Игра под названием "монополия"

Если Британии и удастся эффективная децентрализация, все равно надо

сохранить государственный парламент в Вестминстере, где две крупнейшие

партии будут бороться за власть. Если это чередование отомрет и власть на

веки вечные заберет одна партия (как в Швеции), нам, скорее всего,

придется составлять новую конституцию и перекраивать жизнь в стране на

новый лад. В этом тоже есть свои плюсы. Раз уж мы экспортировали нашу

конституцию (или нечто отдаленно ее напоминающее) в несколько не подающих

никаких надежд государств-сателлитов, мы по крайней мере позабавим мир,

если в конце концов признаем, что конституция эта оказалась непригодной

даже для Британии.

Однако среди политиков мало отчаянных голов, готовых пойти на такое

признание - большинство согласятся, что парламент надо сохранить в

нынешнем виде. И тогда двум партиям придется играть в игру, схожую, скорее

всего, с крикетом; игру, в которой подача не может быть в твоих руках

бесконечно. Это значит, что время от времени к власти должно приходить

лейбористское правительство, призванное покорять "командные высоты"

промышленности, должен появляться кабинет, сориентированный на

"существенное расширение общественной собственности". В 1963 году

Британский конгресс тред-юнионов проголосовал за национализацию дорожного

транспорта, авиационной, сталелитейной и судостроительной промышленности,

а также крупнейших электротехнических заводов. Путь к достижению этой цели

достаточно тернист, но задача остается, в итоге к двум миллионам, занятым

в национализированных отраслях промышленности, прибавится примерно еще

один. Рано или поздно на наших глазах возникнут новые государственные

монополии, новые отрасли промышленности, объединенные под эгидой

государства, прочие предприятия, на которых государственное влияние будет

все более ощутимым.

Коль скоро эта политика общепризнана и по крайней мере частично

воплощается в жизнь, внесем ясность по двум вопросам. Во-первых,

общественная собственность не означает общественный контроль. Авиационную

или судостроительную отрасли промышленности можно реорганизовать и купить

на наши деньги, но контролировать их мы не будем. Контролировать их будет

премьер-министр, вопросы заработной платы он согласовывает с

соответствующими профсоюзами, в остальном же не отчитывается ни перед кем

- разве что перед душами усопших Беатрис и Сиднея Уэбб. Он не отчитывается

перед парламентом, и мы вовсе не уверены, что министрам придется (или им

будет предоставлена честь) информировать палату о положении дел в

национализированных отраслях промышленности - разве что в самом широком

смысле. Во-вторых, процесс национализации в принципе можно считать

бесповоротным. Консерваторы робко попытались повернуть эту реку вспять - в

металлургии и автодорожных грузовых перевозках. Но чередовать

национализацию с денационализацией в этих и других отраслях промышленности

технически просто невозможно. Первый же вопрос: кто будет покупать акции?

Если мы и впредь будем придерживаться двухпартийной системы, то есть две

существующие политические партии сохранятся в нынешнем виде, все отрасли

промышленности рано или поздно будут национализированы. Ибо именно к этому

стремится одна из партий, другая же не в силах этот процесс остановить или

повернуть вспять. Единственная альтернатива - прекратить всякие

эксперименты в области демократии и признаться, что они с треском

провалились. Но прежде чем прибегнуть к столь крайней мере, можно

испробовать еще кое-что. Можем ли мы аргументирование показать всему

народу - включая сторонников лейбористской партии, - что национализация

зашла слишком далеко? Уверен, такая попытка возможна, более того, она

может закончиться успехом, но при одном условии: мы сражаемся не против

национализации как таковой, а против монополии в любой форме. Сейчас такой

век: компании поглощают друг друга, вовсю сливаются, промышленные силы

сосредоточиваются в мощные кулаки, а иногда (не всегда) в игру вступает

американский капитал. Стоит ли требовать от сегодняшних бизнесменов, чтобы

они предали монополию хуле? Стоит ли предлагать промышленникам, чтобы они

высказались в поддержку свободной торговли? Не слишком ли старомодно? И

куда вообще этот спор нас заведет?

Чтобы организовать торговлю и промышленность, в ходу были и есть два

метода. Либо возникают монополии, либо разные фирмы свободно конкурируют;

та и другая политика имеет свои плюсы. Начнем с монополий. Первые

монополии появились в престоловладении, правосудии, военном деле,

геральдике, религии, почтовой службе. Покончить с частным

предпринимательством именно в этих сферах - так вопрос не стоял. Вполне

могло случиться, что претендентов на корону было бы пруд пруди. Или лорды

и пэры выстроили бы собственные суды, собственные виселицы и запустили бы

свою судебную машину на полную мощность. Когда-то за место под солнцем

конкурировали Папы, а сейчас конкурируют телеграфные компании. Все же

удалось договориться: если каждый будет вершить свой суд, это приведет к

неразберихе. Позже на свет появились монополии по торговле с Восточной

Индией, по торговле рабами и многие другие, самые разнообразные - от

изготовления селитры до развития Гудзонова залива. Почти все эти монополии

за их действия можно было привлечь к судебной ответственности. Но с

приходом XVIII века народ взбунтовался против монополий - даешь свободную

торговлю! Бунт этот, начавшись в Америке, доплыл до берегов Франции и

Англии, и к середине XIX века монополии с солидным стажем были в своем

большинстве запрещены. Выжили в этой резне совсем немногие, скажем

геральдическая палата да компания "Гудзонов залив". Но не успели старые

монополии исчезнуть, на их месте выросли новые: на строительстве каналов,

шоссейных и железных дорог; с самого начала их контролировал закон,

утвержденный в парламенте. Они задавали тон новому веку, влияли на него,

ибо судьба опять становилась к ним благосклонной; со времен железных дорог

судьба так и благоволит к монополиям - сегодня монополизированы

космические полеты и цифровые вычислительные машины. Есть явления, для

семейной фирмы слишком громоздкие, и если организация расширяется по

техническим причинам, обретает национальные масштабы, она в конце концов

превращается в монополию. В защиту такой монополии и ей подобных всегда

был и есть один сильный аргумент - безопасность людей. Мы открываем

монополию на корону, виселицу, артиллерию, железную дорогу и воздушную

линию, объясняя это тем, что альтернативы могут быть исключительно

опасными. Такова техническая тенденция нашего века, и выдающимся

исключением здесь является разве что повозка без лошади, то бишь

автомобиль, этот символ безудержного индивидуализма; но сколько же он

несет смертей! Личная свобода неотделима от опасности. И дело по

ограничению свободы есть дело по укреплению безопасности.

Некоторые монополии в техническом, финансовом или даже эстетическом

отношениях весьма важны. Но против большинства монополий есть что

возразить, и основное возражение таково: у личности должно быть право

выбора. Если бакалейщик будет грубить своим покупателям, они пойдут в

другую лавку, и грубиян просто вылетит в трубу; значит, бакалейщики должны

быть вежливы - по крайней мере более вежливы, чем чиновники на бирже

труда. Именно защищая свободу личности, мы упразднили некоторые монополии

в религии, образовании, политике и торговле. Аргумент за монополию в

религии был прост: разные доктрины могут привести к кровопролитию, что,

кстати, случалось нередко. Но тенденция такова, что любое общественное

учреждение отстаивает собственные интересы и интересы своих членов. В этом

отношении почти нет разницы между обществом юристов и исполкомом

лейбористской партии, между Британской медицинской ассоциацией и

англиканской церковью, между Уинчестерским колледжем и Британским

конгрессом тред-юнионов. Учреждение существует для собственного

удовольствия, оно держится в рамках дозволенного лишь потому, что

понимает: клиент может уйти в другое место. Когда же клиенту некуда идти,

когда у него нет выбора, монополия процветает.

Нередко монополия возникает как следствие продуманной политики. А

бывает и так: организация разрастается до оптимального размера в масштабах

государства, но все равно она слишком мала с точки зрения экономической

выгоды. Впрочем, каково бы ни было их происхождение, монополии существуют

и, объединившись в группу, могут легко подмять под себя экономику любой

страны. Такая группа способна создать экономическое государство внутри

государства политического, у одних людей будут деньги, у других - власть.

Такое положение, как мы видим на примере Малайзии, слишком нестабильно и

долго тянуться не может. Чтобы его стабилизировать, есть два пути: либо

государство завладевает монополиями, либо монополии завладевают

государством. За первый ратуют социалисты, за второй - консерваторы. К

примеру, такая монополия есть в металлургической промышленности, мы можем

позволить Томасу и Болдуину руководить всей Британией, выделив для этой

цели одного из своих директоров. Либо национализируем Томаса и Болдуина

(что и было сделано), а семью Болдуина держим от правительства подальше.

Министры лейбористской партии национализировали металлургическую

промышленность, и теперь мы точно знаем, что из недр компании "Бирмингем

смолл армз" к нам не явится новый Чемберлен, уж в этом-то смысле можно

спать спокойно.

Нас не устраивает вариант консерваторов, потому что он прекрасным

образом себя опорочил. Чемберлены могли править в Бирмингеме, но отпускать

их из муниципального совета на просторы Даунинг-стрит - в английское

правительство - было катастрофической ошибкой. Итак, рассмотрим

социалистический вариант - национализировать! Уже ясно, что он вполне

обоснован логически. Встав перед дилеммой: разрешить Бирмингему править в

Уайтхолле, или позволить Уайт-холлу управлять Бирмингемом, многие из нас

(после легкого колебания) отдадут предпочтение режиму Уайтхолла, как чуть

меньшему из двух зол. А энтузиасты национализации настроены куда более

оптимистично - они видят в нем высшее благо, источник счастья и веселья. И

если в компании "Маркет снодборо гэс" жизнь была унылой, как в стоячем

болоте, день национализации словно открыл для сотрудников этой компании

новую эру. Слесари и монтеры танцевали вокруг газометров и распевали

"тра-ля-ля". Домовладельцы изнемогали и продолжают изнемогать от нежнейшей

любви к министерству энергетики, какой, кажется, не было равных в анналах

истории. С постылым существованием, с осточертевшей лямкой покончено,

теперь все мы будем жить счастливо во веки веков. Возможно, на практике не

все окажется так безоблачно, но ведь мы говорим о теории. И даже люди, чей

энтузиазм не столь безудержен, в принципе согласны - национализированная

промышленность обеспечит лучшее обслуживание, позволит поднять заработки и

при этом все равно принесет прибыль.

Какие у них основания верить в это? Ну, прежде всего они сошлются на

учреждения, национализированные нами раньше и изрядно окрепшие с тех пор

благодаря соблюдению традиций: флот, армия, дипломатический корпус или

маячно-лоцманская корпорация "Тринити-хаус". Припомнят они и другие

монополии, которые давно служат интересам общества: Английский банк,

крупные больницы, Би-би-си и, если на то пошло, Марилебонский крикетный

клуб. Далее, они сошлются на успехи (уж какие есть) национализированных

железнодорожных компаний "Бритиш рейлуэйз". Национального управления

угольной промышленности. Совета по электричеству и Комиссии по атомной

энергии. Они докажут, что у монополий много плюсов. Более того, они убедят

нас, что национализация и монополия не всегда идут рука об руку. Цитируя

мистера Гарольда Уилсона, "в защиту создания конкурентоспособных заводов,

принадлежащих государству, можно сказать многое". Тем не менее берусь

доказать обратное - вся эта аргументация ошибочна.

Рассмотрим прежде всего вопрос традиций. Почему не наделить

национализированные отрасли промышленности всеми славными традициями,

какие есть у бригады почетного караула! Почему учителя начальных школ не

должны столь же высоко ценить честь мундира, сколь Королевская

конногвардейская артиллерия? Почему сотрудники Совета по электричеству

должны гордиться собой меньше, чем морские пехотинцы? Пока мы знаем лишь

то, что дело обстоит именно так. Если и есть одна национализированная

монополия со старыми и славными традициями, то это Королевские почтовые

линии. Почтовое ведомство сочетает в себе античность с королевским

покровительством, многообразие функций с пугающе современным

оборудованием. Но почтальоны - как показали недавние события - короне

преданы несколько меньше, чем собственным профсоюзам. Им даже охота знать,

что за почту они разносят, как и докерам охота знать, какой товар им

велено разгружать. А вот в боевых подразделениях такого не происходит.

Пилот бомбардировщика не подвергает сомнению политику насыщенного

бомбометания. Офицер охраны не обсуждает необходимость охранять Английский

банк. Он просто выполняет приказы старшего по званию. Директора же

почтового ведомства едва ли могут добиться такого повиновения, хотя власти

у них куда больше, чем, скажем, у любого из руководителей Национального

управления угольной промышленности. Нет особых оснований предполагать, что

национализированные отрасли промышленности возьмут за образец порядок в

армии или военной академии. Куда больше оснований опасаться, что люди с

оружием заинтересуются примером угольщиков. Мы уже сталкивались с

"забастовками" там, где меньше всего их ожидали.

Сторонники монополий говорят: видите, как преуспевают

национализированные отрасли промышленности? Но так ли уж они преуспевают?

Шахты были переданы Национальному управлению угольной промышленности в