Мой дальний родственник

     Семья моей матери эмигрировала из ирландской деревушки Фор Майл Вотер, лежащей на холмах у реки Суир, еще до ее рождения. Но даже через много лет жизни в Чикаго в семье сохранялся культ погибшего брата отца матери, Джима. "Это был год Восстания против Англии, и он умер как герой Ирландии". Эта фраза часто повторялась в ее доме и через много лет, в такой же неизменной форме я услышал ее сам из маминых уст. Родившись намного позже Восстания, мать росла в обстановке глубокого почитания памяти ее дяди, мученика и жертвы, одного из двух Джимов, в честь которых назвали меня. Как и она, я рос духовно привязанным к легенде. Сияние героизма Джима Морриссея каким-то образом перешло на меня, его тезку, как наследственный венец. С самых ранних лет я знал песни ирландского Сопротивления и, воображая себя Джонни Ребом, представлял моего дядю сражающимся рука об руку с самим Майклом Коллинзом. Этот миф вдохновлял меня когда я писал свои первые романы "Mortal Friends" и "Supply of Heroes".      В 1969 году, когда я получил сан священника, моя семья и друзья собрали для меня в подарок около тысячи долларов – немалые деньги по тем временам. Согласно заветам апостола Павла, последователем которого я себя считал, обладать таким богатством считалось пороком, тем не менее я не отдал их на помощь бедным, а просто купил авиабилет в Ирландию. Вот так, в один из летних дней я оказался в Фор Майл Вотер, расположенной недалеко от Клонмеля. Я легко нашел дом, где более ста лет назад родился мой дед, Том Морриссей. Не составило труда найти в местной церкви свидетельства о крещении всех Морриссеев, включая Джима. По словам священника, в деревне не осталось никого с этой фамилией, но однажды я разговорился на дороге со стариком. Когда я сказал "Морриссей", его глаза просветлели. Да, он знал Бриджит, сестру Тома. "А Джима?"- спросил я. "Конечно", - ответил старый джентльмен и показал рукой на далекий холм. Он объяснил, что это место давно забытого кладбища. Мне никогда не приходило в голову, что героический дядя моей матери может быть похоронен в родной деревне. В моем представлении он навсегда был связан с Главпочтамтом в Дублине, и, как одна из жертв расстрела Пасхальной недели, должен был брошен англичанами в какую-нибудь из безымянных могил у Лиффей. Но старик сказал: "Джим там, наверху, вместе со всеми остальными Морриссеями. Ты найдешь его могилу". И я нашел. Я отодвинул высокую траву с камня и прочел надпись: "Джим Морриссей, мир праху твоему". Год был правильный – 1916, так что, похоже, история была правдой.      Но это было далеко не все, из увиденного на камне. То, что я там прочел, хотя буквально и совпадало с фактами, полностью перевернуло мое представление о героическом родственнике. Перед его именем я прочел слово «рядовой», а ниже была печать Британской Империи. Я прочел слова «убит во Франции». Я совершенно ничего не понимал. Мне говорили, что Джим Морриссей «умер ирландским героем в год анти английского Восстания», но вместо того, чтобы быть повстанцем «ирландского республиканского братства», он умер как английский солдат, воюющий за короля в Великой Войне (так в Ирландии называют Первую мировую войну, примеч. переводчика).      Ничего из того, что мне говорили, не подготовило меня к этому открытию. Некоторые неувязки и странности остаются и сегодня, так как очень немногих из погибших в траншеях на передовой перевезли в Англию, еще меньше - в Ирландию. Но Британская печать на могильном камне была фактом неоспоримым. Только много позже я узнал, что в тот пасхальный понедельник, когда 250 ирландских повстанцев захватили Главпочтамт в Дублине, 250 тысяч ирландцев (большинство из них были католиками, как дядя моей мамы) были одеты в британскую военную форму, и большинство из них находилось во Франции в самый пик беспощадной войны. Более 50 тысяч ирландских солдат было убито. Ирландские части часто посылали в атаку первыми, а после событий Пасхи 1916 года это стало нормой, ибо меньше всего Лондон хотел возвращения существенного количества обученных ветеранов в беспокойную Ирландию.      Ирландские католики шли добровольцами в Британскую армию во время Великой Войны по разным причинам. Ллойд Джордж обещал, что поддержка ирландцами войны приведет после войны к ирландскому самоуправлению и многие националистически настроенные католики верили этим обещаниям. Другие записывались в армию из-за денег, для многих крайне бедных крестьянских семей это был единственный шанс стать на ноги. Многие ирландские девушки заплатили за иммиграцию в Америку деньгами, полученными их братьями от английских рекрутов. Некоторые шли воевать с Кайзером из политических соображений, отождествляя себя с «маленькой Бельгией», растоптанной Германией. Важно не это. Главное, что после Восстания Пасхальной недели в южно-ирландской мифологии эти 250 тысяч ирландцев были забыты. Память Ольстерских бригад в Северной Ирландии будут отмечать цветами каждый ноябрь, но и в Ирландской республике и в Англии сделают все, чтобы вытравить из памяти любое упоминание о католических военных соединениях юга. Мученичество Патрика Пирсе и Джеймса Конноли, романтический ореол Майкла Коллинза, безнадежное сопротивление Имона де Валера, упрямый экстремизм менее чем двух тысяч членов Ирландской Республиканской армии, усиленный британскими репрессиями при подавлении Восстания и особенно после него, в частности, мародерством «черно-пегих» английских карателей – все это поглотило без остатка коллективную память ирландских католиков. Оставшуюся часть столетия, с гибельными политическими последствиями, тот факт, что большинство ирландского населения в 1916 году, включая дядю моей матери, не видели в Лондоне врага, был просто забыт. "Это был год Восстания против Англии, и он умер как герой Ирландии». Это было правдой. Но в истории, созданной нашим воображением, это не было правдой. Утрата цельного политического и социального восприятия событий и, соответственно, искаженная «память», обостренная альтернативной, конкурирующей версией истории, превратили фактически верное утверждение в обман.      Тема этой книги не конфликт между ирландцами и англичанами, а конфликт между католиками и евреями. Однако, оба этих конфликта освещают друг друга. Понимание событий таким образом я впервые нашел в работе Джона Кроссана, ирландца по рождению, где он сравнивал опыт ирландцев времен освобождения от колониализма с опытом евреев в колониях античности. Я нашел в его мыслях об ирландско-еврейской аналогии отражение своей собственной семейной истории.      Возможно ли, что нечто подобное непреднамеренному искажению прошлого моей семьи случилось с христианской памятью? Возможно ли, что доминирующая память о фундаментальных событиях, происходивших при основании христианства, память о конфликте между Иисусом и евреями и непосредственно после этого о конфликте его последователей с евреями, опуская или искажая реальную политическую и социальную обстановку того времени и места, оказалась ложной памятью?      Кроссан и другие отмечают, что Новый Завет, по существу, является записью полемического диспута – или, скорее, односторонним описанием диспута - между «христианами» и «евреями», который фактически продолжает диспут между Иисусом и «евреями». Подобно истории с моим дальним родственником, определенные запомнившиеся «факты» кажутся ясными: Иисус был приговорен к смерти на кресте, о чем говорят в Евангелиях и что подтверждает еврейский историк Иосиф Флавий (37-100 н. э.) в конце 1-го века. Основной не библейский источник информации о Палестине первого века, Флавий, был евреем из состоятельной семьи, служил в Римской армии и написал об этом книгу «Иудейская война». Его покровителями были император Веспасиан и сын императора, Тит. Флавий был в дружественных отношениях с Римом, но бессердечность колониальной администрации и жестокость римской военной машины ясно отражены на страницах книги. Его важная работа об иудаизме называется «Иудейские древности». Большинство исследователей с уважением относятся к его трудам, считая его достаточно надежным свидетелем, хотя не надо забывать об его стремлении показать преимущества традиционного иудаизма в сравнении с маргинальными религиозными группами.      «Когда Пилат, - пишет Флавий, - после слушания обвинения против него [Иисуса] людьми, самыми достойными среди нас, приговорил его к распятию…». Таким образом, смерть Иисуса, замечает Кроссан, «казненного Понтием Пилатом является таким же достоверным событием, как и любой другой исторический факт». Но наше знание того, что выглядит как достоверный факт, не ограничивается этим. В этом же ряду находится "факт" того, что Иисус утвердил превосходство Бога любви над фарисейским Богом закона и отмщения; "факт" того, что Иисус выгнал из Храма менял и предложил его разрушить, из-за чего, собственно, евреи и обвинили Иисуса; "факт" того, что своими делами и словами Иисус осуществил пророчества еврейского Священного Писания, подтвердив этим претензии его последователей; "факт" того, что эти утверждения (Иисус – мессия, Христос, Сын Бога) были отвергнуты евреями; "факт" того, что некоторые из его последователей подвергались физическим нападкам или даже были убиты евреями (Стефан, Джеймс (Иаков) – брат Иисуса); "факт" того, что христианство стало жизнеспособным только после полного разрыва (в Антиохе, Нижней Азии, Риме) с ограничивающей его иудейской культурой; "факт" того, что смысл христианства в нееврейском мире, будет всегда гораздо больше зависеть от евреев, чем от язычников, как предмет сравнения с тем, во что христианство "воплотилось".      Но что случается, когда такие фундаментальные «факты» остались в памяти без учета социальных и политических условий места и времени? Как в истории с Джимом Морриссеем, пристрастно запомненные «факты», могут совершенно исказить правду. «Длиннейшим обманом» назвал Кроссан паутину искажений и извращения фактов, вплетенных в основополагающие христианские повествования. Обман в описании евреев или – прежде всего – обман в рассказе об Иисусе? Есть ли в этом случае, как в истории о моем дальнем родственнике, заросший могильный камень с достоверной надписью, которая откроет нам всю правду?