадцатидюймового экрана. В 1990 году Джеральд Магир и Джон Иоаннидис из Колумбийского университета подключили Private Eye к переносному компьютеру и беспроводному выходу в Интернет, создав мобильный «студенческий ноутбук». В том же году Энди Хоппер из лаборатории Оливетти в Кембридже, Великобритания, применил инфракрасные датчики для определения местонахождения «активных идентификационных карточек» пользователей.

В 1991 году Стив Манн перебрался в MIT как соискатель степени доктора философии в Лаборатории информационных носителей. Первое, что он сделал по прибытии туда, – это проник на крышу и установил антенны для своей обеспечивающей радиосвязь инфраструктуры. Можно подумать, что этот человек, помешанный на компьютерах до такой степени, что носит их на себе с шестнадцати лет, обретет землю обетованную в стенах MIT и Лаборатории информационных носителей, однако убеждения Манна оказались вовсе не теми, которые можно было заподозрить у добившегося признания киборга. Он страшится побуждений, движущих спонсорами от военных и корпоративных кругов, и не принимает их:

«Видение многих таких разработчиков, работающих на некоторые наши крупнейшие и могущественнейшие государственные учреждения, противоположно моим исходным устремлениям персонификации и очеловечивания техники. По какой дороге мы пойдем? По той, где нательные компьютеры будут способствовать свободе и взаимодействию в обществе? Или же по той, где нательные компьютеры станут частью аппарата электронного контроля, под который мы все больше подпадаем, не замечая этого?»

Он поясняет свою позицию, разбирая некоторые основные исследования, ведущиеся в Лаборатории информационных носителей:

«Умное помещение – реакционный подход, ставящий здание над человеком, наделяя наши дома, улицы и общественные места правом постоянного наблюдения за нами ради предполагаемой выгоды от гарантии того, что мы никогда не будем испытывать неудобств или что нам не придется вставать с кресла, чтобы зажечь свет. И стоит ли удивляться, что я впервые испытал враждебные чувства к тому направлению, в котором должны были развернуться мои исследования? Сам дух моих исследований противоречил связанному с умными помещениями, одобренному корпорациями подходу. WearComp оспаривает полезность вездесущих компьютеров, заставляя нас пересмотреть современные изыскания, направленные в сторону вездесущих видеокамер и микрофонов, подглядывающих за нами и подслушивающих нас ради нашей «пользы»… Мой взгляд совершенно расходился с проводимой MIT исследовательской политикой – следованием заданному корпорациями множеству приоритетов, ставящих вещи над человеком».

Киборговые сообщества внутри того, что Манн именует «киборг‑пространство», по его мнению, не обезличенная страна антиутопии, а защита против засилья техники. Манн считает, что граждане могут оградить себя от новой волны усиления надзора и контроля, ставших доступными благодаря новейшим технологиям, лишь широким использованием самоуправляемой, технически приватизированной разновидности нательного компьютера. Обособленность чувственных восприятий крайне важна для Манна. Путешествуя по миру, он видит лишь то, что пропущено через его нательный компьютер и выведено на укрепленные на голове видеокамеры. Манн может сделать картину окружающего его мира черно‑белой и подать в цвете свои исследовательские материалы, когда пожелает заняться исследованиями в общественном месте. Реагирует же Манн на технически оснащенное «общество спектакля» вокруг него тем, что с помощью WearComp убирает из своего поля зрения коммерческую рекламу. Слова и изображения на рекламных щитах по его команде становятся невидимыми. Манн признает, что технология позволяет торговцам донимать жителей современных городов непрошеными изображениями и звуками, предназначенными для того, чтобы побудить горожан попробовать навязанный ими продукт или услугу. Радикальное для общества предложение Манна состоит в том, что обособление человечества от непрошеных коммерческих сообщений можно обеспечить, лишь используя личную, опосредующую реальность технику по просеиванию входных и выходных данных.

Манн осознал, что одному киборгу не изменить общества. Истинная демократия разовьется лишь из массового освоения техники. Сообщество киборгов, о котором он грезил в начале своей жизни, понемногу появляется. Документальный фильм о Манне под названием «Киберчеловек» (Cyberman), вышел на экраны в 2002 году.

Другой учащийся Лаборатории информационных носителей MIT , Тэд Старнер, уже занимался исследованием нательных компьютеров, когда в MIT пришел Манн. Докторская диссертация Старнера описывает его опыт работы с современными нательными компьютерами, направленный на то, чтобы не порывать связи с личным окружением, Всемирной паутиной и остальными киборгами, объединенными беспроводной связью в совместное киборг‑пространство. Старнер, доцент и руководитель Группы контекстно‑зависимых вычислений в Технологическом институте Джорджии, не снимает с себя нательный компьютер с 1993 года. Хотя всеобщее внимание приковано к Манну благодаря его интерактивной связи с Интернетом Старнер заслуженно считается одним из создателей нательных вычислительных сред. В своей диссертации он описал опыт прочитывания электронной почты при хождении по MJT . По мере того как другие стали надевать нательные компьютеры, киборг‑пространство превращалось в сферу общения.

Старнер пишет, как они с одним киборгом заметили: их очные беседы то и дело прерывались, что некиборгу показалось бы странным; каждому из них, облаченному в нательный компьютер, при разговоре приходилось время от времени ждать, пока другой в ходе беседы не выпишет или не просмотрит что‑то в Сети. Старнер изучал свое собственное поведение при мозговом штурме и заметил, что пользуется компьютерной памятью для «пометки» отдельных мыслей. Он приводит пример того, что произошло с ним в аудитории:

«В чем, как явствует из наших слов, состоит значение дейксиса?» – спросил преподаватель.

Подняв руку, я сказал: «Мы говорили, что значение дейксиса состоит в… в… в… Ну так я перезвоню вам».

Группа, где большинство составляли знакомые с нательными компьютерами аспиранты Лаборатории информационных носителей, стала смеяться. Я не знал точной формулировки ответа и пытался отыскать свои записи по данному вопросу. Проделывая не раз подобное прежде, я надеялся вовремя получить нужные сведения, чтобы закончить свое изложение. Но из‑за неверного нажатия клавиш при наборе сложного слова я, ко всеобщему удивлению, не смог скрыть собственного замешательства.

Кто‑то из группы наклонился ко мне и сказал: «Ты на самом деле постоянно прибегаешь к подобным штучкам? Я потрясен».

Сочетание компьютерных средств по отправке сообщений, беспроводной связи и головного дисплея делают такое возможным. Действительно, для членов сообщества нательных компьютеров в MIT и их коллег такая возможность в порядке вещей. Подобную неформальную сеть можно употребить и для организации встреч. Также ее можно употребить для создания своего рода «интеллектуального коллектива».

Старнер показал силу коллектива, предложив репортерам задавать ему вопросы. Посредством карманной клавиатуры и беспроводного соединения с Интернетом он пересылал прозвучавший вопрос всем пользователям ПК, мобильных или стационарных, присоединившимся к интеллектуальному коллективу под названием «Скорая помощь». Учащиеся, делающие домашнее задание у себя в спальне или в библиотеке, и путешествующие по студенческому городку обладатели нательных компьютеров могли просмотреть сообщение и ответить, если позволяли знания либо имелся доступ к нужному источнику.

Весной 2000 года Манн и группа его студентов, облачившись в нательные компьютеры с очками «EyeTaps», передающими все увиденное и услышанное в Интернете, присутствовали на одной из демонстраций в Торонто, проводимой общественной организацией прямого действия «Онтариоское объединение против бедности».

Начались беспорядки. Манн рассказывал: «Мы с журналистами и многочисленными телевизионщиками бросились в укрытие. Но в отличие от репортеров мои студенты и я продолжали вести вещание, засняв почти случайно все происходящее.

Все, что разворачивалось у нас перед глазами, тотчас снималось и отсылалось без промедления во Всемирную паутину без каких‑либо сознательных действий с нашей стороны».

Манн считает, что оснащенные WearComp журналисты‑исследователи, впервые появившиеся на демонстрации ООПБ, могли бы послужить образцом более широкому движению, способному заодно влиять и на фиксируемые события:

«То, что мы делаем, – нечто большее, чем предоставление возможности «домашнему кино» и «альтернативным» снимкам появляться в Интернете. Мы к тому же заняты культурным преобразованием и возвращением человека в круг производства и распространения информации».

Удастся ли повернуть против надзирающего общества его же оружие и противостоять монополистам СМИ? Как скажется на формировании общественного мнения то, что тысячи оснащенных WearComp граждан будут передавать в Интернет все ими виденное и услышанное?

Манн скептически оценивает нынешнюю моду на WearComp: «Вряд ли можно рассчитывать, что все нательные технологии найдут поддержку. Та легкость, с какой исследователи, держащие нос по ветру технических перемен, переключились от умных помещений к умной одежде (неизменно придерживаясь того, что можно назвать корпоративной идеологией), свидетельствует об опасности огульных допущений, касающихся выгод нательной технологии. Вполне возможно, что многие нательные системы, увы, уведут нас в другую сторону – прочь от личной свободы». Манн предостерегает от WearComp, продаваемой в виде разрешенной для индивидуального пользования техники, которая сейчас предстает «двойным агентом» для иного учреждения или предприятия, желающего управлять людьми или влиять на них.

Вот технический вопрос, имеющий заметные политические последствия: кто управляет информацией, поступающей на WearComp и идущей оттуда к разумным устройствам со всего света?

Прежде чем мы начнем надевать на себя компьютеры и компьютеризировать наши города, надо подумать, в состоянии ли поколение начала XXI века представить, какими вопросами, по мнению их будущих внуков, им следовало бы сейчас задаться? Применение, которое мы находим технике, могущей изменить наше мировосприятие, особо нуждается в критическом осмыслении: дисплеи с высоким разрешением и каналы широкополосной связи – это машина, не поставляющая полезные безделушки, а завладевающая чувствами, пленяющая воображение, создающая общественное мнение.

Нас заботит не только то, как мы пользуемся техникой, но и то, кем мы становимся, пользуясь ею.

Новые технологии несут по меньшей мере три вероятные угрозы:

- Угроза свободе: повсеместная компьютеризация смыкается с вездесущим надзором, давая возможность для поголовной слежки, описанной в романе Оруэлла «1984».

- Угроза качеству жизни: от личных страхов к ухудшению общежития, личные недостатки могут резонировать, образуя деструктивные течения в Сети.

- Угроза человеческому достоинству: чем больше людей перепоручают все больше сторон своей жизни симбиотическому общению с машинами, тем бездушнее и бесчеловечнее мы становимся.

Каждый телефонный звонок, действие с кредитной карточкой, щелчок мышью, послание по электронной почте, плата за проезд по мосту с турникетом, видеокамера в местах торговли и электронный ключ гостиничного номера собирают и передают личные сведения, которые во все большей степени собираются, сравниваются, сортируются и хранятся неизвестным и, вероятно, неузнаваемым подразделением государственной службы безопасности и теми, кто хочет что-то продать. Осведомленные об обстановке, основывающиеся на местонахождении и действующие через посредников (агентов) услуги еще более увеличат количество информации, которая будет поступать от граждан в скором времени. Количество информации, возвращающейся к нам, также растет с угрожающей скоростью, и это испытали на собственном опыте все, кому приходится тратить время на удаление непрошенной коммерческой электронной почты (так называемого спама).

Хотя государственный надзор и во многом обусловленный жаждой наживы сбор данных ведутся большей частью без согласия и без ведома надзираемого, решение вопросов приватности сегодня осложняет добровольное приятие технологий, которые открывают посторонним доступ к личным сведениям. Будут ли пользователи мобильных и вездесущих технологий располагать возможностью скрывать, выдавать или продавать свои личные данные или знать, кто следит за ними?

В нынешних условиях идеология потребления сама по себе оказывается существенным средством поддержания общественного порядка.

Ко все более изощренным способам вмешательства в личную жизнь толкают торговцы, а не тайная полиция. Торговцы хотят заполучить личные сведения о нас, чтобы примеривать к ним свои товары и торговые точки, и они готовы тратиться, лишь бы заполучить потребителя. Новые технологии, так как они видят и сообщают то, что пользователи/носители делают и переживают, крайне повышают вероятность того, что потребители добровольно расстанутся со своей приватностью ради сулимых торговцами выгод, от денег и мобильности до последних, самых клевых, алгоритмически рекомендованных распознавателей личности.

Если когда-нибудь миллионы людей станут жить, облачившись в оснащенные датчиками нательные компьютеры, само население может стать коллективным надзирателем.

Параллельная обработка в массивах видео- и аудиоданных вполне позволяет восстановить действия того или иного человека на основе материала, записанного прохожими, случайно видевшими или слышавшими его. Представьте личную беседу двоих, не записываемую ни одним из участников. Эту беседу можно полностью воссоздать на основе сведений, полученных от прохожих, слышавших обрывки разговора и добровольно предоставивших недорогой доступ к своим записям.

Социолог Гэри Маркс первым описал «надзирающее общество», где «вместе с совершенствованием компьютерной техники рушатся последние преграды на пути к всеобщему наблюдению». Маркс замечает, что возрастающие возможности компьютера по составлению досье на человека, складывая воедино едва заметные, вполне безобидные обрывки сведений о сделках, состоянии здоровья, покупательских привычках и демографических данных, образуют особую разновидность «инфослежки», отличную от обычных способов надзора посредством звуко- или видеозаписи своей доступностью благодаря компьютеризации: «Компьютеры качественно меняют саму природу контроля, упрощая, расширяя и углубляя его».

«Вы когда-нибудь чувствовали себя во власти техники? – теперь будете», – предостерегает рекламный слоган. – В ближайшем будущем, независимо от того, где вы находитесь, маркетологи, институты исследования общественного мнения и инфороботы достанут вас везде и всегда.

Мы находимся в информационном поле.

Некоторые люди, в основном студенты колледжей, почти потеряны для жизни в своих собственных телах и живут почти исключительно в виртуальных сообществах. Редактор журнала Wired Кевин Келли хочет, чтобы эта практика зашла гораздо дальше.

Он хочет видеть множество людей, населяющих специализированные онлайновые сообщества, созданные ими самими. Создание этих миров расширяет область «жизни», и «любой творческий акт не более и не менее как повторение заново акта творения». Программисты, творящие эти миры, воспроизводят «старую тему бога, сходящего в созданный им самим мир». Келли отождествляет эту тему с темой Иисуса, но можно спросить себя, не будет ли образ Нарцисса более уместным для описания столь амбициозного замысла?

Джедедия Перди считает, что дух Wired «презирает все границы – закона, общества, морали, места, даже границы тела».

Так, он пишет следующее:

«Идеал журнала – это раскованный индивидуум, который, если ему однажды что-то понравилось, делает это, покупает, изобретает или сам становится этим без промедления. Такой дух ищет товарищей лишь по равенству целей в самоизобретении и создании миров; это не пренебрежение, а скорее нежелание на кого-то ориентироваться, это желание забыться вместе. Ничем не ограниченный индивидуализм, при котором закон, требования общества и любая деятельность носят радикально произвольный характер, – это подростковая доктрина, бесконечный шоп-тур по стране фантазий».

Очевидно, это камень в огород Wired с его технолибертари-анскими идеалами, но здесь есть уроки, которые могут извлечь для себя и онлайновые сообщества. Станут они лишь удобным местом, где либидо сможет как следует разгуляться, или все-таки некоторые из них дорастут до уровня настоящего общества, в котором люди зависят друг от друга?

Некоторые социальные сети, например LambdaMOO, из незрелых фантастических миров превращаются в реальные общества с реальными законами. Можно надеяться, что многие из тех, кто голосует за виртуальные сообщества, откажутся от идеологии Wired и начнут создавать жизнеспособные социальные структуры.

Раскрыть суть идеологии Wired и предупредить ее разъедающее действие – это, безусловно, важно, но не менее существенно попытаться понять ее происхождение и посмотреть, как она вписывается в более широкий контекст политической жизни Америки.

Идеология Wired – это американская мечта, доведённая до абсурда.

В будущем, написанном по сценарию Негропонте, главного обозревателя Wired, директора Лаборатории медиа Массачусетского технологического института, коммуникация по большей части протекает между вами и разговорчивыми дверными ручками или «агентами интерфейса» –«голографическими помощниками высотой в двадцать сантиметров, расхаживающими по вашему столу». По его предсказаниям, в следующем тысячелетии «мы обнаружим, что львиную долю времени – или в любом случае больше, чем сейчас, – разговариваем с машинами, а не с другими людьми».

Вот он, аутизм информационной эпохи, вытекающий из щемящей «мечты по интерфейсу», которой охвачен Негропонте, желающий, чтобы «компьютеры были как люди».

В его будущем полноценным общением наслаждаются различные приспособления и бытовые приборы, обменивающиеся электронными «рукопожатиями» и «дружескими звонками».

«Если ваш холодильник замечает, что у вас закончилось молоко, – моделирует ситуацию Негропонте, – он может «попросить» вашу машину напомнить вам купить молока по дороге домой». А общение между людьми будет сводиться к «цифровому соседству, где физическое пространство перестанет иметь какое-либо значение». И вот перед нами высококвалифицированные специалисты, подключающиеся к Интернету из своих электронных коконов, втискивающие свою социальную жизнь в телефонные провода.

В зубной щетке, унитазе, раковине установлены автоматические анализаторы, проверяющие слюну, кровь, кал и мочу. И если анализатор обнаруживает в спущенном унитазе хоть одну раковую клетку или признаки избытка сахара в моче, он немедленно посылает тревожный сигнал в центральный компьютер, который шлет информацию в ваш медицинский центр, где по сложным программам методами генной инженерии начинают конструировать антитела. Лично для вас. И к тому времени, как вы помоете руки, в ваш компьютер придут оповещение о необходимости смены режима питания и несколько вариантов возможного меню. Заказывать будем?

Впрочем, скорее всего, чтобы не загружать хозяина лишними вопросами, лекарственные вещества будут добавлены в доставляемую вам пищу автоматически. Не любите изменять пищевым привычкам? Тогда компьютер, изучивший ваш скверный характер, пошлет заказ не спрашивая, и вы получите свой привычный паштет – с тем же самым вкусом, но на совершенно другой основе. Теперь это не просто паштет, а лекарство. То же самое произойдет со всей вашей пищей. Вы даже об этом не узнаете.

Ах, вы не хотите, чтобы кто-то вмешивался в вашу жизнь и что-то там без вашего ведома добавлял в ваши продукты? Пустое! Не беспокойтесь. Вы же, в конце концов и сейчас не знаете, что добавляют в этот паштет на фабрике. Да и к чему перегружать голову! Ведь ваш организм тоже не запрашивает вас, когда начинает бороться с какой-нибудь инфекцией, а действует автоматически. Доверьтесь автоматике!

Система постоянного контроля и заботы о теле станет продолжением вашего организма - «внешней иммунной системой». Микроанализаторы в вашем спортивном костюме, футболке будут неусыпно следить за терморегуляцией, потоотделением, состоянием кожных покровов хозяина.

Начавшееся проникновение крохотных компьютеров в вещи сделает жизнь невероятно удобной. Мебель, книги, настольные лампы, одежда – все будет напичкано маленькими помощниками. Тысячи мелких чипов-мурашей, словно слуги, будут предугадывать желания хозяина. Окно, даже закрытое шторой, сразу же подскажет хозяину дома, кто прошел мимо – свой или чужой. Утром, встав с кровати, не нужно будет нашаривать выключатель на стене – свет зажжется сам.

Вы в магазине заметили пару привлекательных рубашек. Компьютер магазина отметит, что возле товара артикул такой-то вы задержались на 498 миллисекунд дольше среднего, и пошлет сигнал об этом в ваш домашний управляющий центр. И когда вы соберетесь в магазин в следующий раз, ваш «домоуправ» выведет список необходимых покупок и напомнит о понравившихся рубашках, а заодно поинтересуется, нет ли в соседних магазинах таких же, но подешевле. А пока вы отсутствуете, «домоуправ» приведет в порядок помещение, выгонит из чуланчика автопылесос, включит кондиционер...

Оригинальный вариант утопии был описан сэром Томасом Мором в одноименной книге в 1516 году.

Что поражает больше всего на острове Мора и что так хорошо знакомо всем нам - это то, что утопийцы не могут выйти за границы своей привычной жизни, потому что любое место на острове похоже на любое другое:

«На острове есть 54 города, все огромные и величественные, и во всех них принят один язык, одинаковые обычаи, учреждения и законы, - пишет Мор. - Насколько позволяют условия местности, все они построены по одному и тому же плану и имеют одинаковый вид».

Бесспорно, успех кинематографа и телевидения связан с тем же свойством - упаковывать наши фантазии в знакомый формат. Но в онлайн все аспекты нашей жизни: покупки, религия, секс - становятся предметом форматирования. Они распадаются на прямоугольники текста и графики. Мы набираем текст. Мы кликаем мышкой. Мы выбираем между «да», «нет» и «отмена». Сеть превращает бескрайность планетарных просторов во что-то оформленное и управляемое.

«Куда бы они ни отправились, они не нуждаются ни в чем, хотя и не берут с собой ничего, - писал сэр Томас Мор о первых утопийцах, – потому что всюду они дома».

«Это мой дом», - сказал много путешествовавший по свету Джон Перри Барлоу на прошлогодней конференции в Амстердаме, подняв над головой свой PowerBook. Он также сказал, что киберпространство превратится в «глобальное коллективное сознание, достаточно умное для того, чтобы составить кампанию Богу, возведя грандиозную экосистему ноосферы».

Подобно утопийцам в один прекрасный день мы можем обнаружить, что из нашей повседневности нет выхода. Утопия старых времен была островом. Новая утопия – это мир, заключенный в ящик.

Невероятные идеи Wired и неправдоподобные прогнозы имеют в итоге меньшее значение, чем сам характер журнала, производимый им сдвиг в мышлении, расстановка моральных и аморальных приоритетов, которые в нем отражены. Характер, атмосфера, темперамент – это тема, которая недооценивалась в культурологических и политологических исследованиях. Хотя темперамент и не связан напрямую с конкретным политическим строем, между мыслительными клише и политической практикой существуют переклички, влечение и скрытые конфликты.

Какого темперамента придерживаться – своевременный вопрос, ибо от этого напрямую зависит, какие решения мы будем принимать в отношении развивающейся глобальной информационной экономики. Увидим ли мы в ней последнее искушение жадностью, безразличием друг к другу и эгоцентризмом, всеми нашими знакомыми прегрешениями и станем ли целенаправленно работать над этой проблемой с использованием всех ресурсов либерализма как в индивидуальном порядке, так и при помощи наших политических институтов? Или притворимся вместе с Wired, что все эти угрозы и связанные с ними ограничения уже позади, что новое тысячелетие пришло к нам уже готовым в микрочипе?

Приглашение в боги имеет длительную традицию в нашей культуре, от искушения в Эдеме до сделки Фауста. Кевин Келли имеет эту традицию в виду, когда спрашивает о перспективах искусственной эволюции: «Разве мы раньше хоть раз устояли перед искушением?» Но перед тем как слепо принять эту мысль, мы должны вспомнить, что подобные сделки традиционно трактовались, по меньшей мере, трагически, а по преимуществу – оборачивались бедствием.

Имея в виду это обстоятельство, мы преодолеем искушение, но не раньше, чем отвергнем удовольствия легкого либертарианства, романтику лентяя и гордыню технофила. Перед лицом этих обстоятельств отказ заслуживает быть удостоенным чести стоять рядом с другими либеральными добродетелями. Мы должны научиться распознавать сделку с инфернальными силами, когда нам ее предлагают.

По мере того как обостряется кризис доверия между виртуальным миром света и вопиющими фактами экономического неравенства и надругательства над окружающей средой, многие начинают ставить под сомнение теорию «просачивания благ сверху вниз», которая утверждает, что интересы монополий совпадают с интересами потребителей.

Принимая как должное тот факт, что техника является неотъемлемой частью нашей жизни, мы стараемся уклониться от споров технофилов с технофобами, которые неизбежно вытекают из этого утверждения. Для большинства из современных субкультур компьютер, выступающий в данном случае метафорой всей техники, представляется двуликим Янусом, который является одновременно и средством освобождения, и орудием подавления. И все эти субкультуры заняты собственно политической деятельностью по экспроприации техники у ученых и директоров компаний, у тех, кто определяет политику, и тех, кто формирует общественное мнение. Иными словами, у тех, от кого обычно зависит использование, доступность и дальнейшее развитие устройств, которые все больше и больше определяют нашу жизнь.

На самом деле все социальные институты являются играми... А противоядием от деструктивных игр служат более интересные, веселые и полезные игры.

Мода, политические движения или организованный активизм любого сорта не пользуются успехом у киберпанков, для которых скука – это главный грех, а «пиратская техника для персональной зарядки, увеселения и развлечения» – альфа и омега человеческого бытия.

Культовый журнал Mondo 2000, одной ногой стоит в эре Водолея, а другой в «дивном новом мире» Олдоса Хаксли. Он крайне пессимистично смотрит на политические решения, но с наивным оптимизмом относится к техническим, он «охарден» киберпанковским цинизмом, но «ософтен» нью-эйджевской верой, готов в любой момент избавиться от тела, но намерен сохранить при этом свою человечность, одержим «апгрейдом» умственных способностей (за счет smart drugs, машин для расширения сознания, нейроимплантов и нанотехнологического мышления), но жаждет телесных наслаждений грядущего «дионисийского возрождения», предрекаемых соучредителем Mondo 2000 Королевой Мю.

На протяжении всего короткого существования Mondo 2000 постоянно раздирали внутренние конфликты между хиппов-ско-нью-эйджевским и либертарианско-киберпанковским крылом. Между «Бивисо-Батхедовским» антиинтеллектуализмом и немалым вниманием, которое журнал расточал академическим знаменитостям.

Универсальная панацея Mondo от всех болезней общества - это сильнодействующая смесь из гедонизма, юмора и игры.

Разить с помощью средств информации, но не потому, что ты веришь в возможность «изменить систему», а потому, что успешное щекотание американских «подмышек» - занятный вариант прелюдии к игре. Это «революция для забавы» в исполнении хакеров, которые хотят опрокинуть тележку с яблоками не ради высоких целей, но лишь с целью посмотреть, куда эти яблоки покатятся.

Киберпанк содержит ряд постоянных для кибер-культуры тем – союза человека и машины, замены чувственного опыта цифровой имитацией, субкультурного использования «не по назначению» высоких технологий и помещения их на службу извращенной чувственности или подрывных идеологий, а также восходящего к шестидесятым годам глубоко амбивалентного отношения к компьютерам как двигателям свободы и орудиям общественного контроля, мастерам, латающим общественную ткань, что была в клочья изорвана индустриальным модернизмом, и инструментам еще большей атомизации общества.

Вместо того чтобы говорить правду в лицо сильным мира сего, массовый, рыночный киберпанк «предлагает массам фантазии, те же острые ощущения, которые мы получаем от видеоигр и блокбастеров», он мифологизирует «нашу одержимость материальными благами» и оправдывает нашу веру в «технические, инженерные решения» экономических проблем и нравственных болезней.

Творчество многих киберпанков проецирует навязчивый киберкультурный кошмар о неизбежном исчезновении человека как вида. В одной из песен герой говорит о себе как о «человеческом хламе.

В другой песне поется о человеке, который постепенно попадает под власть машины, паразитирующей на нем: «Тот, кого ты знаешь, теперь состоит из проводов».

Во многих научно-фантастических сочинениях, неуязвимость киборга («вся боль исчезает, это заложено в моих микросхемах») приобретается ценой утраты человеческого начала («даже когда я с тобой, я так далек от тебя»).

«Я бью мою машину», - заявляет певец в начале песни, в конце ему остается лишь сетовать, что «я могу попытаться удрать, но я связан по рукам и ногам.

На самом деле к технике относятся не только машины, компьютеры и другие орудия труда. Письменность, речь и мышление тоже является техникой. Поэтому, человек и раньше был в какой-то степени киборгом, находился во власти домашней утвари, привычек и комплексов. Разница лишь в степени механизации. Техника служит дополнением к природе, а не наоборот. Разумное соединение природы и техники называется культурой.

Техника скрещивается с телом, но никогда не конфликтует с социальными или экономическими вопросами. Кто же тогда строит все эти машины?

Затянутый в неуязвимый экзоскелет киборг могущественен, но не всевластен – это фараоноподобный монумент мумифицированному телу внутри него. Его разум находится вне его.

Большинство постчеловеков в конечном счете «не более чем манипуляторы компьютерных образов», осваивающие бесконечность «через поверенных», с помощью отправки колоний роботов на отдаленные планеты.

Но кто пишет коды, создающие «сверхдостоверную иллюзию телебытия»? Кто контролирует на расстоянии контроллеры?

Вот здесь-то и вступает в действие политика постгуманизма. Искусство и идеи не существуют, как мечтают некоторые апологеты кибернетического счастья, в свободном от ценностей культурном пространстве, традиционно отведенном науке.

Сама идея мышления, незамутненного идеологией, идея социального пространства, в котором столкновение человеческих тел и машин происходит без участия «политики силы», является научной фантастикой.

Медиа – это скорее социальное, нежели биологическое продолжение человеческой природы. Это инструмент общественного господства, а не индивидуального освобождения.

Для одних тело не является более «местом для социального», а становится скорее «структурой для контроля и модифицирования». Для других, воспринимающих человеческую историю по большей части как историю контролируемых и модифицируемых сверху масс, тело не может не являться вместилищем социального, экраном, на который проецируется власть.

Вычерчивается треугольник «власть - тело - техника» в киберкультуре.

Техника постепенно захватывает сугубо личную область нашего тела. Чтобы элементарно застраховать жизнь, я должен ответить на массу вопросов: рассказать о моей истории болезни, сексуальной ориентации, употреблении или неупотреблении наркотиков.

А потом они берут у меня анализ крови и мочи и говорят: «Вы все наврали, пусть Ваше тело расскажет правду».

Уильям Гибсон в своем романе «Нейромант» анализирует возможный путь развития данной ситуации.

В состоянии депрессивного аффекта, характерного для Homo cyber и представляющего собой смесь стоического смирения, экзистенциальной тоски и футуристического шока, героиня снимает с себя всю ответственность за свое бесполезное, суровое существование.

Борги и морфы «Нейроманта» «страшно инертны», а их машины, напротив, «чудовищно жизнепо-добны».

В рассказе Пэт Кадиган «Синнеры» Марк-Визуал – виртуозный синтезаторщик виртуальной реальности (или, иначе, «синнер») – считает тело «тюрьмой из плоти». Он напрямую подключает свое сознание к Всемирной компьютерной сети (так называемой Системе) и с ее помощью окунает свою аудиторию в действующие на все органы чувств аудио- и видеогрезы.

Его погружение в свободную бестелесность сильно смахивает на второе рождение: «Чувствуешь, что вокруг столько места, где можно развернуться, – ребенок, вылезающий из чрева на свет после девятимесячного заключения, должен ощущать то же самое, думал он».

Подобно «юзерам» Берроуза (этим словечком называют как компьютерных пользователей, так и героинщиков), Марк гоже своего рода «законченный торчок». Он покупает всемогущество в потустороннем мире ценой полной недееспособности в материальном мире. Являя собой воплощение мечты modernbody, он свободно носится по проводам и безнаказанно «достает чужие компы»: камеры наблюдения (повсеместно распространенные в Лос-Анджелесе XXI века) становятся его глазами, настольные компьютерные колонки – его голосом, безразмерные просторы глобального киберпространства – его владениями. А тем временем жалкое, капризное тело жаждет его возвращения:

«Телу его не хватало. Оно посылало слабые сигналы, беззвучные, животные сигналы: вернись назад, маленький Шеба... Если бы он мог с этого конца дать команду «отбой», все бы кончилось в один миг. «Пока, мясо, пиши, если сможешь!» Но он не мог командовать оттуда, где находился. Приказы всегда отдавались телом, а старое доброе тело не собиралась отпускать его на свободу...

Если б только появился кто-то, кто мог взять и порвать соединение!»

В конце концов молитвы Марка были услышаны: во время очередной сессии он заработал церебральный удар – расплавление мозга, нередко встречающееся среди «людей-розеток». Скачок мощности – и сознание Марка переходит в сеть, навсегда покидая презренное мясо.

Пока бывшая подружка Марка Джина смотрит в глаза его умирающего тела, наблюдая за тем, как из него постепенно уходит сознание, компьютерный Марк взирает на нее с высоты своего, теперь уже отчасти искусственного разума. Он присоединился к миллиардам байт, хранящимся в Системе, и осуществил тем самым земную мечту о трансцендентальном слиянии человека с Высшим разумом:

«Он смотрел на Джину, чувствуя открывшиеся в нем бездны знаний, знаний обо всем, что творится в любом уголке системы, в базах данных, задающих каждую деталь поведения человека, программирующих каждую эмоцию, определяющих каждое слово человеческого голоса и рассказывающих любую историю... Его переполняла радость от того, как глубоко он может заглянуть в нее, хотя она даже не была вместе с ним в Сети...

Вдруг все внутри оборвалось: он был вне себя от того, что Джины не было здесь, в его фантастическом мире, и что не существовало никакой обратной связи с ней. Обида была острее и больнее, чем чувства, которые он когда-либо испытал в своей материальной жизни…»

Виртуальный Марк страшно одинок в своей виртуальной вселенной – единственное человеческое сознание в океане информации. Ощущение телесного контакта для него не более чем память, записанная на диск. Марк умеет оживлять ее с помощью на редкость жизнеподобных имитаций, но ему не дает покоя одно: цифровое воскрешение материальных ощущений – вот лучшее из того, что ему осталось:

«Ему нужно было всего лишь воскресить их в памяти, и он снова переживал наслаждение. Но и одиночество тоже».

«Может, ты и можешь стать круче, но стать менее одиноким тебе не дано».

Система, подобно любому сгенерированному компьютером пространству, является царством не мистическо-потустороннего, но человеческого разума (и особенно памяти). Чтобы слиться с такого рода структурой, необходимо раствориться в реализованной модели своего познавательного процесса, стать Нарциссом, влюбившимся в свое отражение.

Техника служит не средством освобождения от или возвышения над телом, но скорее средством коммуникации с другими телами. Однако, те же технологии, что создают новую среду обитания для информационных тел-духов, одновременно запускают новые формы контроля материального тела.

Все данные о наших телах хранятся в генах. В один прекрасный день все данные о наших генах окажутся в компьютерах...

Наше хайтечное общество создает больше информации, чем когда-либо прежде. Здесь все, начиная от нашего хромосомного кода до записей займов и выплат...

Смотрите, как мы взяли в оборот технику, располагающую не только огромными хранилищами знаний, но и огромными знаниями о наших с вами хранилищах – телах.

Как пишет Джефри Ротфедер в своей работе «Частная жизнь на продажу: Как компьютеризация сделала частную жизнь каждого секретом Полишинеля», наши физические тела являются текстом, причем текстом в буквальном, а не постструктуралистском смысле, – открытой книгой для каждого, кто имеет доступ к соответствующему банку данных. Мало кто знает, что конфиденциальность историй болезни американских граждан не гарантируется законом. Компьютерные досье пациентов, как правило, досконально изучаются государственными структурами, потенциальными работодателями, образовательными учреждениями, средствами массовой информации, частными сыщиками и теми, кого Ротфедер называет «лицами, заинтересованными в получении максимальной информации о тех, с кем они намерены провернуть свои делишки».

Наши информационные тела – ведомости с оценками, записи займов и выплат, банковские счета, криминальные досье – будут определять тип социальных отношений, даже если власти (или попросту те, кто владеет информацией или держит ее под своим контролем) тому противятся... Получить контроль над информационным телом – вот главная задача электронного гражданского неповиновения, поскольку это самый эффективный способ вернуть индивидууму независимость.

Мы живем в мире, где правят фикции самого разного рода – измененные цифровым способом фотографии, хирургически восстановленные знаменитости, компьютерное моделирование, операции, результат которых можно предсказать по фотографиям, разевающие рот под фонограмму поп-звезды, синтетические продукты. Их сюрреалистичность создает полное ощущение того, что подсознательное ворвалось в нашу повседневную реальность и что бодрствующий мир внезапно накрыла сумеречная зона.

Журнал «Extropy», один из рупоров Новой Калифорнийской Идеологии рекламирует свою модель общества будущего – Экстропию, в которой прогресс происходит автоматически.

В либертарианском футуризме Экстропии общество – это динамическая система постоянно развивающихся субъектов; правительство – децентрализованный «механизм социальной организации», единственная реальная функция которого состоит в том, чтобы обеспечивать «контекст, необходимый нам для осуществления длительного личного прогресса, предоставлять энергию, пространство и основу для разнообразия, присущего индивидуальной самотрансформации».

Но в философии экстропианцев совершенно отсутствует какое бы то ни было представление об обществе, представление о том, что, благодаря умеренной вовлеченности в общественное или политическое дело, можно ускорить и усилить «самотрансформацию». Именно из-за этого обстоятельства при более глубоком взгляде на эту философию возникает чувство пустоты.

Как пишет Эндрю Кимбрелл на форуме Harper's, посвященном «Ценности жизни»:

Этот светский миф – миф о том, что мы автономные индивиды, подобные отдельным островам, и о том, что наши права не уравновешены обязанностями, – абсурден. Каждое решение, которое вы принимаете, будь то решение продать себя в рабство или заняться проституцией, создает и усиливает телос – то есть конечную цель общества, членом которого вы являетесь. Вы не существуете как отдельные острова.

Мировоззрение Кимбрелла противоположно мировоззрению экстропианцев, которые бросают пренебрежительный взгляд на «общество, со всем его лицемерным хаосом эгоизма, компромисса, услужливости и лжи». Лишенный чувства милосердия, трансгуманизм экстропианцев не предоставляет льгот для малообеспеченных социальных маргиналов или «психологически слабых».

Есть что-то от фундаментализма в этом кажущемся рациональным движении, в этой некритической вере в технологию, в непоколебимой преданности идее ничем не контролируемого развития и в отрицании экологической угрозы, которую они называют «ложными опасениями апокалиптически настроенных защитников окружающей среды» (и это в то время, когда только самые близорукие не признают необходимости противопоставить экономическим крайностям требования экологии). Кроме того, есть нечто неистребимо американское в этой философии Безграничного развития, Самотрансформации, Интеллектуальной технологии, Спонтанного порядка и Динамического оптимизма, примиряющей редукционизм теории искусственного интеллекта с евангелическим пылом и беспощадным стремлением показать, до каких пределов способен дойти человек.

Большая часть того, что называется постгуманизмом, на самом деле является эгоизмом с налетом технократического аристократизма, будь то описанная в Mondo 2000 диктатура нейротариата - «продвинутых мутантов и сверхгениев», которым мы должны доверить нашу «судьбу» и передать «власть», или же экстропианский триумф Сверхчеловека.

Очевидно, что разговор о постгуманизме, который Ганс Моравек (теоретик искусственного интеллекта), экстропианцы и авторы статей Mondo воспринимают буквально, проникнут глубокими политическими и философскими ассоциациями. Более того, его привлекательность среди публики предполагает, что, зародившись как научное умозрение, он постепенно превращается в светский миф; воображаемые технологии, способные осуществить «загрузку» сознания, теоретически связаны с микрочипами, но для многих они служат метафорой и исполняют роль мифа.

Популярные в фантастической литературе образы разрушения тела посредством «загрузки» и воскрешения в «новом сверкающем и стильном теле, цвет и материал которого можно выбрать» (одно из технических предположений Моравека) – это мечты, начавшиеся с кошмара: странного вида космические пришельцы, терроризирующие землян в научно-фантастических произведениях пятидесятых, породили информационную тревогу, постепенно пропитавшую американское подсознание. Пучеглазые инопланетяне с выпуклыми лбами представляли собой образ невыносимой визуально-умственной перегрузки, что имеет отношение скорее к беспрецедентному уровню воздействия на публику средств массовой информации (прежде всего телевидения) в 50-х годах, нежели к возможной физиологии каких-либо внеземных существ... Эти новые создания предрекали не насильственное разрушение тела, а его увядание и атрофию. В будущем все должны смотреть изображения и обрабатывать информацию; глаза и мозг останутся единственными полезными органами человеческого тела.

Еще раньше, в 1948 году, Норберт Винер провел параллели между организмами и машинами. Он утверждал, что как организмы, так и машины имеют переключатели в своей системе обработки информации (в одном случае нейронные, в другом – электромеханические) и «контуры обратной связи», то есть замкнутые процессы, начинающиеся в нервной системе, порождающие активность мышц и возвращающиеся обратно в нервную систему в качестве сигналов о внешнем мире – своего рода система ввода-вывода информации.

К концу шестидесятых распространенное в кибернетических кругах определение человека как обрабатывающей информацию системы породило растущий страх перед тем, что компьютерная культура в конечном итоге оставит от людей только мозги, плавающие в питательном растворе и подключенные к проводам для связи с внешним миром

В последние годы образ мозга без тела – или даже «загруженного» сознания без мозга – взяли на вооружение последователи постгуманизма, для которых это уже символ божественного бессмертия и власти, а не воплощение страхов гуманистов.

Многие критики постгуманизма воспринимают такие образы, как роковой соблазн, как попытку забыть тот факт, что те, кто находится у власти, всегда в конечном итоге будут манипулировать физическими телами подвластных – по крайней мере, в обозримом будущем. Персональная микроэлектроника многократно увеличит эти возможности (через микрочип, например, можно дистанционно управлять физиологическими процессами объекта). Наивно полагать, что производители микрочипов будут работать честно и бескорыстно.

Абстрактные экономические и политические системы вместе с этическими вопросами, поднятыми новыми технологиями, становятся весьма конкретными и ощутимыми, как только они касаются тел, особенно нашего собственного тела. [Таким телом может стать и компьютерная сеть для тех, кто отправился туда навсегда.]

Культуролог Вивиан Собчак возмущается тем, как современный философ Жан Бодрийяр превозносит конец того, что он называет «моральным взглядом – критической склонностью выносить суждения, до сих пор составляющей часть старой функциональности мира» и предрекает приход безэмоциональной постмодернистской чувствительности, для которой «надрезы, удаления, шрамы, зияющие дыры в теле», оставленные в результате жестоких столкновений с техникой, являются не более чем эрогенными зонами киборгов. Она приходит к выводу, что «этот человек по-настоящему опасен», и ехидно желает ему испытать на себе «одну-две автокатастрофы»:

«…Ему нужна небольшая (а может быть, и большая) боль для того, чтобы прийти в себя, чтобы напомнить ему, что у него есть тело, его тело и что именно с этого начинается «моральный взгляд»... Если мы в наших контактах с технокультурой не будем придерживаться субъективного взгляда на наше тело, то мы... дообъективизируем себя до смерти.»

С исторической точки зрения объективизация всегда была средством репрессий или чего похуже. В нацистской Германии прибывающих в Аушвиц узников брили наголо и делали им татуировки с номером, истинное назначение которых оставалось неизвестным.

Один из участников второй мировой войны рассказывает:

«Когда мне сделали татуировку с номером В-4990, ко мне подошел эсэсовец и сказал:

«Знаешь, зачем этот номер?»

Я ответил:

«Нет».

«Ну ладно, так и быть, скажу. Из тебя сделали нечеловека»».

Идея, согласно которой мы - биологические машины, имеет большие последствия. Представим себе следующие вопросы:

Какие права имеет биологическая машина?

Какой долг и какие обязанности ей присущи?

Какое достоинство может проявлять биологическая машина и какую любовь испытывать?

Вся конституционная система прав, обязанностей и взаимного уважения основана на старомодной идее, что мы полноценные личности, а не машины.

Кроме того, дегуманизация социальных аутсайдеров, которая часто служила прелюдией к их эксплуатации или истреблению, простирается и на природный мир, десакрализированный еще до того, как мы решили его уничтожить.

В этом свете фантазии о постэволюционной космической миграции, которые так забавляют Стеларка, Уильяма Берроуза, Роберта Антона Уилсона, Ганса Моравека и экстропианцев, демонстрируют то, что Эндрю Росс назвал «техногуманистическим презрением к планете, которую, исчерпав все ее ресурсы, бросают.

Программист и кибер-культуролог Яаков Гарб размышляет:

«Почему мы так страстно желаем избавиться от материальной основы нашей жизни именно в то время, когда вся ткань нашего мира – от почвы до озонового слоя – подвергается разрушению? Почему в то время, когда токсины и радиация проникают в самые отдаленные уголки наших клеток и экосистем, наблюдается такой энтузиазм по поводу самодостаточных космических колоний, бестелесного интеллекта и кибернетического будущего?

Мы находимся в ситуации «экологического кризиса», во многом, если не в целом, обязанного зашоренной индустриальной культуре с ее пагубной идеологией бесконечного потребления, необузданного роста и неистощимых ресурсов. Опустошительные последствия взгляда на мир как на простой склад сырья заставляют понять, что при сохранении современных тенденций капиталистического производства никакое пригодное для проживания будущее невозможно».

Постгуманистические образы освобожденного разума и Земли, превращающейся в голубую точку в зеркале заднего вида, – сокровенные фантазии о конце границ, фантазии тех, кто находится (по крайней мере сейчас) в мире границ. Воображаемый отрыв от биологии, гравитации и двадцатого века посредством превращения людей в киборгов, трансформации и «загрузки» сознания сам по себе находится в сфере действия гравитации общественно-политических реальностей, моральных вопросов и экологических проблем современности. Как бы они ни старались отчалить от социальной пристани и устремиться вперед на всех парусах, научно-фантастические произведения таких «трансцендентальных» постгуманистов, как Ганс Моравек, Вернор Виндж и экстропианцы, остаются привязанными к земле, запутавшись в сети философских проблем: предположение Собчак о том, что существует опасность «объективизации до смерти», противостоит механистическому взгляду Моравека на людей как на объекты, сознание которых является результатом исключительно материальных процессов и, следовательно, воспроизводимо техническими средствами; вера Донны Харавей в то, «что наша Земля действительно имеет пределы, что во Вселенной не существует других планет, на которых мы могли бы жить, и что стремление улететь в открытый космос – это смертельно опасная фантазия», противостоит убеждению Майкла Зея (директора Института экспансии) о том, что природные ресурсы – это сырье экспансии и что «перемещение к Луне, планетам и звездам представляет собой трансцендентный процесс, в котором наш вид исполняет свое предназначение».

Нам следует помнить, что, по крайней мере ближайшее будущее мы проведем здесь, в этих телах, на этой планете.

Безрассудные восклицания Зея могли бы послужить классическим примером того, что историк Лео Маркс называет «риторикой технологической гордыни», гимном прогрессу, который вздымается как «пена на волне крайнего самомнения, сметая на своем пути все опасения, проблемы и противоречия». Гранича в своей наиболее торжественной форме с почти мистическим исступлением, эти хвалебные панегирики постэволюционного апофеоза формируют теологию катапультируемого кресла. «Что станет с телом, когда сознание будет «загружено»?» - вопрошает Фьермедаль в своем интервью с Моравеком. «Вам даже не захочется его пробуждать после успешного копирования, - отвечает эксперт по роботам. - Оно такое низменное».

Согласно Фьермедалю, компьютерный теоретик Чарльз Лехт высказал предположение, что когда компьютеры и роботы усовершенствуются настолько, чтобы вознести своих творцов-людей до определенной вершины, мы достигнем точки, в которой «мы можем окончательно оставить позади даже нашу технологию». Когда наступит этот день, когда мы действительно станем сознанием, то мы скачком выйдем «из физической сферы в сферу - какую же еще? - в сферу духовную».

Тем не менее даже самые возвышенные образы постгуманизма омрачены тенью сомнений. Мечта о программном обеспечении без материальных носителей, о «софте» без «харда», о сознании без тела разбивается о наше полное непонимание природы сознания и того, каким образом оно связано с телом.

Для того чтобы действовать, душа должна жить в теле, а тело должно иметь своё место в пространстве.

«Одна из самых поразительных особенностей виртуальной социальной сети в том, что она действительно создает ощущение некоего «места». Я смотрю в экран компьютера, но реально чувствую, что я внутри чего-то, что я нахожусь где-то» – говорит один из пользователей Интернета.

У кого-то может возникнуть мысль, что это волшебное место и есть рай, в котором всё возможно, но освобождение от тела так дешево не дается. Духовная жизнь – это результат серьезных и продолжительных усилий на поприще морали и этики. Это результат развития отношений с Богом.

Видения кибернетического рая - пагубный соблазн, отвлекающий нас от проблем уничтожения природы, разложения социальной структуры и увеличения пропасти между технократической элитой и массами, живущими на минимальной заработной плате. Вес социальных, политических и экологических проблем мешает совершиться постчеловеческому освобождению от биологии, гравитации: XXI век после космического старта рушится обратно на Землю.

Технология, вместо того чтобы быть двигателем прогресса, постепенно проявляла себя как безжалостная сила, разрушающая и человеческую свободу, и окружающую среду.

Сегодня во всем мире налицо отчетливое осознание, что прогресс не может более выражаться только в технологии или материальных стандартах жизненного уровня. Социальный строй, в котором моральные и эстетические нормы, политика или окружающая среда деградируют, не является прогрессивным, каким бы богатым или технически изощренным он ни был. Короче, мы движемся по направлению к более общему пониманию прогресса - прогресс отныне не достигается автоматически и не определяется только материальными критериями.