Надцатилогия

Надцатилогия - это наука, изучающая систему ценностей, обычаи, одежду,

моды, музыку, танцы, искусство, напитки и наркотики, характеризующие мир

тех, кому минуло -надцать лет. Моды меняются так молниеносно, что не стоит

и пытаться определить, что именно нравится -надцатилетним, все равно любое

определение устареет прежде, чем книга выйдет из печати. Тем не менее если

и существует преемственность идей, то она выражается в пренебрежении ко

всем европейским традициям и в явном предпочтении чувств и ритмов,

пришедших к нам из Африки. Подоплека такого предпочтения представляет

собой чисто исторический интерес, но, несомненно, преимущество заключается

в том, что благодаря этому можно ускользнуть из-под опеки старших. Если

захочешь станцевать менуэт или джигу, придется приставать с расспросами к

взрослым. Чтобы играть Моцарта, надо сначала научиться исполнять

классические произведения. Но поклоннику африканских ритмов такие

консультации ни к чему, да родители и не в состоянии помочь ему советом.

Это помогает -надцатилетним создать свою среду существования, ограничить

мир, в который взрослые не допускаются. Подразумевается, что есть многое

на свете, чего взрослым нипочем не втолкуешь, и не надейся. Поэтому

подростки так часто начинают жить в своем собственном мире.

Такое положение дел можно объяснить многообразными причинами, но самая

первостепенная из них, несомненно, отсутствие в доме родительского

авторитета. Лет сто назад все строилось на том, что муж по общепринятым

обычаям был хозяином в собственном доме. Жена точно следовала заповедям

повиновения и покорности, прекрасно понимая, что на это в свою очередь

опирается ее власть над детьми. Ей приходилось проводить с ними гораздо

больше времени, но ее усилиям поддержать дисциплину часто мешала слишком

большая близость. Поэтому наилучший выход для нее был в том, чтобы

опираться на авторитет отсутствующего мужа. Она заявляла: "Ваш отец это

строго запретил" - и делала при этом вид, что сама она была бы гораздо

сговорчивей. Только призывая непререкаемую власть мужа, ей удавалось

добиться повиновения младших. Порой приказание исходило от нее, а

недовольство доставалось на его долю; впрочем, он это переносил вполне

безболезненно, так как по большей части при сем не присутствовал. Она

добавляла к правилам субординации и мощное воздействие личного примера.

Именно так и детей и прислугу учили знать свое место.

То, что родительский авторитет в викторианскую эпоху, по-видимому,

достиг своего апогея, было прямым следствием многочисленности потомства.

Когда детская смертность внезапно и резко снизилась, семьи насчитывали по

двенадцать, четырнадцать и даже двадцать детей. Это превратило дом в

настоящую частную школу, где дисциплина была необходима, как никогда.

Правило, чтобы дети никогда не открывали рот, пока к ним не обратятся,

может пригодиться в любом случае, но, когда этих детей дюжина, если не

больше, это правило превращается в жизненную необходимость. Без главы и

повелителя жить было бы просто невозможно. Так что Мама изо всех сил

старалась поддержать авторитет Отца, используя его в свою очередь и для

самозащиты. "Придется рассказать все вашему отцу, когда он вернется из

конторы" - с помощью этих устрашающих слов она сохраняла порядок, и

нависшая над домом угроза превращалась в страх, когда она восклицала: "Я

слышу шаги вашего отца на лестнице!" Сама она не так уж трепетала перед

ним, это было притворство, но тут притворство могло оказать добрую услугу.

Дети готовы были сквозь землю провалиться еще до того, как их постигало

возмездие, а в результате создавалась относительно мирная и спокойная

домашняя обстановка. Весьма возможно, что иного способа держать в руках

домашние бразды правления и не существовало.

В двадцатом веке детей стало меньше, и женщины тут же взбунтовались.

Дисциплина больше не стояла во главе угла, и строй семейной жизни

переменился. Предполагалось, что если детей мало и интервалы между их

появлением на свет тщательно продуманы, то времени на объяснения с ними,

видимо, будет предостаточно. Может быть, хватит времени даже на чтение

трудов по детской психологии. Приказания отца перестали быть

непререкаемыми, как заповеди Священного писания, да и сама Библия

оказалась в изгнании, где-то на верхней полке, как совершенно неподходящее

чтение для малолетних. А с какой стати женщина должна покорно подчиняться?

И правда, с какой стати? После некоторых колебаний претензия женщин на

равенство была удовлетворена. Слова "да убоится" были вычеркнуты из обряда

бракосочетания или - по взаимному соглашению - потеряли свой прямой смысл:

это привело к более естественным отношениям между людьми разумными, к

более непосредственной дружбе и взаимопониманию, и любовь встала на место

страха. Отныне замужние женщины сохраняли право на свою собственность, а

некоторые даже делали независимую карьеру; и большинство мужчин

обрадовались наступившим переменам, с облегчением сбросив с плеч

обязанности непогрешимого домашнего тирана. Атмосфера в доме стала менее

чопорной и более непринужденной, и отныне все вопросы выносились на

обсуждение, а о трудностях толковали без страха и сомнения. Мы имеем все

основания полагать, что муж, живший в одно время с А.А.Милном, был более

приятным и добродушным человеком, чем современник Чарльза Диккенса.

Семейные анекдоты пришли на смену семейным молитвам. Ветхий завет уступил

место "Винни-Пуху".

Но до людей почему-то очень нескоро дошло, что эмансипация жены

подорвала власть родителей над детьми. Мать больше не подавала пример

покорности, хотя сама по-прежнему требовала послушания. Теперь между

родителями чаще стали возникать споры, а ребенок получил возможность

жаловаться на одного из них другому. Кончилось же это тем, что он совсем

перестал их слушаться. Свергнув мужчину с пьедестала, жена и мать,

собственно говоря, отняла у себя оружие для поддержания дисциплины. На

вопрос: "А почему нельзя играть со шлангом?" - она уже больше не может

бросить в ответ: "Потому что отец запретил". Теперь ей пришлось бы

ответить: "Потому что я сказала - нельзя!" Но так отвечать ей не хочется,

и она инстинктивно пускается в объяснения, избегая приказаний. Дети должны

бросить шланг, потому что соседи будут недовольны, потому что вода будет

литься зря, потому что одежда может намокнуть и потому, что сами дети

могут схватить воспаление легких и умереть. Но если пускаешься в

объяснения там, где нужно повиновение, пиши пропало. От детей удается

добиться невнятного обещания, что они будут осторожны, обещания, которое

через минуту уже позабыто и нарушено. Но страшны не прямые последствия, а

то, что дети раз и навсегда поймут: маму можно уговорить, а папа ничего им

не сделает, даже когда узнает, что они натворили. Жена, которая

спрашивает, заливаясь слезами: "Ну почему ты не хочешь на них повлиять?" -

взывает к авторитету, который она же и ниспровергла. Очутившись в столь

невыгодном положении, она начинает уверять себя и других, что дисциплина

старых времен не годится для современного ребенка. Ему нужно все

объяснять, не прибегая к насилию. И форма обращения снизилась от

викторианского "сэр" до более позднего "папочка", а теперь отца зовут по

имени или просто "предок". В конце концов все пришли к заключению, что

проблему дисциплины должна разрешить школа.

Однако и сама школа была ослаблена влиянием Джона Дьюи (1859-1952) - он

требовал, чтобы авторитарные методы были упразднены и ученики обучались на

собственном опыте. Созданная им система "прогрессивного" обучения с тех

пор прочно утвердилась в школах, и все прогрессивно настроенные умы

наслаждались эпохой просвещения целых пятьдесят лет. Мрачные средневековые

училища с расшатанными, изрезанными партами и засиженными мухами

одноцветными гравюрами Парфенона уступили место классным комнатам со

стеклянными стенами, веселенькой обстановкой, окрашенной в нежные

пастельные тона, и развлекательными уроками по телевидению. Относительно

достигнутых результатов могут быть высказаны разные мнения. Но одно, во

всяком случае, не вызывает разногласий: процесс обучения стал чрезвычайно

длительным. Чтобы получить образование по этим принципам, надо учиться,

учиться и снова учиться многие годы. По пятнадцать лет и больше - подчас

этот срок достигает четверти средней человеческой жизни - дети и подростки

ходят стадами по весело окрашенным коридорам учебных заведений совместного

обучения. Возможно, это и представляет счастливый контраст с прежними

временами, когда детей бросали прямо в мир взрослых, когда не в диковинку

были семилетние ученики в мастерских или десятилетние юнги на кораблях.

Сто лет назад молодежь везде была в меньшинстве среди старших - в конюшне

ли, в казармах или в кубрике. А если посмотреть для сравнения на

прогрессивную школу, там не найдешь взрослых, которым можно подражать и

которых надо побаиваться, - ведь учителям за то и платят (по общему

мнению), чтобы они вели себя как положено, и поэтому их считают чудаками и

чужаками. Молодым приходится создавать свой собственный мир.

Но если эти бесконечные школьные годы в отрыве от общества взрослых

создают фон проблемы -надцатилетних, то первый план, безусловно, занимают

средства передвижения. Располагая мотоциклом или машиной, некоторой суммой

денег и хорошей погодой на уик-энд, молодежь может заниматься чем ей

заблагорассудится. И не так-то легко запретить им брать машину, которая

стала необходимой и в нашей, и в их жизни; это не роскошь, а просто

предмет первой необходимости, и без машины молодежь чувствует себя

обойденной, обездоленной и обескураженной. Получается, что все уик-энды и

каникулы они проводят не со старшими, а в обществе друг друга. Так они и

остаются в своем мире -надцатилетних до тех самых пор, пока не кончат

школу или колледж, когда им предстоит начать зарабатывать себе на жизнь.

Но следует признаться в оправдание молодых, что общество, от которого

они стараются отгородиться, особого восторга не вызывает. И более того, за

эту серую скуку взрослого мира их родители, быть может, проливали кровь,

пот и слезы. Для многих супружеских пар жизнь начиналась в трущобах, где

торговля наркотиками и проституция были привычными занятиями, где не

редкость были потасовки, а случалось, и поножовщина. Самообразование и

скупость, предприимчивость и бесконечный труд помогли им выбиться в люди.

Для них дом в пригороде с гаражом на две машины олицетворяет такое

благополучие, на которое в былые времена они и надеяться не смели. Имя на

дощечке у ворот и зеленая травка газона для них полны высокой романтики.

Все это заработано расчетом и терпением, неустанным и непрерывным трудом.

Но то, что им кажется настоящим чудом, нисколько не трогает их детей -

они-то, возможно, ничего другого и не знали. Глазам детей предстает

скучный пригород, где самые драматические события - невинные сплетни или

эпидемия кори. "Здесь ничего никогда не случается!" - возмущаются они.

Родители со своей стороны могли бы припомнить времена, когда случалось

слишком много и чересчур часто. Спокойная жизнь - вот их самая заветная

мечта, к которой они до сих пор постоянно стремятся, не жалея сил. Однако

это не так уж легко и просто объяснить другим. Поэтому и принято считать,

что старшие обленились и с ними скучно, что взрослая жизнь наводит на

молодых тоску и им только и остается, что сбежать от всего этого подальше.

Но если молодых никак не тянет к семейной жизни в пригороде, то деловой

мир привлекает их, пожалуй, и того меньше. Потому что требования,

предъявляемые к вступающим в этот клуб, с самого начала достаточно

обременительные, зачастую повышаются каждый раз, как только обнаруживаются

симптомы неповиновения. За допуск к ответственной работе подчас приходится

расплачиваться ценой слишком рабского соблюдения правил и предписаний. И

вдобавок это часто неразрывно связано с чересчур долгим периодом

ученичества. Нам все время повторяют, что в наши дни молодежь - наша

надежда. Но когда старцы цепляются за власть, не только люди среднего

возраста приходят в отчаяние, но и молодые отказываются вступать даже на

первую ступеньку лестницы. Быть обреченным на тридцать лет подчиненного

положения достаточно, чтобы подрезать человеку крылья, но, когда в

перспективе пятьдесят лет бесплодных усилий и разочарований, от этого у

кого угодно опустятся руки. Если же старики отстранятся, продвижение людей

среднего возраста даст дорогу молодым. Там, где молодые доведены до

бешенства собственным бессилием, приглашать нескольких из них (в возрасте