Тема 6. Макросоціологічні теорії в західній соціології хх ст. (2 год.)

Парсонс Т. Структура социального действия. Введение // О структуре социального действия. М., 2002, С. 43-93.

«Многие ли нынче читают Спенсера? Нам сейчас труд­но понять, насколько большой интерес вызывали идеи Спен­сера в его время... Он был личным наперстником странного и непонятного бога, которого он назвал эволюцией. Его бог предал его. Мы пошли дальше Спенсера»'. Приговор про­фессора Бринтона звучит подобно заключению следовате­ля: «Смерть наступила либо в результате самоубийства, либо от руки одного или нескольких неизвестных людей». Мы должны согласиться с этим выводом. Спенсер мертв². Но кто его убил и как? Проблема заключается в этом.

Очевидно, существуют определенные причины как того, что идеи Спенсера забылись скорее, чем идеи дру­гих мыслителей, так и того, почему Спенсер в свое время возбуждал общий интерес. Но не это является предме-

* Parsons Т. The Structure of Social Action. A Study of Social Theory with Special Reference to a Group of Recent European Writers by Tallcoto Parsons, Assistant Professor of Sociology Harvard University. Mc.-Graw-Hill. Book Company Inc., New York and London, 1937. ' Krinton English Political Thought in the Nineteenth Century, London, 1933, pp. 226 — 227. Здесь и далее в настоящем издании библиографические ссыл­ки в переводах, за исключением необходимых уточнений, приводятся в той форме, как они даны у Т. Парсонса. — Прим. ред. ² Конечно, нельзя утверждать, что все его мысли ныне несостоятельны, но мертва его социальная теория как целостная структура.

том настоящего исследования. Цель работы заключает­ся в раскрытии «преступления», жертвой которого пало нечто большее, чем просто судьба и репутация одного мыслителя. По общему направлению своих взглядов Спенсер принадлежал к позднему этапу позитивистско-утилитарной традиции. Эта традиция играла значитель­ную роль в интеллектуальной истории народов, говоря­щих на английском. Что случилось с нею³? Почему она погибла?

Основная идея данного исследования состоит в том, что эта традиция пала жертвой мщения ревнивого бога — эволюции, в данном случае — эволюции научной теории. В настоящей главе не рассматривается, каким образом развивалась эта теория и во что она преврати­лась. Об этом речь будет идти позже. Сейчас необходи­мо остановиться на предварительной постановке про­блемы, а также на методе, при помощи которого данная задача должна быть решена, и на позициях, с которых эту работу следует оценивать.

Богом Спенсера была эволюция, иногда также назы­ваемая прогрессом. Спенсер был одним из самых после­довательных приверженцев этого божества, но далеко не единственным его почитателем. Вместе со многими дру­гими социальными мыслителями он верил, что человек приближается к вершине долгого линейного процесса, непрерывно и неуклонно идущего из глубины веков, от времен возникновения примитивного человека. Более того, Спенсер верил, что к этому наивысшему пункту уже подходит индустриальное общество современной ему Западной Европы. Он и его единомышленники были убеждены в том, что этот процесс будет продолжаться до бесконечности.

Позже многие ученые стали сомневаться в этом. Раз­ве не возможно, чтобы будущее заключалось в чем-ни­будь другом, чем в «большей и лучшей» индустриализа­ции? Напротив, новая концепция, согласно которой

³ См. следующие две главы (II, II I), где даны аналитическое и историческое объяснения.

человечество приближается к поворотному пункту свое­го развития, наиболее ярко выступила во взглядах груп­пы социологов, приобретавших, несмотря на свою мало­численность, все большую известность.

Спенсер был крайним индивидуалистом. Но его эк­стремизм является лишь преувеличенным выражением глубоко укоренившейся веры в то, что, грубо говоря, по крайней мере на высокой стадии развития экономиче­ской жизни общества, мы имеем дело с автоматическим, саморегулирующимся механизмом, который действует таким образом, что цель, преследуемая каждым индиви­дом в своих частных интересах, в результате оказывает­ся средством для максимального удовлетворения жела­ний всех. Необходимо лишь убрать препятствия на пути действия этого механизма, а для этого не требуется дру­гих условий, кроме уже содержащихся в концепции ра­зумного эгоизма. Эта доктрина также стала предметом критики различных направлений, в том числе и не имею­щих отношения к проблеме данного исследования. Важ­но только, что таким образом пошатнулся еще один дог­мат веры в области социальных наук.

Наконец, Спенсер верил в то, что религия возникает из донаучных представлений человека относительно эм­пирических фактов его собственной природы и среды, т.е. религия является продуктом невежества и заблуждений. Религиозные идеи по мере прогресса знания будут заме­щены наукой. Религия — только фаза развития обожест­вляемой им науки. В самом деле, интерес к религии среди ученых типа Спенсера ограничивался примитивным че­ловеком; вопрос сводился к тому, каким образом из при­митивной религии развилась наука? В этой области так­же наблюдается увеличение скептицизма относительно взглядов Спенсера.

Краткое обозрение лишь нескольких вопросов до­статочно ясно показывает, что в эмпирической интер­претации некоторых самых важных социальных проблем совершается глубокая революция. Концепции линейной эволюции начали сходить со сцены, и их место стали за­нимать циклические теории. Различные виды индивиду-ализма подвергались усиливающемуся обстрелу крити­ки. На их месте стали возникать различного рода соци­алистические, коллективистические и организмические теории. Снова и снова стали подвергаться атакам роль разума и статус научного познания как элемента дей­ствия. Возникло настоящее наводнение антиинтеллек-туалистических теорий человеческой природы и пове­дения, выступающих в самых различных вариантах. Такая резкая смена господствующего истолкования че­ловеческого общества в течение жизни одного поколе­ния едва ли может быть найдена где-либо в истории, за исключением, может быть, XVI века. В чем же причина этой революции?

Весьма вероятно, что эта смена взглядов в значитель­ной мере явилась просто идеологическим отражением определенных социальных изменений. Такое утвержде­ние поднимает много проблем, ответ на которые было бы трудно найти в понятиях спенсерианской мысли. Однако обсуждение данных вопросов выходит далеко за рамки настоящего исследования.

Не менее вероятным является утверждение о том, что значительная часть изменений произошла в результате «имманентного »⁴ развития основных частей теории эм­пирического знания. Именно это является рабочей гипо­тезой, лежащей в основании настоящего исследования. В данной работе будет предпринята попытка проследить и оценить значение одной определенной фазы этого раз­вития, которая разбирается и анализируется на примере работ группы социологов. Но прежде чем приступить к этому, необходимо сделать несколько методологических замечаний относительно взаимосвязи «теории эмпири­ческого знания», выяснить главные связи их элементов, а также объяснить, в каком смысле и с помощью какого процесса развиваются эти «основные части». Только пос­ле этого станет ясным характер данного исследования и предполагаемые результаты.

^< Здесь этот термин употреблен в том смысле, в котором он используется обычно П.А. Сорокиным.

теория И ЭМПИРИЧЕСКИЙ ФАКТ

Основные методологические положения, обсужда­емые здесь, будут даны без какой-либо попытки их кри­тического обоснования. Однако эти положения лежат в основе всего исследования. Обоснованность методоло­гических положений должна быть оценена не с точки зре­ния аргументов, выдвигаемых в их защиту в настоящем введении, а с точки зрения того, насколько'эти положе­ния будут соответствовать структуре исследования как целого и его результатам.

Чаще имплицитно, чем эксплицитно, существует глу­боко укоренившийся взгляд, что сущность прогресса на­учного знания состоит в накоплении «фактуальных открытий». Считается, что познание — целиком коли­чественное дело. Самое главное — это наблюдать то, что еще не наблюдалось до сих пор. В соответствии с этим взглядом, теория должна состоять из обобщений по­знанных фактов в том смысле, что общие выводы долж­ны подтверждаться суммой таких фактов. Развитие тео­рии заключается в модификации этих общих утверждений с учетом вновь открытых фактов. В основе этой системы взглядов лежит положение о том, что процесс открытия факта, рассматриваемый как независимый от существу­ющей «теории», является результатом некого импульса, наподобие «праздного любопытства»⁵.

Очевидно, что такие термины, как «факт», необхо­димо точно определить. Это будет сделано позже. Сей­час только что изложенному взгляду можно противопо­ставить другой, а именно, что научная «теория » — в самой общей форме определяемая как совокупность логически взаимосвязанных и эмпирически соотнесенных «общих понятий » — является не только зависимой переменной в развитии науки. Само собой разумеется, что истинная теория должна соответствовать фактам, но отсюда не следует ни того, что одни факты, открытые независимо от теории, определяют, чем должна быть теория, ни того,

' Этот термин употребляется Вебленом.

что теория не должна определять, какие факты будут раскрыты и в каком направлении должен вестись науч­ный поиск.

Не только теория является независимой переменной в развитии науки, но и основные ее части в каждой обла­сти и в каждый момент представляют собой в большей или меньшей степени интегрированную «систему», т.е. совокупность общих положений (которые могут быть, как мы это увидим позже, различного вида), логически взаимосвязанных друг с другом. Конечно, это не означа­ет, что все может быть выведено из чего-то одного, что было бы равнозначно сведению теории к одной предпо­сылке. Это означает, однако, что любое существенное изменение любого важного положений системы имеет логические следствия для других ее положений. Говоря иначе, любая теоретическая система должна иметь до­статочно строгую логическую структуру.

Очевидно также, что положения системы соотно­сятся с содержанием эмпирических фактов; если бы это было не так, то положения теории не могли бы быть на­званы научными. Действительно, если интерпретировать термин «факт» надлежащим образом, то можно сказать, что теоретическое положение, если оно вообще имеет место в науке, является либо утверждением о факте, либо утверждением о способе отношения между фак­тами. Отсюда следует, что любое важное изменение в нашем знании о фактах в рассматриваемой области должно вести к переформулированию по крайней мере одного из положений теоретической системы и через ло­гические следствия этого изменения — большему или меньшему изменению других положений. Иначе говоря, изменяется вся структура теоретической системы. Все это могло бы показаться непротиворечащим очерченной выше методологии эмпиризма.

Но, во-первых, надо отметить, что слово «важный» было подчеркнуто. Что подразумевается в данном' кон-

" Конечно, существует множество других причин, кроме научных, по ко­торым человек интересуется фактами.

тексте под важным изменением в знании факта? Новые факты представляются важными не потому, что они выг­лядят расплывчато «интересными», удовлетворяют «праздное любопытство » или доказывают милость бога. Научная важность изменения в знании факта состоит именно в последствиях этого изменения для всей теории как системы. Несмотря на то, что открытие может быть истинным и интересным в некоторых отношениях, оно не будет научно важным, если не будет иметь последствий для теоретической системы, с которой имеют дело уче­ные данной области. Наоборот даже самые тривиальные с любой другой точки зрения наблюдения, например об­наружение очень незначительного отклонения звезды от ее расчетного положения может оказаться не просто важным, но и революционным, если логические послед­ствия этого открытия оказались далеко идущими для структуры теории. По-видимому, можно смело сказать, что все изменения фактуального знания, которые приве­ли к созданию теории относительности, сыгравшей гро­мадную роль в прогрессе науки, были совершенно триви­альными с любой точки зрения, кроме влияния этих изменений на структуру теоретической системы. Они, например, никоим образом не сказались в инженерной или навигационной практике⁷.

Однако вопрос, касающийся важности фактов, яв­ляется лишь частью проблемы. Теоретическая система представляет собой не просто набор фактов, которые на­блюдались, и их логически выводимые отношения к дру­гим фактам, которые также уже известны. В той мере, в какой такая теория является эмпирически верной, она будет говорить нам о том, какие эмпирические факты могут быть наблюдаемы в данных обстоятельствах. Не­обходимость учитывать все относящиеся к делу и доступ­ные теоретику известные факты является элементарным правилом научной добросовестности. Процесс верифи-

⁷ Наоборот, многие открытия сугубо практической важности с научной точки зрения совершенно не важны, хотя в популярных сообщениях о ре­зультатах научного исследования чаще всего делается упор именно на эти прикладные аспекты науки.

кации, без которого немыслима наука, не сводится к простому пересмотру приложимости теории данного уче­ного к известным фактам, а затем к ожиданию новых фак­тов. Этот процесс состоит в обдуманном и преднамерен­ном постижении явлений с ожиданием результатов, полученных сначала в умозрительной теории, и в провер­ке того, согласуются или не согласуются вновь откры­тые факты с этим ожиданием.

Любое исследование является изучением ситуаций, либо вообще не изучавшихся, либо изучавшихся, но под углом зрения других теоретических проблем. Там где возможно, к исследуемым ситуациям подходят экспери­ментально. Но это — предмет рассмотрения практичес­кой техники исследования, а не логики.

Насколько теоретические ожидания совпадают с найденными фактами, со скидкой на «ошибки наблюде­ния » и т.д., настолько теория является «верифицирован­ной». Но значение процесса верификации ни в коем слу­чае не ограничивается этим. Если, как это часто бывает, совпадения не происходит, то либо факты оказываются противоречащими теоретическим ожиданиям, либо об­наруживаются принципиально новые факты, которым нет места в данной теоретической системе. Любой из этих результатов приводит к необходимости критического пересмотра самой системы. Таким образом, происходит взаимный процесс: в прямом направлении — через ожи­дания, выведенные из системы теории, к области факту-ального исследования, и в обратном направлении — от результатов этого исследования к теории.

Наконец, верификация заключается не только в том, что теоретическая система оказывает влияние на ход эм­пирического исследования. Верификации подлежат не только те теоретические положения, которые сформу­лированы непосредственно для данной области факти­ческого знания. По мере того, как прогрессивно разра­батываются все стороны созданной для наблюдения данного факта теоретической системы, оказывается, что такая проработка имеет логические последствия для областей фактуального знания, к которым создатели теории не имели прямого отношения. Если определен­ные вещи в одной области являются истинными, то дру­гие вещи в связанной области тоже должны быть истин­ными. Эти выводы также подлежат верификации, которая в данном случае примет форму нахождения того, что является фактами в новой области. Результа­ты такого исследования могут снова влиять на саму те­оретическую систему.

Итак, вектор интереса в эмпирической области обыч­но направляется прежде всего логической структурой теоретической системы. Важность тех или иных проблем, касающихся фактов, заключена в самой структуре тео­рии. Эмпирический интерес к фактам зависит от того, насколько они связаны с разрешением этих проблем. Те­ория не только формулирует то, что мы знаем⁸, но и го­ворит нам о том, что мы хотим знать, т.е. ставит вопросы, на которые необходим ответ. Более того, структура тео­ретической системы указывает на возможные альтерна­тивы в решении данного вопроса. Если наблюдаемые фак­ты, точность которых не подлежит сомнению, не укладываются ни в одну из предложенных альтернатив, то сама теория нуждается в перестройке.

В связи с этим_важен следующий вопрос. Дело не только в том, что теоретические положения находятся в логической взаимосвязи друг с другом таким образом, что они образуют «системы», но и в том, что самой природе теоретических систем присуще стремление к «логичес­кой замкнутости». Система начинается с группы взаимо­связанных положений (аксиом), которые предполагают соотнесение с эмпирическими наблюдениями внутри ло­гических рамок теоретических положений. Каждое из этих положений имеет логические импликации. Система становится логически замкнутой, если каждая из логи­ческих импликаций, выведенных из любого положения внутри системы, находит выражение в другом положе­нии той же системы. Можно повторить еще раз, что это не означает, что все положения должны быть выводимы

' В каком-то частном аспекте.

из какого-нибудь одного: наоборот, если бы это было так, научная теория оказалась бы тавтологией.

Простейшим примером, иллюстрирующим смысл понятия замкнутой логической системы, является систе­ма уравнений. Такая система определена, т.е. замкнута, когда существует столько же независимых уравнений, сколько независимых переменных. Если имеется 4 урав­нения и только 3 переменные, и ни одно из уравнений не выводится из других путем алгебраических манипуляций, то ясно, что не хватает одной переменной. Эту мысль можно выразить в терминах логики: утверждения, сфор­мулированные в четырех уравнениях, логически содер­жат предположение, которое не сформулировано в определении трех переменных.

Важность всего сказанного очевидна. Если экспли­цитные положения системы не составляют логически зам­кнутой системы в указанном выше смысле, это означает, что содержащиеся в ней доказательства основываются на одной или нескольких несформулированных предпосыл­ках. Одна из основных функций логического анализа те­оретических систем заключается в том, чтобы применить этот критерий и, если будут обнаружены пробелы, рас­крыть неявные (имплицитные) предпосылки. Но хотя все теории стремятся стать замкнутыми системами в логи­ческом смысле, было бы неверным отождествлять это с «эмпирической» замкнутостью системы. К вопросу об «эмпиризме» нам еще не раз придется вернуться.

Этими рассуждениями подтверждается мысль о том, что любое эмпирически проверяемое знание — даже ос­нованное на здравом смысле повседневное знание — под­разумевает имплицитно, если не эксплицитно, система­тическую теорию в указанном смысле. Важность этого суждения обусловлена тем, что многие лица, пишущие на социальные темы, неистово отрицают подобное положе­ние. Они говорят, что их задача констатировать факты, которые «говорят сами за себя». Но отрицание теорети­зирования не означает еще, что в собственных рассуж­дениях таких авторов не присутствует имплицитная теория. Это важно подчеркнуть, поскольку «эмпиризм»

в описанном выше смысле оказывается очень распрост­раненной методологической позицией в социальных

науках⁹.

Из всего сказанного следует общее определение про­блемы развития научного знания. Оно состоит в увеличе­нии знания об эмпирических фактах, тесно связанном с из­менением теоретической интерпретации этой совокупности фактов, следовательно, с изменением общих формулиро­вок относительно этих фактов и, в неменьшей степени, с изменением структуры самой теоретической системы. Осо­бое внимание следует обратить на внутреннюю взаимосвязь общих утверждений об эмпирическом факте с логическими элементами и структурой теоретических систем.

Одной из основных задач настоящего исследования является проверка такого понимания природы науки и ее развития в социальной области. Мы утверждаем, что пе­реворот в эмпирическом понимании общества внутренне связан с не менее радикальными изменениями, происшед­шими в структуре социологической теории.

Нами выдвигается гипотеза, которая будет прове­ряться последовательным изучением, что это развитие в большей степени было результатом взаимодействия но­вого понимания фактов и знания, с одной стороны, и из­менений в теоретической системе, с другой. Но ни то, ни другое не является «причиной». Оба аспекта находятся в состоянии тесной взаимозависимости.

Проверка указанной гипотезы будет осуществляться в данной работе в монографической форме. В центре вни­мания будет находиться процесс развития одной из пос­ледовательных теоретических систем, а именно системы, которая названа волюнтаристической теорией действия, а также определение основных понятий этой теории. В историческом аспекте основной интерес представляет про­цесс перехода от одной фазы развития этой системы к дру­гой, явно отличной от предыдущей. Спенсер может счи-

' По этому поводу весьма удачно высказался Маршалл: «Самыми безот­ветственными и опасными теоретиками оказываются те, которые утверж­дают, что они позволяют фактам и цифрам говорить самим за себя» (Memorials of Alfred Marshall, ed. by A.C. Pigou, London, 1925, p. 108).

таться последним, в некоторых аспектах крайним, но тем не менее типичным представителем первой фазы. Исклю­чительно в целях удобства эта фаза обозначается как «по­зитивистская» система теории действия, а ее вариант, яв­ляющийся наиболее интересным с точки зрения настоящей работы, — «утилитаризм». Оба термина в данном иссле­довании используются в техническом смысле и будут определены в следующей главе, где очерчивается основ­ная логическая структура позитивистской системы.

Поразителен, однако, тот факт, что из совершенно отличной теоретической традиции, называемой «идеа­лизмом», путем аналогичных преобразований возникает теория социального действия, во всех существенных чер­тах сходная с упомянутой выше волюнтаристической тео­рией. Основной случай такого перехода — работы Мак­са Вебера — мы рассмотрим подробно. Не приходится говорить о том, что эта конвергенция, если она может быть продемонстрирована, является очень сильным аргументом в пользу утверждения о том, что правильное наблюдение и интерпретация фактов составляет, по мень­шей мере, один из главных элементов объяснения того, почему данная теоретическая система вообще смогла по­явиться.

Как уже было сказано, основное внимание в данной работе будет уделено процессу возникновения особой теоретической системы, названной волюнтаристической теорией действия. Но соображения, изложенные выше, указывают на необходимость рассматривать ее в тесной связи с эмпирическими аспектами работ соответствующих авторов. Поэтому каждый крупный мыслитель, а точнее, его работы, будут рассмотрены нами на фоне всесторон­него знакомства с его эмпирическими взглядами, а затем будет сделана попытка подробно показать отношения этих взглядов к рассматриваемой теоретической системе. Каж­дый раз будет утверждаться тезис, что адекватное пони­мание того, как эти эмпирические результаты были до­стигнуты, является невозможным без соотнесения их с логической структурой и системой теоретических поня­тий, используемых данным автором. И в каждом случае, за исключением Маршалла¹⁰, будет сделана попытка по­казать, что существенное изменение эмпирических взгля­дов, по отношению к традиции, к которой принадлежал рассматриваемый автор, не может быть осмысленно без отнесения к соответствующему изменению в структуре его теоретической системы по сравнению с системой, доми­нировавшей в данной традиции. Если нам удастся проде­монстрировать такие взаимосвязи, это будет сильным под­тверждением того, что для получения существенных эмпирических выводов, выходящих за рамки здравого смысла, нельзя обойтись без систематической теории.

Выбор авторов, рассматриваемых здесь, продикто­ван несколькими соображениями. В центре данного ис­следования стоит задача показать развитие определен­ной последовательной теоретической системы, как пример общего процесса «имманентного» развития са­мой науки. Сущность этого процесса сводится к логичес­ким требованиям теоретических систем, состоящим в тес­ной взаимосвязи между наблюдаемыми эмпирическими фактами и общими утверждениями на основе этих фак­тов. Следовательно, выбираются авторы, в теориях ко­торых можно изолировать эти элементы, насколько это возможно, от других, таких, как общий «климат мнений», не имеющих отношения к целям данной работы.

Первый критерий отбора связан с причастностью авторов к разработке теории действия. Среди удовле­творяющих этому требованию мы стремились рассмот­реть представителей различных интеллектуальных тра­диций, социальных сред и типов личности. Введение Маршалла оправдано тем фактом, что с экономической теорией и с вопросом о ее статусе связаны кардинальные проблемы, имеющие отношение к теории действия вооб­ще, и к позитивистской системе в частности, особенно ее утилитаристскому варианту.

" Это обусловлено тем, что Маршаллу не удалось продумать до конца смысл тех отклонений от предшествующей системы, которые характеризуют его эмпирические и теоретические работы. Пэтому он не смог свести свою кон­цепцию в единую логическую структуру и сделать соответствующие ей эмпирические выводы.

Этот вопрос, как будет показано, является самым важным, единственным связующим звеном между утили­тарным позитивизмом и последующей фазой теории дей­ствия. Парето интересовался тем же кругом проблем, но в связи с совершенно другими аспектами позитивистской традиции и в совершенно другом климате мнений. Срав­нение работ этих двух теоретиков в высшей степени по­учительно.

Исходная позиция Дюркгейма была также позити­вистской, причем даже более выраженной по сравнению с двумя другими мыслителями. Но этот вариант позити­вистской системы был в высшей степени чужд тому ути­литарному индивидуализму", в котором поначалу увязал Маршалл, а также Парето, хотя и в меньшей степени. Что касается личностных характеристик, а также социальной среды, то трудно вообразить что-либо более контрасти­рующее: пропитанный моралистическим духом буржуа англичанин Маршалл; эльзасский еврей, радикал, анти­клерикал, французский профессор Дюркгейм; отрешен­ный и утонченный итальянский аристократ Парето, и, наконец, Вебер — сын наиболее культурного верхнего слоя среднего класса Германии, выросший в атмосфере немецкого идеализма и получивший образование в духе исторической школы права и экономики. Как будет по­казано ниже, эти интеллектуальные влияния не играли существенной роли при формировании идей первых трех мыслителей. Что же касается Вебера, то он и по характе­ру резко отличался от них.

Другим поводом в пользу такого выбора авторов яв­ляется тот факт, что, несмотря на принадлежность этих ученых примерно к одному времени, не обнаруживается, за исключением одного случая, их прямого друг на друга влияния. Парето, конечно, испытал влияние Маршалла при создании своей чисто экономической теории, но столь же безусловно отсутствие такого влияния во всех иных отношениях, представляющих интерес для данного исследования. Действительно, в пределах той обширной

" Я назвал это «социологическим» позитивизмом. См. гл. IX.

$ культурной единицы, каковой являлась Западная Европа г конца XIX — начала XX века, едва ли возможно найти

других четырех ученых, обнаруживающих столь суще-' ственную общность идейной позиции и вместе с тем столь мало подверженных при выработке этой общей идейной позиции влиянию иных факторов, нежели имманентное развитие логики теоретической системы в отношении к эмпирическому факту¹².

Рассмотрим другие соображения. Главная задача состоит в обрисовке основ рассматриваемой теоретиче­ской системы. Незначительные ее видоизменения, суще­ствующие в работах различных авторов, не являются предметом данного анализа. Небходимо, однако, раз­работать логическую структуру данной теории и ее от­ветвлений в возможно более ясной форме. Следователь­но, приходится ограничиваться интенсивным анализом с соответствующей точки зрения небольшого количества работ наиболее выдающихся авторов. Маршалл, по мне­нию многих специалистов в этой области, был самым вы­дающимся экономистом своего поколения. Но для дан­ного исследования Маршалл представляет меньший интерес, чем трое других. Остальные три мыслителя из­вестны как социологи; Нет никакого сомнения отдоси-тельно их выдающейся роли в этой области в эпоху жиз­ни их поколения. Список наиболее известных шести социологов предыдущего поколения едва ли может быть признан серьезным". Это не значит, что они являются единственными в этой области, но для целей данной ра­боты наиболее удобно ограничиться рассмотрением именно их.

Для того чтобы избежать какого-либо недопонимания, следует снова повторить, что данная работа мыслится как монографическое исследование специфичной проблемы в

" Если и существует влияние, которое может быть понято в терминах со­циологии знания (Wissenssoziologie), то практически оно должно быть об­щим для всей западной цивилизации. Wissenssoziologie — термин, часто употреблявшийся в Германии в последнее время для обозначения дисцип­лины, вскрывающей влияние социальных факторов на развитие «идей». ¹³ Профессор Сорокин, отвечая на вопрос о наиболее выдающихся социо­логах недавнего прошлого, назвал эти три и только эти три имени.

истории современной социальной мысли, а именно — воз­никновения теоретической системы, которая называется «волюнтаристическая теория действия». Отсюда следует, что имеется масса смежных проблем, которые оставляют­ся, и при том сознательно, за пределами книги. Во-первых, данная работа — это не история социологической теории в Европе прошлого поколения. Как проблематика, так и пер-соналии, необходимые для такой истории, умышленно не включены в нее. Если можно вообще говорить о результа­тах данного исследования, то они представляют собой не больше, чем рассмотрение одного из элементов истории европейской социологической теории определенного пери­ода. Следовательно, данная работа является всего лишь монографическим вкладом в эту историю.

Во-вторых, данная работа не является общим истол­кованием произведений данных авторов. Цель исследо­вания не состоит ни в пересказе как таковом, ни в критической оценке упомянутых работ¹⁴. В данном иссле­довании анализируются аспекты, занимающие значитель­ное, иногда центральное место в трудах этих теоретиков, хотя нигде не будет сделано попытки оценить аспекты по отношению к другим частям работы. Это должно быть сделано в других исследованиях. Наконец, в соответствии с указанными целями, автор не пытается обсуждать все стороны творчества этих ученых или всю литературу о них. Практически вся вторичная литература по этим воп­росам прочитана, но цитироваться будет только тогда, когда она будет особенно релевантна непосредственно­му контексту. Отсутствие цитат должно рассматривать­ся не как скрытое критическое отношение, а как признак нерелевантности¹⁵. То же относится и к самим текстам, к энциклопедической полноте которых мы не стремимся. Будет цитироваться не любой отрывок, релевантный це­лям данной работы, а только такой, который в терминах структуры той или иной теории как целого будет

" И то, и другое, хотя занимает значительное по объему место г данной работе, является средством достижения цели, но не самой целью. " Там, где существует более чем одна «хорошая » работа, цитироваться бу­дет только «лучшая ».

достаточен для доказательства рассматриваемого поло­жения".

Я позволю себе еще одно замечание, касающееся понимания данной работы. Это исследование задумано как органическое целое, имеющее дело с идеями, логи­чески взаимосвязанными и пронизывающими всю рабо­ту. Читатель должен помнить об этом при формулирова­нии критических замечаний, которые он, возможно, будет склонен делать. В исследованиях подобного типа вполне законно настаивать, чтобы приводимые факты или фор­мулируемые утверждения воспринимались не только в свете их внутреннего характера и значения, но и в связи с тотальной структурой, частью которой они являются.

Остаточные (residual) категории

Следует обсудить еще два или три предварительных вопроса, чтобы развеять те сомнения, которые могут воз­никнуть у читателя по поводу некоторых вещей. Прежде всего из уже принятых позиций следует определенный вывод относительно характера развития науки. Можно обладать разрозненными неинтегрированными фрагмен­тами знаний и восходить к «истине» последующих раз­розненных фрагментов, по мере того как они будут по­падать в поле зрения. Подобный тип знания не является, однако, научным в принятом здесь смысле.

Знание является научным лишь тогда, когда эти фраг­менты интегрируются в ясно очерченные теоретические системы¹⁷. Поскольку это происходит, можно сделать

".Следовательно, любые упущения несущественны до тех пор, пока не бу­дет точно установлено их прямое касательство к тем или иным положени­ям теории.

¹⁷ Многие научно достоверные эмпирические знания не являются с этой точки зрения наукой, поскольку их интеграция происходит вокруг иных центров, нежели систематическая теория. Так, многие практические зна­ния и сведения повседневной жизни объединены потребностями и интере­сами практики, факты такого ненаучного знания могут интегрироваться в научных теориях лишь постольку, поскольку они действительно достовер­но известны.

следующие два утверждения. Маловероятно, что такая система будет играть важную роль в определении направ­ления мысли значительного числа высокоинтеллектуаль­ных людей в течение длительного времени, если она не будет включать в себя эмпирические отношения к явле­ниям — реальным и, в пределах данной концептуальной схемы, в целом правильно наблюдаемым.

В то же время структура концептуальной схемы не­избежно фокусирует интерес на ограниченном коли­честве таких эмпирических фактов. Они могут быть представлены как вырванное из темноты, ярко осве­щенное прожектором пятно. До тех пор, пока луч про­жектора не изменит направление, все, что лежит вне этого пятна, остается, по сути дела, «невидимым». Может быть известно значительное количество фак­тов вне этого центра, но они не будут научно значимы­ми до тех пор, пока не будут поставлены в связь с тео­ретической системой.

В качестве канона интерпетации этот факт приоб­ретает огромное значение. При изучении эмпирической работы того или иного ученого вопросы будут задавать­ся не по поводу того, каких мнений он придерживается об определенном эмпирическом явлении, и даже не о том, какой вклад сделан этим ученым в наше «знание» об этих явлениях. Прежде всего вопрос будет касаться тех теоретических причин, которые заставили его инте­ресоваться одними определенными проблемами больше, чем другими, а также того, насколько результаты его ис­следования оказались существенными для решения его теоретических проблем. Далее ставится вопрос, какие выводы, полученные в результате этой работы, повлия­ли на переформулирование теоретических проблем, а в итоге и на пересмотр всей теоретической системы. Так, Дюркгейм нас интересует не в связи с установленным им фактом, что во французской армии в определенный период процент самоубийств был намного выше, чем среди гражданского населения. Интерес к таким фак­там может быть удовлетворен самим произведением Дюркгейма. Для нас интерес заключается в другом, а именно: почему Дюркгейм вообще изучал самоубийство и каково значение этого и других установленных фак­тов для его общей теории?

Стоит сказать несколько слов о том, как вообще про­исходит пробуждение научного интереса в области фак­та и перестройка теоретических проблем. Любая систе­ма, включающая в себя как теоретические положения, так и релевантные эмпирические знания (insights), может рас­сматриваться как яркое освещенное пятно, окруженное темнотой. Логическим именем для этой темноты будет термин «остаточные категории». Роль последних может быть выведена из внутреннего стремления системы к логической замкнутости. На каком бы уровне теоретичес­кая система ни действовала¹⁸, она должна включать пози­тивное определение эмпирически идентифицированных переменных или других общих категорий. То, что они во­обще определяются, предполагает их отличие от других, а также и то, что факты, составляющие их эмпирическое содержание, являются тем самым, по крайней мере в оп­ределенных аспектах, специфически дифференцирован­ными от других.

Если, как это почти всегда случается, не все непо­средственно наблюдаемые или ранее наблюдавшиеся факты данной области точно соответствуют позитив­но определенным категориям, то им стремятся дать одно или несколько общих наименований. Эти наиме­нования относятся к негативно определенным катего­риям, т.е. к фактам, известным как существующие, даже более или менее адекватно описанным, но с теорети­ческой точки зрения не попадающим в число позитив­но определенных категорий системы. Теоретически значимые утверждения, которые делаются относитель­но таких фактов, могут быть только негативными утверждениями — «они не есть то-то и то-то »¹⁹. Но от-

" Некоторые возможные различения будут указаны в конце главы. " Возможно, что самым ярким примером важной остаточной категории в теоретической системе будет то, что у Парето называется «нелогическим действием», фактически эта категория является ключом к пониманию всей теоретической схемы Парето.

сюда не следует, что из-за своей негативности эти ут­верждения не являются важными.

Правда, в работах посредственных теоретиков эмпи­рические выводы из теории, необходимые в силу суще­ствования таких остаточных категорий, часто не отмечаются или настолько неясно формулируются, что становятся фактически бессмысленными. А догматики во­обще отрицают существование остаточных категорий или, по крайней мере, их важность для системы. Оба под­хода широко поощряются методологией эмпиризма. Но в работах способнейших и наиболее ясно мыслящих со­здателей и сторонников теоретической системы эти ос­таточные категории присутствуют не только имплицит­но, но и эксплицитно, и по поводу их делаются совершенно отчетливые утверждения. В этом смысле лучшим спосо­бом найти слабые места для сокрушения теоретической системы является обращение к работам наиболее способ­ных ее сторонников. Этим лучше всего объясняется тот факт, что работы многих величайших теоретиков столь «трудны» для понимания. Лишь менее значительные умы могут позволить себе догматизировать исключительную важность и адекватность позитивно определенных ими категорий²⁰.

Отсюда следует, что вернейшим симптомом надви­гающегося изменения в теоретической системе служит повышение интереса к остаточным категориям²¹. Действи­тельно, один из видов прогресса в теоретической работе состоит именно в вычленении из остаточных категорий позитивно определенных понятий и их верификации в эмпирическом исследовании. Явно недостижимая, но ас-симптотически достигаемая цель развития научной тео-

²¹¹ Прекрасные иллюстрации этого имеются в классической экономике. Ри-кардо, без сомнения, самый великий теоретик среди классиков, наиболее ясно видел ограниченность своей теоретической системы. Его оговорки были тут же забыты таким эпигоном, как Маккаллок. Работы Рикардо пол­ны таких остаточных категорий, как «привычки и обычаи народа». ²¹ В той мере, в какой так называемое антиинтеллектуалистическое движе­ние может быть как-то определено, оно определяется остаточно, т.е. про­стым противопоставлением его рационализму. То же самое можно сказать и об «институционализме» в американской экономике.

рии состоит в элиминации из науки всех остаточных ка­тегорий и в замещении их позитивно определенными и эмпирически проверяемыми понятиями. Для каждой кон­кретной теоретической системы, безусловно, всегда бу­дут существовать остаточные категории, но они будут переводиться в позитивные категории одной или более других систем²². При эмпирическом применении этих си­стем остаточные элементы окажутся включенными в них как необходимые данные.

Процесс выделения позитивных категорий из оста­точных является одновременно процессом, посредством которого осуществляется перестройка теоретических систем, в конечном счете, до неузнаваемости. Но здесь нужно сказать следующее: исходные эмпирические представления (insights), связанные с позитивными ка­тегориями исходной системы, при такой перестройке примут иную форму; но до тех пор, пока они не падут окончательно под объединенными ударами теоретичес­кой критики и эмпирической проверки, их нельзя эли­минировать. В действительности, к сожалению, их час­то элиминируют, оправдывая это рассуждениями о «прогрессе» науки. Но подлинный научный прогресс состоит не в этом, а в том, что теоретические системы изменяются. При этом происходит не простое количе­ственное накопление «знаний о фактах», а качествен­ные изменения в структуре теоретических систем. Но поскольку верификация обладает достоверностью и обоснованностью, постольку всякое такое изменение оставляет после себя некий осадок сохраняющего силу эмпирического знания. В частности, может быть изме­нена форма утверждения, в то время как его сущность останется прежней. В других случаях старые утвержде­ния могут принять по отношению к новым форму «част­ного случая».

В утилитаристской ветви позитивистского направ­ления, в силу структуры ее теоретической системы, ин­терес был сосредоточен на некотором круге определен-

^п Этот предмет будет подробно обсуждаться в последней главе (XIX).

ных эмпирических представлений и связанных с ними теоретических проблем. Центральный факт — факт, не подлежащий сомнению, — состоит в том, что в опре­деленных аспектах, при определенных условиях и в оп­ределенной степени действия человека рациональны. Это значит, что люди адаптируются к условиям, в ко­торые они попадают, и приспосабливают средства к своим целям таким образом, чтобы наиболее эффек­тивным способом достигнуть своих целей. Отношения этих средств и условий для достижения целей «извест­ны», в том смысле, что по самой своей сути они могут быть проверены и доказаны методами эмпирической науки.

Конечно, это утверждение содержит значительное количество терминов, которые были и еще остаются дву­смысленными в их общем употреблении. Их определение составляет одну из первоочередных задач данного иссле­дования. Предметом первой части анализа является круг эмпирических представлений и теоретических проблем, связанных с ними. В первых двух частях прослеживается их развитие при переходе из одной достаточно опреде­ленной теоретической системы в другую. Происходящий при этом процесс, только что очерченный в общем виде, состоит в фокусировании внимания на остаточных кате­гориях, обнаруживаемых в различных вариантах перво­начальной системы, и вычленении из них позитивных те­оретических понятий.

Вероятно, здесь позволительно снова повторить в несколько иной форме жизненно важный канон понима­ния исследования такого рода. Игнорирование многих фактов и теоретических соображений, важных с каких-то других точек зрения, является для данной работы впол­не естественным. Только что был предложен специаль­ный критерий для определения научной «важности», и сделанные выше замечания должны помочь прояснить сущность этого критерия. Критику, обвиняющему авто­ра в пренебрежении важными положениями, придется показать: а) что игнорируемое соображение имеет пря­мое отношение к тому ограниченному ряду теоретиче­ских проблем, который определен рамками данного ис­следования, и что правильное их рассмотрение значитель­но изменит выводы работы; б) что вся концепция приро­ды науки и ее развития, выдвинутая здесь, является 'настолько ошибочной, что эти критерии важности ока­зываются непригодными".

Теория, методология философия

Все эти соображения приводят непосредственно к другому кругу проблем. Коротко остановимся на них. Могут спросить, будет ли это исследование только науч­ным, и не погрузится ли оно в опасные воды философии. Конечно, такое рискованное предприятие окажется не­обходимым, и в определенных местах без него будет труд­но обойтись. Поэтому было бы целесообразно сделать несколько общих утверждений относительно отношений этих дисциплин друг к другу и к исследованиям такого X типа, как наше. Подобно всем другим утверждениям дан­ной главы, они будут сделаны кратко и без критического обоснования.

Основные характеристики эмпирической науки уже были даны. Отличие науки от всех философских дисцип­лин является весьма существенным. Это будет видно на любой стадии данной работы. Но это не означает, что

" В общем, мои усилия направлены на то, чтобы сделать потенциальную критику моей работы настолько ясной, насколько это возможно, ибо мой опыт, в особенности при знакомстве с литературой, посвященной этим ав­торам, показал чрезвычайные трудности восприятия идеи или идей, кото­рые не укладываются в рамки господствующей «системы » или систем даже среди наиболее интеллигентных людей. Эти авторы постоянно подверга­лись критике в терминах, абсолютно неприложимых к их работам. Наибо­лее яркими примерами здесь служат положение Дюркгейма об «обществе как реальности sui generis», которое до сих пор считается «метафизичес­ким постулатом » (вначале оно было подлинной остаточной категорией), и теория Вебера о связи протестантизма и капитализма. Недавние дискус­сии по поводу работы Парето, вызванные появлением ее английского пе­ревода, не дают повода для оптимизма в этом вопросе. См. подборку ста­тей в «Journal of Social Philosophy», October, 1935, и ср. с трактовкой этого вопроса в главах V—VII.

эти две дисциплины не являются существенно взаимо­связанными и что каждая из них может позволить себе игнорировать другую. Для целей данного исследования (но не для других) справедливо определить философию как остаточную категорию. Она является попыткой до­стигнуть рационального осмысленного понимания чело­веческого бытия методами, отличными от методов эм­пирической науки.

Существование важных взаимосвязей между фило­софией и наукой, коль скоро различие между ними уста­новлено, является простой дедукцией из общей природы самого разума. Общий принцип состоит в том, что разум по своей природе стремится к рационально последова­тельному объяснению всего опыта, находящегося в его границах. Поскольку как к философским, так и к науч­ным положениям привлекается внимание одного и того же разума, то естественна тенденция установления ло­гической согласованности между ними. Отсюда точно так же следует, что в человеческом опыте не может существо­вать непроходимых перегородок. Рациональное познание является единым органическим целым.

Установленные выше методологические принципы служат каноном, который можно использовать как в этом, так и в других контекстах. Поскольку основное вни­мание в данной работе сосредоточено на характере и раз­витии конкретных теоретических систем в науке, рассмат­риваемых с научной точки зрения, философские вопросы будут затрагиваться лишь тогда, когда они будут приоб­ретать важную роль для этих систем. Обсуждение будет умышленно ограничено только важными философскими вопросами в указанном ограниченном смысле. Но нигде не будет предпринято попытки уклониться от их рассмот­рения на том основании, что они являются философски­ми или «метафизическими» вопросами и, следовательно, им нет места в научной работе. Часто такой подход ока­зывается легким путем уклонения от решения важных, но запутанных проблем.

Необходимо коротко указать некоторые главные пути, по которым философские вопросы будут втор-

раться в проблемы данного исследования. Во-первых, 1 несмотря на то, что научное познание отнюдь не явля­ется единственным когнитивным отношением челове­ка к своему опыту, оно обладает подлинностью и дос­товерностью. Это значит, что два ряда дисциплин находятся во взаимной корректирующей критической связи. В частности, материал для доказательства, по­лучаемый из научных источников, наблюдение фактов и теоретические средства из этого наблюдения пред­ставляют собой в той мере, в какой это носит научный характер, твердую почву для критики философских

взглядов.

Далее, если правильное и имеющее отношение к

важным проблемам научное доказательство вступает в конфликт с философскими положениями, эксплицит­но или имплицитно присутствующими в исследуемых работах, то это служит указанием на необходимость вникнуть в основу этих взглядов на философском уров­не. Цель здесь состоит в том, чтобы установить, в ка­кой степени философские основания являются неопро­вержимыми и не оставляют другой альтернативы, кроме пересмотра более раннего представления о том, что принято считать достоверным научным доказатель­ством. Нам встретится значительное количество при­меров такого рода конфликтов, когда философские идеи вступают в противоречие с существенно важным для данного контекста эмпирическим доказательством. Однако ни в одном из этих случаев невозможно обна­ружить убедительные философские основания для того, чтобы можно было отбросить этот фактический

материал²⁴.

Но эта необходимость критики философских поло­жений с научной точки зрения представляет собой не единственную важную сторону в отношениях двух дис­циплин. Любая научная теоретическая система приводит

²¹ Самым ярким примером является здесь положение позитивистской (в вашем смысле) философии о том, что «цели » не могут быть реальными (не-эпифеноменальными) причинными элементами действия. Эта проблема рассмотрена ниже.

к философским последствиям, не только позитивным, но и негативным. Это не более чем естественное следствие рационального единства познавательного опыта. Столь же истинным является и утверждение, что любая систе­ма научной теории строится на философских предпосыл­ках". Эти предпосылки могут быть различными. Из них особое внимание следует обратить на «методологичес­кие» предпосылки. Такие вопросы, как обоснование эм­пирической достоверности положений науки, виды про­цедур, ведущих, исходя из общих оснований, к получению истинного знания и т.д., вторгаются в философские об­ласти логики и гносеологии²⁶.

В самом деле, не будет преувеличением, если мы ска­жем, что главной проблемой современной гносеологии, начиная примерно с Локка, был именно вопрос о фило­софских основаниях достоверности положений эмпи­рической науки. Поскольку вопросы достоверности бу­дут оставаться насущными в течение всего исследования, нельзя без нежелательных последствий пренебрегать их философскими аспектами. Особенно важными эти аспек­ты будут в одном контексте: нам встретится группа ме­тодологических взглядов, которые для удобства, и толь­ко для этого, объединяются под названием «эмпиризм». Их общей характеристикой является идентификация зна­чений отдельных конкретных положений науки, тео­ретических или эмпирических, с научно познаваемой целостностью внешней реальности, к которой они отно­сятся. С их точки зрения, существует непосредственное соответствие между конкретной реальностью, могущей быть познанной при помощи опыта, и научными положе­ниями, и только в силу соответствия имеет место досто­верное знание. Иными словами, они отвергают закон-

²¹ Следует отметить, что данные два термина обозначают два аспекта одно­го и того же явления. Две системы — философия и наука — логически вза­имосвязаны. Научные рассуждения приводят нас к философским импли­кациям. Но поскольку последние не поддаются верификации путем эмпирического наблюдения, то с точки зрения научной системы они оста­ются допущениями.

" См. обсуждение методологических вопросов в книге: Schelting A. von. Max Weber Wissenschaftslehre, Tubingen, 1934, Sec. I.

ность теоретической абстракции. Стало уже очевидным, что такой взгляд в основе своей несовместим с точкой зре­ния на природу и статус теоретических систем, которая является основой всего нашего исследования. Поэтому нельзя избежать обсуждения философских оснований, выдвигаемых для поддержки этого взгляда.

Термином «методология» в данной работе обозна­чается именно эта пограничная область, существующая между наукой, с одной стороны, и логикой и гносеоло­гией, с другой. Поэтому этот термин относится прежде всего не к «методам » эмпирических исследований, таким как статистика, монографическое исследование, интер­вью и т.п. Последнее более целесообразно назвать тех­никой исследований. Методология рассматривает об­щие²⁷ основания достоверности научных положений и их систем. Как таковая, она не является ни чисто научной, ни чисто философской дисциплиной. Конечно, она явля­ется областью, в которой научные системы подвергаются философской критике по поводу оснований их достовер­ности, но в то же время это и область, где философские аргументы, выдвигаемые в пользу или против достовер­ности научных положений, подвергаются критике в све­те данных самой науки. Если философия имеет значение (implications) для науки, то не менее справедливым явля­ется утверждение, что наука имеет значение для фило­софии.

Следующий пример проиллюстрирует, что при этом имеется в виду. До Канта обычно ставили гносеологичес­кий вопрос: каковы философские основания для того, чтобы считать, что мы имеем достоверные эмпирические знания о внешнем мире? Кант полностью изменил поста­новку этого вопроса и прежде всего констатировал: фак­том является то, что у нас есть такие знания. И только после этого он спрашивал: как это возможно? Хотя от­вет Канта может быть не полностью приемлем, его по­становка вопроса имела революционное значение. Нали-

²⁷ В противоположность частным основаниям специфических фактов дан­ной области науки.

чие таких знаний — это факт, известный так же надеж­но, как любой другой факт эмпирического опыта²⁸. Су­ществование и последствия этого факта должны остав­лять главную исходную точку для любого философского рассмотрения оснований достоверности науки.

В этом контексте можно различить три уровня рас­смотрения. Прежде всего это собственно научная теория. Мы уже более или менее подробно обсудили ее статус. Она непосредственно связана только с частными эмпи­рическими фактами и с логическими импликациями по­ложений, включающих эти факты, для Других положений, включающих другие факты. Следовательно, собственно теория ограничивается формулированием и логическим связыванием положений, содержащих эмпирические факты, в прямом взаимодействии с наблюдением этих фактов, т.е. с эмпирической проверкой истинности тео­ретических положений.

Методологическое рассмотрение начинается тогда, когда мы идем дальше этого и спрашиваем, являются ли законными процедуры, при помощи которых проводи­лись эти наблюдения и проверка, включая формулиро­вание утверждений и входящих в них понятий, и спосо­бы, которыми делаются выводы из них. Мы спрашиваем, может ли, исходя из общих оснований, независимо от специфического характера конкретных фактов, такая процедура привести к достоверным результатам или же наше впечатление их достоверности иллюзорно. Про­верка научной теории на этом уровне является задачей методологии. Отсюда дальнейший путь ведет к фило­софскому уровню рассмотрения, ибо некоторые из ос­нований достоверности научной процедуры", действи­тельных или мнимых, будут философского порядка, и их надо будет рассматривать философски. Таким обра­зом, эти три уровня рассмотрения являются тесно взаи-

²¹ Если бы это не было фактом, то не могло бы быть и действия в том смыс­ле, в каком оно является предметом рассмотрения настоящего исследова­ния, т.е. вся схема, построенная на «действии», должна была бы быть выб­рошена из научного обихода. " Заметьте, не единственное основание.

мосвязанными. Но тем не менее важно помнить об их логическом различии³⁰.

Следует вкратце отметить два основных контекста, в которых с необходимостью встают методологические вопросы.

Первый — это область общих оснований достовер­ности теорий эмпирической науки в нашем смысле упо­требления этого термина, т.е. вне зависимости от конк­ретного класса или типа эмпирических фактов. Каждую теорию, претендующую на научность, правомерно под­вергнуть критическому анализу в этих категориях. Ме­тодологические вопросы встают в связи с суждениями, с одной стороны, о достоверности положений относитель­но конкретных типов эмпирических фактов, а с другой — о достоверности стоящего за этими положениями конк­ретного типа теоретической системы, отличной от дру­гих систем. Неразличение с достаточной четкостью этих двух порядков методологических вопросов является ис­точником ненужной путаницы и недоразумений.

Эмпирическим предметом данного исследования явля­ется действие человека в обществе. Можно отметить не­сколько специфических характеристик этого предмета, в связи с которыми встают методологические проблемы. Не­зависимо от того, как это будет истолковано, является фак­том, что люди приписывают своим действиям субъективные мотивы. Если спросить их, почему они совершают некото-

^я Одной из наиболее распространенных серьезных ошибок является пред­ставление о том, что взаимозависимость предполагает отсутствие незави­симости. Никакие две целостности не могут быть взаимозависимы, если они в то же самое время не являются в каких-то отношениях независимы­ми. То есть в общих терминах все независимые переменные ввиду того, что они являются переменными системы, взаимозависимы с другими перемен­ными. Независимость в смысле полного отсутствия взаимозависимости свела бы отношения двух переменных к простой случайности, не поддаю­щейся выражению в терминах какой-либо логически определенной функ­ции. С другой стороны, зависимая переменная — это переменная, которая находится в фиксированном отношении к другой, так что если известна величина Х (независимая переменная), то величину Y (зависимую перемен­ную) можно получить из нее с помощью формулы, выражающей их отно­шения, не прибегая к каким-либо другим эмпирическим данным. Напро­тив, в системе взаимосвязанных переменных значение любой переменной невозможно точно определить до тех пор, пока не известны величины всех остальных переменных.

рый поступок, они ссылаются на «мотив». Безусловно так­же, что они выражают причины своих поступков, т.е. субъективные чувства, идеи, мотивы, как при помощи язы­ковых символов, так и другими путями. Кроме того, как в действии, так и в науке, встречаются некоторые классы кон­кретных явлений, подобных следам чернил на бумаге. Их толкуют как «символы», обладающие «значением».

Эти и подобные факты порождают центральные методологические проблемы, специфические для наук о действии человека. Существует «субъективный ас­пект» действия человека. Он проявляется в языковых символах, которым придается значение. Этот субъек­тивный аспект включает мотивы, ради которых, как мы с вами считаем, мы совершаем действия. Никакая на­ука о действии человека, если она хочет проникнуть глубже, не может избежать методологических проблем отношения фактов такого порядка к научному объяс­нению других фактов человеческого действия³¹. Насто­ящее исследование будет занято преимущественно эти­ми проблемами.

Укажем на еще один пункт, связанный с предыдущи­ми, в котором философские проблемы тесно переплета­ются с проблемами наук о человеческом действии в их от­личии от естественных наук. Несомненным фактом является то, что люди имеют и выражают философские, т.е. ненаучные «идеи »³². Этот факт также порождает фун­даментальные проблемы для наук о человеческом дей­ствии, ибо несомненно, что люди субъективно теснейшим образом связывают эти идеи с мотивами, которые они приписывают своим действиям. Важно знать о соотноше­ниях таких идей и определенных действий. Это будет од­ной из центральных содержательных проблем всего ис­следования.

Есть еще один аспект отношения к философии, о котором стоит упомянуть. То, что у ученого, как и у вся-

³¹ Часто понимаемых, как факты «поведения». " Ненаучные идеи могут быть названы философскими лишь постольку, поскольку они содержат экзистенциальные, а не императивные поло­жения.

кого человека, могут быть философские идеи и что они будут определять отношение к его научным теориям, яв­ляется следствием имманентной тенденции разума раци­онально интегрировать опыт как целое. В самом деле, поскольку выдающаяся научная теория подразумевает высокий уровень интеллектуальных способностей, это будет более справедливо в отношении ученых, чем в от­ношении прочих людей. Ясно, что нельзя резко противо­поставлять Weltanschaunung (мировоззрение) и научные теории выдающегося ученого. Но это не дает оснований считать, что не существует имманентного процесса раз­вития самой науки", а именно это развитие и будет в цен­тре нашего внимания. Прежде всего мы не будем рассмат­ривать мотивацию ученого в выборе им его предмета, за исключением тех случаев, когда это определяется струк­турой самой теоретической системы, с которой он рабо­тает. За всем этим, разумеется, отчасти лежат философ­ские и другие причины его заинтересованности в самой системе. Их рассмотрение было бы важно для полной картины развития его научных теорий. Но сейчас мы стре­мимся не к такому полному описанию, а к описанию с ограничениями, на которые указывалось выше. Все ос­тальное будет лежать в области «социологии знания » и, следовательно, выпадает из рамок данного исследования.

Конечно, в силу всего сказанного, в некоторых пунк­тах личные философские взгляды изучаемых людей втор­гаются в поле наших интересов. Именно здесь они стано­вятся важными для рассматриваемой теоретической системы. Если это верно, то их следует рассмотреть не потому, что они «интересны» или «пагубны» как фило­софские взгляды, и не потому, что они бросают свет на общие мотивы их носителей, а потому, что они имеют от­ношение к определенным теоретическим проблемам, на­ходящимся в поле нашего исследования. Поэтому если мы вообще будем их рассматривать, то только в таком контексте.

³³ То есть взаимозависимость этих двух аспектов не предполагает отсут­ствия в них независимых элементов, не означает их полной взаимной де­терминации.

Типы понятий

До сих пор мы говорили о теории и теоретических системах в общих выражениях, как если бы между раз­личными видами теорий и теоретически релевантными понятиями не было значительной разницы. Тем не ме­нее, неразумно было бы пытаться решать основную за­дачу без сколько-нибудь детального рассмотрения раз­личных типов теоретических понятий и различных отношений между ними и эмпирическими элементами научного знания. В нижеследующем обсуждении мы в предварительной форме попытаемся очертить основные формы понятий, имеющие прямое отношение к данно­му исследованию.

Фундаментальным положением является то, что не существует эмпирического знания, которое не было бы каким-то образом сформулировано понятийно. Все раз­говоры о «чисто чувственных данных», о «сыром опы­те» или о бесформенном потоке сознания не описыва­ют действительный опыт; это лишь методологическая абстракция, законная и важная для некоторых целей, но тем не менее абстракция. Как отметил профессор Ген-дерсон, всякое эмпирическое наблюдение выражается «в терминах концептуальной схемы»³⁴. Это справедли­во не только в отношении сложнейших научных наблю­дений, но и в отношении утверждений здравого смысла. Концептуальные схемы в этом случае заключены в структуре языка и, как знает любой человек, в совер­шенстве владеющий более чем одним языком, они силь­но отличаются друг от друга.

Можно выделить три типа концептуальных схем, представляющих интерес для нас. Как следует из выше­приведенных соображений, описание фактов связано с наличием такой схемы. Это не просто воспроизведение внешней реальности, а упорядоченная выборка из нее. Когда научное наблюдение начинает выходить за рамки

" См.: Henderscm L.f. An Approximate Definition of Fact. University of California Studies in Philosophy, 1932.

здравого смысла и приобретает определенную степень методологической сложности, возникают эксплицитные схемы, которые можно назвать описательными систе­мами координат³⁵. Они могут значительно отличаться по степени широты применимости и, возможно, по другим параметрам. Мы не будем пытаться исчерпывающе про­анализировать их здесь. Они представляют собой схему общих фактуальных отношений, имплицитно содержа­щихся в применяемых описательных терминах.

Такой схемой, к примеру, является пространствен­но-временная сетка классической механики. В ней факт, релевантный для данной теории, должен быть описан как относящийся к физическому телу или телам, которые можно локализовать в пространстве и времени относи­тельно других тел. Подобной схемой в социальных на­уках является схема спроса и предложения в экономике. Факт, релевантный ортодоксальной экономической тео­рии, также должен рассматриваться в терминах спроса и предложения. Он должен поддаваться интерпретации как товар или услуга, на которые есть спрос и которые в ка­кой-то степени дефицитны относительно спроса на них.

Совершенно ясно, что сама по себе локализация при Помощи такой схемы ничего не объясняет. Но она является необходимым предварительным условием для объяснения. Утверждение, что некоторое физическое тело в данное время и в данном месте обладает некото­рым свойством, например, скоростью, еще не объясня­ет, почему оно обладает этой скоростью. Для этого сле­дует обратиться как к другим его свойствам в данное и в другое время, так и к свойствам других тел. То же са-

" Frame of reference — термин, вызывающий трудность при переводе. В не­которых случаях — как здесь — он переводится словосочетанием «систе­ма координат», в других — как в разделе «Ценности, мотивы и системы действия » из книги «К общей теории действия » — используется формули­ровка «система отсчета ». Расхождения в переводе как этого, так и некото­рых других введенных Т. Парсонсом терминов мы сохраняем, поскольку на русском языке соответствующая терминология еще не устоялась и, сле­довательно, есть смысл пока оставить читателю возможность выбора. — Прим. ред.

мое можно сказать и об экономическом факте, напри­мер, о том, что в данный день цена на пшеницу (данно­го сорта) на чикагском рынке была 1 дол. 25 центов за бушель. Такая локализация вовсе не предусматривает возможности полного объяснения факта в терминах какой-либо одной теоретической системы — механи­ки или экономической теории. Например, скорость че­ловека, падающего с моста, в момент соприкосновения с водой есть физический факт. Но если этот человек самоубийца, то провозглашение этого физического факта никоим образом не доказывает, что все, что предшествовало этой скорости и являлось ее причиной, может быть объяснено в терминах теории механики. Подобным же образом, если в первые несколько дней войны цена на пшеницу резко возрастет, то нет ника­кого доказательства тому, что этот факт, хотя он и яв­ляется экономическим фактом, т.е. относящимся к опи­сательным и аналитическим схемам экономики, может быть удовлетворительно объяснен с помощью эконо­мической теории³⁶.

Когда речь идет о конкретных примерах, то все это кажется очевидным. Но корень многих ошибок, в част­ности в социальной науке, заключается именно в отсут­ствии понимания этого. Подобное заблуждение хорошо вскрыл профессор Уайтхед, назвав его «неправильно оп­ределенной реальностью»³⁷. Отсюда проистекают мето­дологические вопросы, которые будут иметь фундамен­тальное значение в ходе всего дальнейшего исследования.

Мы уже отметили, что такие системы координат мо­гут различаться по объему. Следует подчеркнуть, что одни и те же эмпирические факты в соответствии с науч­ным замыслом можно фиксировать в терминах более чем одной такой схемы, и эти схемы могут относиться друг к другу не только таким образом, что одна есть частный случай другой, но и так, что они пересекаются. Заслуга профессора Знанецкого состоит в том, что он указал, чЮ одни и те же факты о «человеке в обществе» могут опи-

" По поводу экономики см. гл. IV. ³⁷ Whitehead A.N. Science and Modern World, N.Y., 192$, p. 75.

сываться в рамках любой из четырех³⁸ схем, которые он называет «социальным действием», «социальными отно­шениями», «социальными группами» и «социальной лич­ностью». Для нас эти термины почти не нуждаются в объяснении. Можно лишь отметить, что схема социаль­ной личности относится не к «психологии», а к конкрет­ному индивиду как члену общества, принадлежащему к группам и находящемуся в социальных отношениях с дру­гими людьми. Основой данного исследования будет схе­ма действия, в рамках которой индивиды будут рассмат­риваться как приспосабливающие средства к целям. У каждой из этих схем могут быть свои подсхемы. Спрос и предложение следует рассматривать как подсхему дей­ствия³⁹.

Дескриптивные системы координат в нашем смысле имеют фундаментальное значение для любой науки. Но они ни в коем случае не исчерпывают научную концепту­ализацию. Вне рамок такой схемы факты описать невоз­можно, но описание их в этой схеме имеет прежде всего функции определения «явления», которое подлежит объяснению⁴⁰. То есть из всей огромной массы возмож­ных эмпирических наблюдений мы выбираем только те, которые представляют смысл в рамках такой схемы и принадлежат друг другу. Таким образом, вместе они слу­жат для характеристики существенных аспектов конкрет­ного явления, которое тем самым становится объектом научного интереса. Это то, что Макс Вебер называет «ис­торической индивидуальностью ». Следует отметить, что это не простой случай рефлексии внешней реальности, но ее концептуализация в связи с определенным направ­лением научного интереса⁴¹.

Только после того, как дан такой объект, возникают дальнейшие проблемы формулирования понятий, связан­ные с «объяснением» в собственном смысле слова. Здесь

"ZnanieckiF. The Method of Sociology, N.Y., 1934, ch. IV. " Эта классификация может быть, а может и не быть исчерпывающей. Дан­ный вопрос здесь не рассматривается. * Причины этого станут ясными позже. См. особенно главы IV и VI. ⁴¹ См. гл. XVI.

открываются две фундаментальные линии процедуры, и их различение очень важно.

Мы начинаем с того факта, что определенный объект научного интереса описан в терминах одной или более систем координат. Теоретическое объяснение требует разбивки его на более простые элементы, которые дол­жны служить единицами одной и более теоретических систем, в терминах которых он будет описан. Эта разбив­ка может идти не в одном, а по крайней мере в двух логи­чески разных направлениях.

С одной стороны, мы можем разбить конкретный объект на части или единицы. На физическом или биоло­гическом уровне их достаточно легко увидеть. Паровой двигатель состоит из цилиндров, поршней, шатунов, кот­лов, клапанов и т.д. Таким же образом организм состоит из клеток, тканей, органов. В этом плане часть - это еди­ница, чье конкретное существование, помимо ее отноше­ния к другим частям и ко всему целому, вполне значимо, «имеет смысл». Машину можно разобрать на части. Орга­низм нельзя разобрать на части в этом смысле, по край­ней мере не нарушив навсегда его функций, хотя можно расчленить мертвый организм и выделить его части. Об­щим для этих двух примеров является пространственное отнесение, части здесь являются образованиями, кото­рые можно пространственно локализовать относитель­но друг друга.

Но это не самое существенное. Тот же анализ мож­но провести там, где части как таковые не существуют пространственно, поскольку пространственные коорди­наты не заключены в соответствующих системах отсчета. Достаточно указать для примера, что в анализе можно различить части комплекса действий, такие как ра­циональные и нерациональные поступки или религиоз­ные и светские и т.д. Контрольным вопросом здесь все­гда будет следующий: можем ли мы мыслить такой поступок как существующий «сам по себе», т.е. как «чи­стый тип», не включающий других типов, от которых он явно отличен. Здесь не важно, что в большинстве действи­тельные конкретные поступки являются «смешанными

типами». Так, можно определить тип чисто «нордиче­ского человека »(как бы ни был определен этот тип) и вов­се не обязательно априорно предполагать, что по опре­делению в нем присутствует примесь средиземноморской или другой ненордической крови.

Основная трудность работы с понятиями «части» или «типа» связана с одним обстоятельством. Оно состоит в том, что конкретные образования, с которыми имеет дело наука, обладают разной степенью свойства, обычно на­зываемого «органичностью ». То есть целое, состоящее из частей, может быть в различной степени органически це­лым. На одном полюсе будет «механический» случай, где все важные «свойства » конкретно функционирующих ча­стей могут быть определены независимо от других час­тей или всего целого. Это особенно касается тех случаев, когда часть может быть конкретным образом высвобож­дена из этих отношений и при том оставаться «той же». Так, можно разобрать паровой двигатель и осмотреть его поршни, записать их размеры, форму, прочность и т.д. То же можно сделать и с другими частями и, если только наши наблюдения будут точными, из этих наблюдений заключить, как они будут работать вместе после сборки (например, можно вычислить КПД двигателя).

Если же целое органично⁴², то такая процедура не­возможна. По определению, в органическом целом от­ношения определяют свойства частей. Свойства целого не являются простой суммой свойств частей. Это остает­ся справедливым как для организма, так и для других об­разований, таких, например, как «разум», «общество» и многое другое. Если это верно, то понятие «части» при­обретает абстрактный характер, поистине становится «фикцией», ибо часть органического целого не остается той же, если ее фактически или концептуально отделить от целого. Возможно, классическим утверждением это­го положения является высказывание Аристотеля о том, что рука, отделенная от живого тела, уже не рука, «раз-

^<2 Наиболее подробное рассмотрение понятия «органичность » можно най­ти в работах проф. Уайтхеда.

ве что в том сомнительном смысле, в котором можно го­ворить о каменной руке »'".

Но независимо от того, относится ли понятие части к механической «части », которую можно изучать в пол­ной изоляции от целого, не вызывая при этом существен­ных изменений ее свойства, или речь идет о части орга­низма, которая в случае конкретного отделения от целого является частью лишь «в сомнительном смысле», логи­ческий характер этого понятия остается тем же. Гипоте­тически или действительно оно относится к существую­щей конкретной целостности, как бы сильно понятие «чистого типа», особенно в «органическом» случае, ни отличалось от того, что конкретно наблюдается. Провер­ка его на пригодность состоит в том, чтобы представле­ние о нем, как о конкретно существующем, имело смысл, чтобы оно не порождало противоречия в терминах⁷⁶.

Таковым по характеру является представление об от­дельном физическом теле или системе таких тел в меха­нике. Это верно даже в случае, когда речь идет о таких понятиях, как «идеальный газ», «машина без трения» и т.д. То же самое можно сказать и в отношении химичес-

" Аристотель. Политика, кн. I., с. 4. Эта аристотелевская формула сама по себе не может считаться удовлетворительной. Действительно, «часть» органического целого, абстрагированная от ее отношений с остальными частями, является абстракцией и, следовательно, ее можно сравнивать с функционирующей частью только «в сомнительном смысле». Однако от­сюда не вытекает, что в механической системе отношения между частями несущественны. Машина не есть машина, она не работает, пока ее части не находятся в необходимом отношении друг к другу.

Более точно различие можно сформулировать, обратившись к концепции «эмерджентных свойств» органических систем (см. гл. XIX). В органичес­кой области описание конкретных систем, получаемое с помощью только так называемых «прямых генерализаций» свойств элементов, при соотне­сении с конкретной реальностью обнаруживает свою незаконченность. Пробел заполняется добавлением эмерджентных системных свойств, ко­торые в эмпирическом наблюдении изменяют свою величину независимо от «элементарных свойств». Эти сложные вопросы невозможно пытаться удовлетворительным образом разъяснить в данном введении. Это приме­чание сделано лишь для того, чтобы показать сложность проблемы орга­нического и необходимость рассматривать приведенные выше формули­ровки как грубо приблизительные, имеющие целью привлечь внимание читателя к важности данной проблемы в контексте нашего исследования. " Один из принципиальных признаков для понятия «идеальный тип» М. Ве-бера состоит в том, что он должен обязательно быть «объективно возмож­ным»^, гл. XVI).

ких элементов, хотя некоторые из них не могут быть най­дены в природе в чистом виде. К тому же типу понятий относится и «абсолютно рациональный поступок», «пол­ностью интегрированная группа» и т.п. Научная право­мерность, даже необходимость таких понятий не вызы­вает сомнения. Без понятий подобного рода наука не могла бы существовать.

Более того, такие понятия в своем использовании от­нюдь не ограничены определением и эмпирическим отож­дествлением их как «реальных» частей некого конкретно­го явления. Скорее они являются первым шагом научного обобщения, поскольку такие части могут идентифициро­ваться как общие для множества различных явлений. Да­лее, при случае оказывается возможным сказать многое о поведении этих частей в тех или иных определенных об­стоятельствах. Такие суждения могут привести к обобще­нию, обладающему значительной объясняющей ценно­стью, в определенных пределах абсолютно достоверному. Общие утверждения относительно возможного или веро­ятного поведения таких конкретных явлений, а также различных их комбинаций, в данных типичных обстоя­тельствах будут рассматриваться как «эмпирические обобщения »⁴'. Необходимо подчеркнуть радикальное ло­гическое различие между двумя видами понятий: между «типами-частями» и «эмпирическими обобщениями», с одной стороны, и другим видом, который в строгом смыс­ле может быть назван «аналитическими » понятиями. Этот вид концептуализации в действительности вытекает из первого, ибо на какие бы конкретные или гипотетически конкретные единицы или части ни разбивалось сложное конкретное явление, коль скоро эти единицы установле­ны, они с логической необходимостью наделяются общи­ми атрибутами или качествами.

" В этом смысле «часть », которую мы делаем «предельной » единицей ана­лиза, является в известной мере произвольной. Не существует собственно логического предела разделения действительности на все более и более «элементарные» единицы. Однако как раз в прямой зависимости от «огра­ниченности» явления, по мере увеличения элементарности единиц возрас­тают их «абстрактность» и «пустота» как понятий. Предел для проведе­ния такого типа анализа устанавливается отношением этого вида понятия к двум другим. Этот вопрос будет обсужден в последней (XIX) главе.

Любое конкретное или гипотетически конкретное яв­ление или единица мыслится не как свойство, а как обла­дающее способностью быть описанным в терминах опре­деленной комбинации «значений » этих общих свойств. Так, физическое тело описывается как обладающее массой, скоростью, месторасположением и т.д., когда речь идет об аспектах, релевантных для теории механики. Подобно это­му, поступок может быть описан как обладающий опре­деленной степенью рациональности, незаинтересованно­сти и т.д. Именно к этим общим атрибутам конкретных явлений, релевантным в рамках данной дескриптивной си­стемы координат, а также их определенным комбинаци­ям, относится термин «аналитические элементы ».

Подобные аналитические элементы не следует мыс­лить, даже гипотетически, как конкретно существующие отдельно от других аналитических элементов той же ло­гической системы. Мы можем сказать, что такое-то тело обладает массой X, но не то, что оно является массой. Мы можем сказать, что такой-то поступок рационален (в оп­ределенной степени), но мы никогда не скажем, что это действие является рациональностью в смысле некоторой конкретной вещи. Рациональность действия существует в том же логическом смысле, что и масса тела. Различение между типами-частями и аналитическими элементами не имеет ничего общего с относительной степенью «органич­ности» тех явлений, к которым они относятся'". В органи­ческих явлениях оба понятия включают «абстракцию », но по разным причинам. «Часть» органического целого яв­ляется абстракцией, поскольку она не может наблюдать­ся как существующая без отношения к целому. С другой стороны, аналитический элемент является абстракцией, поскольку он относится к общему свойству, в то время как то, что мы действительно наблюдаем, оказывается всего лишь частным «значением» данного случая. Мы можем наблюдать, что данное тело обладает данной мас­сой, но мы никогда не наблюдаем «массу» как таковую. В

* А также с различиями между физическими и социальными науками, ко­торые так часто коррелируют с проблемами органичности.

' логической терминологии масса есть «универсалия ». По­добно этому, мы можем наблюдать данное действие как рациональное, но никогда не можем наблюдать «рациональность » как таковую⁴⁷.

" Для того чтобы избежать путаницы в этих кардинально важных поняти­ях, могут быть даны следующие эксплицитные дефиниции:

1) единица в конкретной системе есть целостность, которая представляет собой общий референт совокупности утверждений о фактах, сделанных внут­ри системы отсчета таким образом, что эта совокупность для целей рассма­триваемой теоретической системы будет считаться адекватным описанием такой целостности, которая в рамках этой системы отсчета мыслится как независимо существующая. Эта теоретическая единица является особой ком­бинацией логических универсалий, находящихся в особой логической связи друг с другом, объемлющей упомянутые утверждения о фактах;

2) аналитический элемент есть любая универсалия (или комбинация тако­вых), для которой могут быть найдены и определены соответствующие зна­чения или комбинации значений, частично определяющие класс конкрет­ных явлений. «Определение » означает здесь, что изменение этих значений в рамках той же универсалии (или универсалий) влечет соответствующее изменение в отношениях конкретных явлений, важных для данной теоре­тической системы.

Различение единицы и аналитического элемента является в первую оче­редь логико-операциональным различением. Любой факт или комбинация фактов могут составлять «значение» элемента до тех пор, пока этот эле­мент рассматривается как переменная, т.е. до тех пор, пока задается во­прос, меняет или не меняет изменение этой переменой конкретное явление и если меняет, то как. Аналитические элементы не всегда могут адекватно описывать конкретные или гипотетически конкретные единицы или их ком­бинации. Значительная часть элементов развитых аналитических систем, таких как масса, скорость, является лишь частичным описанием конкрет­ных сущностей. Но там, где при эмпирическом соотнесении оба типа поня­тий совпадают, часто бывает удобным говорить о структурных частях или единицах как «элементах», хотя для их адекватного описания необходим более чем один факт. Таким образом, в теории социального действия цель, норма или заданная ситуация могут быть элементами. Смешение, вероят­но, возникает только тогда, когда допускается, что, поскольку некоторые из элементов одновременно являются потенциально конкретными сущно­стями, то и все элементы должны быть ими.

В этой области существует еще один источник недоразумений, от которо­го надо предостеречь. Те черты органических систем, которые возникают на любом уровне сложности систем, не могут, по определению, существо­вать в отрыве от соответствующих комбинаций более элементарных еди­ниц этих систем. Они не могут быть изолированы даже концептуально от этих элементарных единиц в смысле представления о них как о независимо существующих. Следовательно, там, где структурный анализ должен опи­сывать органические системы, эти эмерджентные свойства или отношения единиц должны быть включены в него. В каждом конкретном случае необ­ходимо определить, целесообразно ли использовать эти свойства как пе­ременные. Общим для них с таким элементом, как масса, будет тот факт, что понятие «существование самого по себе » является в обоих случаях бес­смысленным. Но только от потребностей каждой теоретической системы и ее проблем зависит, находят ли одни и те же понятия себе место как в структурном, так и в аналитическом аспектах теоретической системы.

Общая практика науки состоит в том, что такие ана­литические элементы, как только их ясно определят, ста­новятся в определенные единообразные отношения друг к другу, которые сохраняются независимо от любых част­ных рядов их значений⁴⁸. Эти единообразные отношения между значениями аналитических элементов будут рас­сматриваться как «аналитические законы». Выразимы они в числовых понятиях или нет, является вторичной проблемой с точки зрения целей данной работы. Возьмем пример из области действия. В той мере, в какой система действия рациональна безотносительно к значению или к степени ее рациональности, она ведет себя в соответ­ствии с определенными законами, например, стремится «максимизировать полезность».

Переменные в физических науках являются анали­тическими элементами именно в этом смысле. Однако как термин «переменная», так и доминантный тип, ко­торым пользуются в физических науках, способны по­рождать недоразумения, касающиеся соотношения ко­личественных и качественных аспектов. Вероятно, в некотором смысле «идеальным типом» переменной яв­ляется масса или расстояние, которые представляют собой свойства тел или их отношений, которые не толь­ко наблюдаются, но и измеряются. То есть только те наблюдения могут быть названы наблюдениями массы, которые произведены с помощью единой количествен­ной шкалы в терминах измерения на основе постоянной и определенной единицы. Там, где измерение невозмож­но, как это бывает с теми переменными, которые иногда называются неметрическими, часто все же бывает воз­можным расположить все соответствующие отдельные наблюдения на единой шкале значений таким образом, чтобы относительно любых двух переменных можно было сказать, какая из них больше, а какая меньше. Из­мерение в дополнение к этому предполагает точную ло­кализацию данного наблюдения относительно других

^вд То есть эти элементы, хотя и являются независимыми переменными, кос­венно взаимосвязаны. Речь идет об их единообразной взаимозависимости в системе.

путем определения интервала каждой пары таким об­разом, что этот интервал можно количественно сравнить с интервалом любой другой пары. Так, в неметрических понятиях можно сказать: вода в одном стакане теплее, чем в другом, а в метрических понятиях это выражается разницей в десять градусов.

В сфере социальных наук измерения основных переменных почти совсем не существует и даже немет­рическое количественное определение порядка значе­ний встречается редко. К счастью, логические требо­вания теоретических систем допускают еще большее отклонение от идеального типа простой измеряемой переменной.

То, что факты, включаемые в научную теорию, дол­жны поддаваться измерению с той степенью точности, которая соответствует теоретическим целям системы, является методологическим требованием. В последние годы благодаря влиянию профессора Бриджмена⁴' это утверждение получило общее распространение в фор­ме требования, чтобы факты добывались путем ясно оп­ределенной «операции». Как измерение,так и распо­ложение в порядке относительной величины являются типами таких операций, но этими двумя категориями не исчерпывается список научно приемлемых операций. Существуют такие наблюдения, которые хотя и явля­ются результатом «одной и той же» операции, все-таки не могут быть расположены на одной порядковой шка­ле. Это значит, что если подобные факты упорядочить, то это придется сделать с помощью классификации более сложной, чем единая шкала измерения. Но пока наблюдения являются результатом одной и той же опе­рации, т.е. пока они являются конкретными примера­ми одной и той же общей категории или универсалии, до тех пор допустимо рассматривать их как «значения» одного и того же элемента. Как будет показано, это, в частности, относится к знаменитой паретовской кате­гории «остатков», которые не могут быть измерены, но

•" Bridgman P.W. The Logic of Modern Physics.

которые получены при помощи определенной опера­ции и приведены в порядок путем достаточно сложной классификации. Эта классификация станет еще более сложной в результате анализа, проделанного в насто­ящей работе⁵⁰.

Вероятно, никто не станет оспаривать, что для про­стоты и точности результатов желательно, чтобы эле­менты теоретической системы, подобно массе и рассто­янию, могли быть точно измерены по единой шкале. Здесь возникает вопрос, почему некоторые науки, по­добно социальным, должны мириться с элементами, по­добными остаточным категориям Парето. Ответ заклю­чается в характере фактов, которые, как было указано, с одной стороны, являются материей конкретных явле­ний, а с другой — стоят в определенном отношении к концептуальной схеме. Данная работа имеет дело с оп­ределенной теоретической системой в определенной фазе своего развития. Здесь не задается вопрос, воз­можны ли другие радикально отличные теоретические системы в качестве средств для понимания человече­ского поведения в обществе. Но принимая эту теорети­ческую систему как данную, в той ее форме, в какой она существовала, можно считать, что определенные про­блемы, относящиеся к фактам, заложены в самой струк­туре этой системы. Сюда относятся такие проблемы, как рациональность или, по выражению Парето, «логич­ность» действия. Эта схема эмпирически значима лишь постольку, поскольку возможно разработать операции наблюдения, с помощью которых может быть дан ответ на эти проблемы. Является фактом, что большинство операций, которыми пользовались рассматриваемые здесь ученые, дают результаты, качественная гетероген­ность которых может быть сведена к простой количе­ственной шкале переменных, с сохранением соответ­ствия данной концептуальной схеме. Это ни в коем случае не означает, что в ходе дальнейшего развития

"' Следовательно, «элемент» — это общее понятие, соответствующее ка­кому-то отдельному факту или фактам, которые выводятся из явления путем операционального наблюдения.

этой системы гораздо большая степень квантификации и даже измерения будут невозможны⁵¹. Но тот факт, что наши возможности еще невелики, не означает, что во­обще не было получено сколько-нибудь важных науч­ных результатов. Научная истина не сводится к сужде­нию типа «все или ничего», а является предметом последовательного приближения. То, что мы имеем, обладает очень существенной достоверностью и важно­стью, несмотря на значительное научное несовершенство.

Примем, что «теоретическая система » для целей дан­ного исследования будет включать в себя все три типа понятий, обсужденные выше. Они так тесно переплета­ются, что система аналитических элементов никогда не существует без соответствующей системы координат и без концептуальной структуры конкретных систем, к ко­торым она применяется. Но исследования теоретических систем могут отличаться разной степенью внимания, ко­торое они уделяют этим трем видам понятий. Данное ис­следование, подобно любому другому, должно включать все три типа, но основной интерес будет сосредоточен на одном из них — на понятии «части», или единицы. Нас прежде всего будут интересовать единицы и их структур­ные взаимосвязи, из которых складываются конкретные системы действия. Эти конкретные системы суть все яв­ления, которые могут быть описаны в терминах системы координат действия. Аналитические элементы будут рас­сматриваться в различной связи, но здесь не будет пред­принята попытка систематически разработать определе­ния и взаимосвязи аналитических элементов, включенных в такие конкретные системы действия.

" Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что почти все настоящие из­мерения в социальной области находятся на статистическом уровне, ко­торый до сих пор представлял чрезвычайную трудность в смысле непо­средственной интеграции с аналитической теорией, подобной интеграции измерений в физике. Статистикой измеряются равнодействующие значи­тельного числа элементов, отобранные в рамках наличных теорий. Наи­большим приближением к ситуации, имеющей место в физической науке, являются, пожалуй, попытки экономистов сформулировать статистичес­кие функции спроса—предложения. Но даже здесь на пути увязывания по­лученных статистических фактов с теоретически определенными элемен- / тами возникают серьезные трудности.

Рассмотрение частей или единиц действия распада­ется, естественно, на два раздела — определение и клас­сификация элементарных единиц и определение соответ­ствующих отношений единиц в системах. Последние для данных целей могут быть обозначены как структурные отношения. Тогда основным каркасом настоящей рабо­ты может считаться анализ структурного аспекта систем действия, в некотором смысле их «анатомия». Необхо­димо привлечь внимание к тому факту, что относительно тех же конкретных явлений возможно проводить функ­циональный анализ на различных уровнях. Взаимоотно­шения четырех схем, рассмотренных выше, в первую оче­редь являются отношениями различных уровней, на которых можно описывать «социальную структуру». Один из этих четырех — «действие », наиболее интерес­ный для нас, может считаться самым элементарным. Пос­ледующее является не анализом социальной структуры во всех возможных терминах, а лишь анализом в терми­нах схемы действия. Отсюда и название нашей работы — «Структура социального действия».

Хотя все структуры должны быть рассматриваемы как то, что может быть проанализировано при помощи множества аналитических элементов, и, следовательно, эти два типа анализа тесно взаимосвязаны, отсюда не сле­дует, что только один набор элементов годен при анали­зе данной конкретной структуры, коль скоро она адек­ватно описана. Напротив, тот факт, что возможны различные наборы, достаточно хорошо установлен. Если более чем один из них работает, они, разумеется, окажут­ся взаимосвязанными. Но сама эта возможность анализа при помощи различных элементов объясняет, почему не­желательна попытка перескочить прямо от наброска структур систем действия к системе элементов. Именно на первом, а не на последнем уровне авторы, рассматри­ваемые здесь, обнаруживают почти явное единство в рам­ках общей для них системы. Но в различных их работах способ описания этой системы так широко варьируется, что оказывается невозможным без длительного и трудо­емкого анализа свести их аналитические элементы к тер­

минам единой системы. Действительно, это чрезвычайно трудно, поскольку эксплицитная система элементов при­сутствует только у Парето.

Необходимо остановиться еще на одном пункте вве­дения. Эта работа не может считаться чем-то окончатель­ным даже в рамках тех ограничений, которые здесь при­няты. Одним из самых важных следствий из принятого нами взгляда на природу науки является то, что наука не может (без давления извне) быть статичной. Она включе­на в динамический процесс развития по самой своей сути. Следовательно, любая публикация результатов, если она выходит за пределы констатации фактов, не влияющих на структуру теории, является в некотором смысле произ­вольной фиксацией данной точки в этом процессе.

Работа, целью которой является выяснение того, был или не был убит Цезарь 15 марта 44 года до н.э.; может привести к окончательному результату, потому что этот факт, когда он будет установлен, так или иначе будет со­ответствовать почти любой концептуальной схеме. В ис­следованиях, подобных нашему, дело обстоит по-другому. Как и любое научное исследование, если оно действительно научно, наша работа может рассчитывать -оставить безусловно достоверный «осадок», но она не может претендовать на создание окончательной концеп­туальной схемы, в терминах которой этот осадок может быть наилучшим образом сформулирован и связан с дру­гими фактами.

Против таких преждевременных претензий на закон­ченность выдвигается самое серьезное предупреждение. Обсуждаемые здесь работы автор изучал более или ме­нее интенсивно в течение 6—10 лет. После продолжитель­ных занятий в других областях он возвращался к интен­сивному пересмотру этих работ. Каждый пересмотр проливал свет на весьма важные в них вещи, не замечен­ные ранее. Самые важные с точки зрения настоящего ис­следования пункты были поняты только после повтор­ного пересмотра.

Объяснение этого факта, по-видимому, состоит в том, что осмысление с течением времени само претерпе-

вало процесс развития. Хотя важные места были прочи­таны и в некотором смысле «поняты», но в первом чте­нии они не казались такими «важными», какими стали после, поскольку тогда не было возможности связать их с теоретической системой и проблемами, которые из нее вырастали. Так как нет оснований верить в то, что про­цесс развития мысли внезапно остановится", единствен­ным оправданием для опубликования результатов тако­го исследования теперь или в другое время является убеждение, что этот процесс достиг той точки, когда ре­зультаты, не будучи окончательными, все же достаточно хорошо интегрированы, чтобы быть значимыми.

Богом науки действительно является эволюция. Но для тех, кто по-настоящему исполняет свой долг, эволю­ция науки за пределы, которые были достигнуты ими са­мими, должна рассматриваться не как предательство по отношению к ним, а как исполнение их собственных вы­сочайших надежд.

Замечание о понятии «факт»

Для устранения очень распространенного источни­ка недоразумений полезно в самом начале оговорить тот смысл, в котором употребляется термин «факт». При­способив к целям данного исследования определение профессора Гендерсона", мы понимаем факт как «эм­пирически проверяемое утверждение о явлениях в тер­минах концептуальной схемы». Вопросы об источниках доказательства для таких утверждений или о законно­сти такого выражения Гендерсона, как «рецепторные опыты», здесь не будут подниматься. В различной свя­зи эти вопросы возникнут в данной работе позже. Од­нако сейчас необходимо указать только на одно разгра­ничение, которое имеет серьезное отношение к вопросу

¹² Действительно, результат критического пересмотра различных частей данной работы под влиянием доброжелательной критики коллег хорошо подтверждает это утверждение. " Henderson L.f., op. cit.

о научной абстракции. В определении, приведенном выше, факт рассматривался как «эмпирически проверя­емое утверждение о явлениях ». Дело в том, что факт сам по себе вовсе не есть явление, но есть высказывание об одном или нескольких явлениях. В этом смысле все на­учные теории состоят из фактов и утверждений об от­ношениях между фактами в указанном смысле. Но это НИ в малейшей степени не предполагает, что факты, включенные в какую-либо теорию, являются единствен­ными проверяемыми высказываниями, которые могут быть сделаны относительно соответствующих явлений. Система научной теории вообще является абстракцией именно потому, что факты, из которых она состоит, не составляют полного описания всех относящихся к ней явлений, а формируются «в терминах концептуальной схемы», т.е. воплощают в себе только факты о явлени­ях, которые важны для теоретической системы, исполь­зуемой в данное время. Это различие между фактом как высказыванием о явлениях и самими явлениями, кото­рые являются конкретными, реальными сущностями, поможет, если об этом постоянно помнить, избежать в дальнейшем крупных недоразумений. Эти термины бу­дут употребляться в таком смысле на протяжении всего исследования.

Из этого рассуждения следует, что ни одно явле­ние никогда не является «фактом», если только это не говорится в эмпирическом смысле. Вообще, конкретное явление может быть адекватно описано для целей даже одной теоретической системы только с помощью про­возглашения некоторого числа логически независимых фактов. Каков порядок высказываний и сколько их дол­жно быть — вопрос, который относится и к эмпириче­скому характеру явлений, и к теоретической системе, в понятиях которой они анализируются. Для целей лю­бой концептуальной схемы существует «адекватное» описание, определение достаточного числа важных фак­тов. Это количество гораздо меньше фактов, которые возможно знать о данном явлении. Даже когда мы го­ворим, что «не знаем достаточно фактов», чтобы под-

твердить данный вывод, мы подразумеваем здесь не ко­личественную недостаточность проверяемых утвержде­ний о данном явлении, а скорее то, что мы не в состоя­нии сделать определенные важные утверждения, логически необходимые для получения вывода. Важ­ность фактов определяется структурой теоретической системы.

Роберт К. Мертон^

СОЦИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА И АНОМИЯ

Социология преступности (Современные буржуазные теории). М.: Издательство «Прогресс», 1966. С. 299–313.

В социологической теории существует заметная и настойчивая тенденция относить неудовлетворительное функционирование со­циальной структуры в первую очередь на счет присущих человеку повелительных биологических влечений, которые недостаточно сдер­живаются социальным контролем. С этой точки зрения социальный порядок — всего лишь инструмент для «регулирования импульсив­ных действий», «социальной переработки» напряжений. Следует отметить, что эти импульсивные действия, прорывающиеся сквозь социальный контроль, рассматриваются в качестве проявления биологически обусловленных влечений. Предполагается, что стрем­ление к неподчинению коренится в самой природе человека¹. Подчинение, таким образом, представляет собой результат либо практического расчета, либо механического кондиционирования. Эта точка зрения, не говоря уже о ее прочих недостатках, явно не дает ответа на один вопрос. Она не дает основы для определения тех условий небиологического характера, которые стимулируют отклонения от предписанного типа поведения. В настоящей работе мы исходим из предположения, что определенные фазы социальной структуры порождают обстоятельства, при которых нарушение социального кодекса представляет собой «нормальный» ответ на возникающую ситуацию².

299

Принципиальная схема, которую следует разработать, должна обеспечить последовательный систематический подход к изучению социально-культурных источников отклоняющегося от нормы поведения. Мы намерены в первую очередь показать, как некоторые социальные структуры оказывают определенное давление на от­дельных членов общества, толкая их скорее на путь неподчинения, чем на путь поведения, сообразующегося с общепринятыми правила­ми. Многие вопросы, связанные с этой схемой, мы не сможем обсудить; нередко нам придется ограничиваться простым упомина­нием проблем без подробного их анализа.

Среди элементов социальной и культурной структуры особую важность для нас имеют два элемента. Аналитически они разделимы, хотя в конкретных ситуациях они нераздельно переплетаются. Первый элемент состоит из целей, намерений и интересов, определяе­мых данной культурой. Они составляют сферу устремлений. Ука­занные цели более или менее интегрированы и включают в себя различные степени престижа и эмоций. Они составляют основной, ни не единственный компонент того, что Линтон удачно назвал «схе­мой группового существования». Некоторые из этих определяемых культурой устремлений имеют отношение к первичным влечениям человека, однако они не определяются ими. Вторая фаза социаль­ной структуры определяет, регулирует и контролирует приемлемые способы достижения этих целей. Каждая социальная группа обяза­тельно сочетает свою шкалу желаемых целей с моральным или институционным³ регулированием допустимых и требуемых спосо­бов достижения этих целей. Этого рода регулятивные нормы и моральные императивы не обязательно совпадают с нормами, определяю­щими техническую целесообразность или эффективность этих спо­собов. Многие способы, которые отдельным лицам представляются наиболее эффективными для достижения желаемых ценностей, также как незаконные операции с акциями нефтяных компаний, кража, мошенничество, исключены из институционной сферы дозволен­ного поведения. Выбор подходящих средств ограничен институцион­ными нормами.

Когда мы говорим, что эти два элемента — определяемые куль­турой цели и институционные нормы действуют совместно, мы не подразумеваем при этом, что соотношение между альтернативными способами поведения и целями является неизменно постоянным. Значимость определенных целей может изменяться независимо от степени значимости институционных средств. Могут иметь место случаи непропорционального, иногда по существу исключительного подчеркивания ценности определенных целей в сочетании со сравни­тельно малой озабоченностью относительно институционно одобряемых средств их достижения. Своего крайнего выражения подобная

300

301

ситуация достигает в том случае, когда выбор альтернативных способов ограничивается только техническими, а не институционными соображениями. В такого рода гипотетическом полярном случае были бы разрешены все и любые средства способные обеспечить дости­жение исключительно важных целей⁴. Таков один тип несогласо­ванности элементов культуры. Второй полярный случай обнаружи­вается в тех группах, где деятельность, первоначально задуманная в качестве средства достижения цели, становится самоцелью. В та­ких группах первоначальные цели забыты и ритуалистическая приверженность к институционно предписанному поведению при­нимает характер подлинной одержимости⁵. Принимаются широ­кие меры к обеспечению стабильности, в то время как к переме­нам относятся с пренебрежением. Выбор альтернативных способов поведения строго ограничивается. Развивается связанное тра­дициями священное общество, характеризующееся неофобией⁶. Служебный психоз бюрократа может служить здесь примером. Наконец, имеются группы промежуточного типа, в которых существует равновесие между целями, определенными культурой, и институционными средствами. Эти группы характеризуются значительной интеграцией и относительной стабильностью, не препятствующей переменам.

Эффективное равновесие между двумя указанными фазами социальной структуры достигается до тех пор, пока лица, подчи­няющиеся ограничениям обоего рода, получают удовлетворение;

301

речь идет об удовлетворении от достижения определенных целей и об удовлетворении, непосредственно проистекающем от исполь­зования институционно одобряемых способов достижения этих целей. Успех в подобных уравновешенных случаях складывается из двух моментов. Успех здесь оценивается в терминах результата и в терминах процесса, в терминах конечного выхода и в терминах деятельности. Постоянное удовлетворение должно проистекать из самого по себе участия в конкурентном порядке и из опережения конкурента, поскольку сохраняется конкурентный порядок. Случай­ные жертвы, сопряженные с институционализированным поведением, должны компенсироваться социально апробированным вознагражде­нием. Распределение статусов и ролей посредством соревнования должно быть организовано таким образом, чтобы для любой позиции в рамках установленного распределением порядка существовал положительный фактор, стимулирующий соответствие каждого своей роли и выполнение обязательств, связанных со статусом. Поэтому отклоняющееся от нормы поведение может быть расценено как симптом несогласованности между определяемыми культурой устрем­лениями и социально организованными средствами их удовлет­ворения.

Из типов групп, формирующихся в результате независимых изменений в соотношении двух фаз социальной структуры, нас интересуют главным образом группы первого типа, именно те, в которых непропорционально большое ударение ставится на целях. Это положение следует переформулировать в надлежащей пер­спективе. Нет таких групп, в которых отсутствовали бы кодексы, регулирующие поведение, однако существуют различия в степени, в которой обыкновения, нравы и институционный контроль эффективно сочетаются с менее отчетливо определенными целями, составляющими часть культурной основы общества. Эмоциональные убеждения могут группироваться вокруг комплекса признанных обществом целей, лишая одновременно своей поддержки определен­ные данной культурой средства их достижения. Как мы увидим далее, определенные аспекты социальной структуры могут породить противоправное и антисоциальное поведение именно вследствие различия в значении, придаваемом целям и нормам, регулирующим их достижение. В крайних случаях эти последние могут быть настолько подорваны чрезмерным акцентом на целях, что выбор способов поведения будет ограничиваться только соображениями технической целесообразности. Вследствие этого единственным вопросом, имеющим значение, становится вопрос о том, насколько эффективны наличные средства овладения социально апробирован­ными ценностями⁷. Способ, наиболее практичный с технической

302

точки зрения, независимо от того, законен он или нет, получает предпочтение перед институционно предписанным поведением. Но мере развития этого процесса интеграция общества ослабевает и развивается аномия.

Так, если речь идет об атлетическом соревновании, когда стрем­ление к победе освобождено от соблюдения институционных правил и успех оценивается в терминах «выигрыша», а не «выигрыша опре­деленным способом», использование незаконных, но технически эффективных средств получает молчаливую санкцию. Лучшему игроку футбольной команды противника исподтишка наносится удар, борец, незаметно применяя искусный, но незаконный прием, выводит своего партнера из строя; учебные заведения тайком суб­сидируют «студентов», чьи таланты почти целиком ограничены областью спорта. Стремление к достижению цели настолько осла­било удовлетворение, получаемое от самого процесса участия в соревновании, что это удовлетворение фактически сводится только к достижению успешного результата. Благодаря этому же процессу напряжение, порождаемое желанием выиграть в покер, снимается, если посчастливилось сдать самому себе четыре туза или в случае, когда культ успеха стал полностью доминирующим, если удалось искусно подтасовать карты при составлении пасьянса. Слабый укор совести в последнем случае, а также тайный характер наруше­ний нормативных правил ясно показывают, что институционные правила игры известны тем, кто их обходит, но что эмоциональные устои этих правил в значительной мере ослаблены преувеличен­ным значением, придаваемым данной культурой цели достижения успеха⁸. Таково микрокосмическое отображение социального мак­рокосмоса.

Разумеется, этот процесс не ограничивается сферой спорта. Процесс, имеющий своим результатом преувеличение значения цели, порождающий подлинную деморализацию, то есть деинститу-

303

304

ционализацию средств, присущ многим группам⁹, в которых отсут­ствует достаточно высокая степень интеграции этих двух фаз соци­альной структуры. Чрезвычайное значение, придаваемое в нашем обществе накоплению богатства в качестве символа успеха¹⁰, препятствует установлению полностью эффективного контроля над использованием институционно урегулированных способов приобретения состояния¹¹. Обман, коррупция, аморальность, пре­ступность, короче говоря, весь набор запрещенных средств становится все более обычным, когда значение, придавае­мое стимулируемой данной культурой цели достижения успеха расходится с координированным институционным значением средств. Это положение имеет решающее теоретическое значение при анализе доктрины, согласно которой антисоциальное поведение чаще всего проистекает от биологических влечений, прорывающихся сквозь ограничения, налагаемые на человека обществом. Разница между этими двумя концепциями — это разница между узко утилитарным истолкованием, считающим, что человек ставит перед собою случайные цели, и анализом, обнаруживающим, что эти цели обусловлены характером основных ценностей данной культуры¹². Едва ли мы можем остановиться в этом пункте. Если мы хотим рассмотреть вопрос о социальном генезисе различных коэффициен­тов и типов отклоняющегося от нормы поведения, характерного для различных обществ, мы должны обратиться к другим аспектам социальной структуры. До сих пор мы обрисовали три идеальных типа социального порядка, образуемых различными типами связи между определяемыми культурой целями и средствами их достижения. Исходя из этих типов определяемых культурой сочетаний, мы обнаруживаем пять логически возможных, альтернативных

304

305

способов приспособления или адаптации индивидуума к условиям, существующим в обществе или группе — носителе данной культу­ры¹³. Они схематически показаны на следующей таблице, где (+), означает «принятие», (—) —«устранение» и (±) —«отказ и замену новыми целями и стандартами».

	Определяемые куль­турой цели	Институционализирован­ные средства
I. Подчинение II. Инновация (обновление) Ритуализм Ретретизм (уход от жизни) V. Мятеж14	+ + – – +–	+ – + – + –

Прежде чем приступить к обсуждению вопроса о связи между этими альтернативными реакциями и другими фазами социальной структуры, следует указать, что лица могут переходить от одной альтернативы к другой по мере того, как они вовлекаются в различ­ные виды социальной деятельности. Эти категории относятся к адаптации личности к определенной роли в специфических ситу­ациях, а не к личности in toto¹⁵. Анализ развития этого процесса в различных сферах поведения усложнил бы проблему настолько, что мы не смогли бы рассмотреть ее в рамках данной работы. В связи с этим мы сосредоточим наше внимание прежде всего на экономиче­ской деятельности в широком смысле слова, на «производстве, обмене, распределении и потреблении товаров и услуг» в нашем конкурентном обществе, в котором богатство приобрело в высшей степени символическое значение. Наша задача заключается в том, чтобы вскрыть некоторые из факторов, оказывающих воздействие на индивидуума, с тем чтобы заставить его прибегнут к некоторым из этих логически возможных альтернативных реакций. Выбор этих реакций, как мы увидим, далеко не случаен,

В любом обществе приспособление типа I (подчинение как определяемым культурой целям, так и средствам) наиболее обычно

305

306

и широко распространено. Если бы дело обстояло иначе, было бы невозможно поддерживать стабильность и преемственность общест­ва. Сложная конфигурация устремлений, составляющая осноку каждого социального порядка, находит свое внешнее выражение в модальном поведении членов этого общества, подпадающим под первую из приведенных категорий. Поведение в рамках общеприз­нанной роли, ориентированное на достижение основных ценностей группы, представляет собой правило, а не исключение. Уже этот факт сам по себе позволяет нам говорить о совокупности людей как о группе или обществе.

Напротив, приспособление типа IV (отрицание целей и средств) встречается реже всего. Люди, которые «приспособлены» (или не приспособлены) в этом смысле, находятся, строго говоря, в обществе, однако они не принадлежат к нему. В социологическом смысле они являются подлинными «чужаками». Не разделяя общую ориентацию, они могут быть отнесены к числу членов данного общества чисто фиктивно. Под эту категорию подпадают некоторые виды актив­ности психопатов, психоневротиков, лиц, страдающих хроническим психическим расстройством, выражающемся в уходе от реального ми­ра во внутренний мир болезненных переживаний, париев, отщепенцев, праздношатающихся, бродяг, хронических алкоголиков и наркома­нов¹⁶. Эти лица в некоторых сферах деятельности отказываются от определенных данной культурой целей, доходя в полярном случае до полного отрицания целенаправленной деятельности, а их приспо­собление не находится в согласии с институционными нормами. Это не означает, что в некоторых случаях источником их поведенческого приспособления не является частично та самая социальная структура, которую они по сути дела отвергли, а также что их существование в пределах социальной зоны само по себе не состав­ляет проблемы для населения, ориентированного на общепризнан­ные ценности.

Подобного рода «приспособление» имеет место, поскольку речь идет, о структурных источниках, в случае, когда цели культуры и институционализированные средства их достижения полностью усвоены лицом и получают с его стороны положительную эмоциальную и высокую социальную оценку, однако институционализиро­ванные способы, дающие известную возможность достижения этих целей, недоступны этому лицу. В подобных ситуациях возникает

306

307

двоякого рода психологический конфликт, поскольку моральное обязательство придерживаться институционных средств вступает в противоречие с давлением, вынуждающим прибегнуть к незакон­ным средствам (способным обеспечить достижение цели), и ввиду того, что лицо не имеет возможности использовать средства, кото­рые были бы законны н эффективны. Конкурентный порядок под­тверждается, однако потерпевший неудачу и оказавшийся перед непреодолимым препятствием индивидуум, который не может спра­виться с этим порядком, выпадает из него. Пораженчество, квиетизм и самоустранение проявляют себя в психологических механизмах бегства от действительности, с неизбежностью ведущего к «бегству» от требований, предъявляемых обществом. Это результат постоян­ных неудач в стремлении достигнуть цели законными средствами и неспособности прибегнуть к незаконным способам вследствие нали­чия внутреннего запрета и институционализированного принужде­ния, причем в ходе этого процесса высшая ценность успеха как цели еще не отвергнута. Конфликт разрешается путем устранения обоих воздействующих элементов — как целей, так и средств. Бегство завершено, конфликт устранен, индивидуум приспособился к требованиям общества.

Следует заметить, что в случаях, когда неудача связана с недоступностью эффективных институционных средств достижения экономического или какого-нибудь иного высокоценимого «успеха», возможны также приспособления типа II, III и V (нововведение, ритуализм и мятеж). Результат будет определяться конкретными чертами личности и тем самым конкретной культурной характе­ристикой. Неадекватное приспособление лица ктребованиям общест­ва может иметь своим результатом реакцию типа инновации, через которую конфликт и переживания, связанные с неудачей в достиже­нии цели, устраняются путем отказа от институционных средств и сохранения стремления к достижению успеха; крайняя степень усвоения институционных требований ведет к ритуализму, при котором цель отбрасывается, как находящаяся за пределами дости­жимого, однако подчинение нравам продолжает поддерживаться; мятеж имеет место в случае, когда освобождение от господствую­щих стандартов, являющееся результатом неудачи или ограниченно­сти перспектив, ведет к попытке ввести «новый социальный порядок».

Предметом нашего внимания в данном случае является незакон­ное приспособление. Оно сопряжено с использованием, по общему признанию, запрещенных, но часто эффективных средств достиже­ния по меньшей мере видимости определяемого культурой успеха — богатства, власти и тому подобного. Как мы уже видели, такого рода приспособление встречается в случае, когда лицо восприняло определяемый культурой акцент на цели достижения успеха, без того чтобы в равной мере усвоить предписывгемые моралью нормы, руководящие выбором средств достижения этого успеха, В связи с этим встает вопрос: какие фазы нашей социальной культуры пред

307

308

располагают лицо к подобному способу приспособления? Мы можем исследовать конкретный пример, плодотворно проанализирован­ный Ломаном¹⁷; в нем содержится ключ к решению этого вопроса. Ломан показал, что специализированная зона порока¹⁸ в северном предмостье Чикаго представляет собой, «нормальную» реакцию на ситуацию, в которой усвоен определяемый культурой акцент на достижении денежного успеха, но очень мала возможность исполь­зовать для достижения этого успеха общепризнанные и узаконенные средства. Для лиц, проживающих в этой зоне, возможность выбора занятий почти полностью ограничена областью физического труда. Если учесть то презрение, с каким в системе нашей культуры отно­сятся к физическому труду, и его коррелят — престиж интеллигент­ного труда, станет ясно, что результатом такой ситуации является стремление к инновации. Ограничение возможностей областью неквалифицированного труда и связанный с этим низкий доход не могут конкурировать в терминах общепризнанных стандартов достижения успеха с высоким доходом, связанным с эксплуатацией организованного порока.

В этой ситуации имеются два важных момента.

Во-первых, такое антисоциальное поведение в известном смысле «вызывается к жизни» некоторыми общепризнанными ценностями культуры и классовой структурой, сопряженной с различным досту­пом к возможностям законного, придающего престиж достижения обусловленных культурой целей. Отсутствие высокой степени интег­рации между средствами и целями, как элементами культуры» и данная классовая структура, взятые вместе, способствуют более частым проявлениям антисоциального поведения в таких группах. Не меньшее значение имеет и второе положение. Обращение к первой из возможных реакций, а именно к использованию законных усилий, ограничено тем фактом, что реальное продвижение в сторону дости­жения символов успеха по общепризнанным каналам является вопреки отстаиваемой нами идеологии открытых классов¹⁹, относи-

308

309

тельно редким и затруднительным для тех, кому мешает недоста­точное формальное образование и скудные экономические ресурсы. Доминирующее влияние существующих и группе стандартов успеха приводит, вследствие этого, к постепенному вытеснению законных, однако сплошь да рядом неэффективных попыток его достижения и ко все большему использованию незаконных, но более или менее эффективных средств аморального и преступного характера. Требования культуры, предъявляемые к лицу в подобном случае, несовместимы между собой. С одной стороны, от него требуют, чтобы оно ориентировало свое поведение в направлении накопления богатства; с другой — ему почти не дают возможности сделать это институционным способом. Результатом такой структурной непоследова­тельности является сформирование психопатической личности и (или) антисоциальное поведение, и (или) революционная деятельность. Равновесие между определяемыми культурой средствами и целями становится весьма неустойчивым по мере того, как усиливается акцент на достижении имеющих значение для престижа целей любыми средствами. В этом контексте Каноне воплощает триумф безнравственного интеллекта над предписанным нормами морали «банкротством», когда каналы вертикальной мобильности закрыты или сужены²⁰ в обществе, которое высоко оценивает экономическое процветание и социальное продвижение для всех своих членов²¹.310

Это последнее положение имеет первостепенную важность. Из него вытекает, что если мы хотим понять социальные причины антисоциального поведения, то наряду с особым акцентом на денежном успехе, следует учитывать и другие фазы соци­альной структуры. Многие случаи поведения, отклоняющегося от нормы, порождаются не просто отсутствием возможностей» или преувеличенным подчеркиванием значения денежного успеха. Сравнительная жесткость классовой структуры, феодальный или кастовый порядок могут ограничивать возможности подобного рода далеко за пределами того, что имеет место в амери­канском обществе сегодня. Антисоциальное поведение приобре­тает значительные масштабы только тогда, когда система культур­ных ценностей превозносит, фактически превыше всего, определен­ные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества жестко ограничивает или полностью устраняет доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части того же самого населения. Иными словами, наша идеология равенства по сути дела опровергается существованием групп и индивидуумов, не участвующих в конкурен­ции для достижения денежного успеха. Одни и те же символы успеха рассматриваются в качестве желательных для всех. Считается, что эти цели перекрывают классовые различия, не ограничены ими, однако в действительности социальная организация обусловли­вает существование классовых различий в степени доступности этих общих для всех символов успеха. Неудачи и подавленные ( устремления ведут к поискам путей для бегства из культурно обусловленной невыносимой ситуации; либо желания» не получив­шие удовлетворения, могут найти выражение в незаконных попыт­ках овладеть доминирующими ценностями²². Характерное для Америки придание чрезвычайного значения денежному успеху и культивирование честолюбия у всех приводят таким образом к возникновению преувеличенных тревог, враждебности, неврозов и антисоциального поведения.

Этот теоретический анализ можно распространить на объясне­ние меняющихся соотношений между преступностью и бедностью²³.

310

311

Бедность не представляет собой изолированной переменной. Она включена в комплекс взаимозависимых переменных социального и культурного характера. Рассматриваемая в таком контексте, бед­ность представляется в совершенно ином аспекте. Бедность как таковая и сопутствующее ей ограничение возможностей сами по себе недостаточны для того, чтобы обусловить заметное повышение коэффициента преступного поведения. Даже часто упоминаемая «бедность среди изобилия» не ведет с необходимостью к такому результату. Только в той мере, в какой нищета и соединенные с ней невзгоды в конкурентной борьбе за овладение ценностями, одобрен­ными культурой для всех членов данного общества, связаны с вос­приятием обусловленного культурой акцента на значении денежного накопления как символа успеха, антисоциальное поведение пред­ставляет собой «нормальный» исход. Так, бедность в гораздо меньшей степени связана с преступностью в юго-восточной Европе, чем в Соединенных Штатах. Возможности вертикальной мобильности в этих зонах Европы, по-видимому, ниже, чем в нашей стране, так что ни бедность сама по себе, ни ее сочетание с ограниченностью возможно­стей не достаточны для объяснения различий в корреляциях. Толь­ко в том случае, если мы будем рассматривать всю конфигурацию, образуемую бедностью и ограниченностью возможностей, а также общую для всех систему символов успеха, мы сможем объяснить, почему корреляция между бедностью и преступностью в нашем об­ществе выше, чем в других обществах» в которых жесткая классо­вая структура сочетается с различными для каждого класса символами продвижения.

Таким образом, в обществах, подобных нашему, давление, оказы­ваемое стремлением к успеху, связанному с завоеванием престижа, приводит к устранению эффективных социальных ограничений в выборе мер, применяемых для достижения этой цел». Доктрина «цель оправдывает средства» становится ведущим принципом дея­тельности в случае, когда структура культуры излишне превоз­носит цель, а социальная организация излишне ограничивает воз­можный доступ к апробированным средствам ее достижения. Дру­гими словами, положение такого рода и связанное с ним поведение отражает недостаточность координации, существующей в системе культуры. Результаты недостаточной интеграции в этой области оче­видны в сфере международных отношений. Акцент на нацио­нальном могуществе не сочетается должным образом с неудов­летворительной организацией законных, то есть определенных и принятых в международном масштабе средств достижения этой

311

312

цели. Результатом этого является тенденция к аннулированию международного права; договоры становятся лоскутом бумаги,«необъявленная война» служит технической уловкой, бомбардиров­ка гражданского населения получает рациональное обоснование²⁴ совершенно так же, как в подобной же ситуации в обществе расши­ряется применение незаконных средств во взаимоотношениях между отдельными лицами.

Описанный нами социальный порядок с неизбежностью порож­дает это «стремление к распаду». Давление, оказываемое этим поряд­ком, действует в направлении опережения конкурентов. Выбор средств в пределах институционного контроля продолжает суще­ствовать до тех пор, пока эмоции, поддерживающие систему конку­ренции, то есть проистекающие из сознания возможности опередить своего конкурента и тем самым вызвать благоприятную реакцию со стороны других, распространяются па все области человеческой деятельности, а не сосредоточены исключительно на достижении конечного результата. Для поддержания стабильности социальной структуры необходимо равномерное распределение эмоций в отноше­нии составляющих ее частей. Когда происходиn сдвиг от удовлетво­рения самим процессом соревнования в сторону озабоченности почти исключительно успехом в этом соревновании, возникает напряжение, ведущее к выходу из строя регулирующей структуры²⁵. Вместе с ума­лением в результате этого роли институционных императивов воз­никает ситуация, похожая на ту, которую утилитаристы ошибочно считают типичной для общества в целом, когда расчет на ожидае­мую выгоду и страх перед наказанием являются единственными результатами. В такого рода ситуации, как заметил Гоббс²⁶, насилие и обман становятся единственными добродетелями ввиду их отно­сительной эффективности для достижения целей, которые для него, конечно, не проистекали из системы культуры,

Следует иметь в виду, что преподанные выше соображения изложены не в плане морализации. Каковы бы ни были чувства автора или читателя в отношении этической желательности координации целей и средств, как фаз социальной структуры, следует согласиться с тем, что недостаточность такой координации ведет к аномии. Поскольку одной из наиболее общих функций социальной организации является создание основы для прогнозируемого и регули­руемого поведения людей, эффективность этой функции все более ограничивается по мере того, как разъединяются указанные элемен-

312

313

ты социальной структуры. В крайних случаях прогнозируемость. полностью исчезает и наступает то, что с полным основанием можно назвать культурным хаосом или аномией.

Наше изложение, будучи кратким, вместе с тем и неполно. В него не включено исчерпывающее рассмотрение различных струк­турных элементов, предрасполагающих лицо к той, а не к другой из числа возможных для него альтернативных реакций; мы оставили без рассмотрения, не отвергая их значения, факторы, определяющие конкретное распределение этих реакций; здесь не были перечислены различные конкретные реакции, образуемые комбинациями специ­фических величин, аналитических переменных; мы опустили или лишь косвенно затронули вопрос о социальных функциях незаконных реакций; мы не использовали в полной мере «объяснительные воз­можности» нашей аналитической схемы путем исследования больше­го числа переменных, показывающих в различных группах частоту поведения, отклоняющегося от нормы и подчиняющегося правилам; в статье не было уделено достаточного внимания мятежному поведе­нию, стремящемуся к радикальному изменению социального устрой­ства; здесь не было исследовано значение, которое конфликт между нормами различных культур имеет для анализа разьединения между определяемыми культурой целями и институционными средствами. Мы считаем, однако, что эти и другие смежные проблемы могут быть, подвергнуты плодотворному анализу на основе этой схемы.

Дарендорф Р. У Пошуках нового устрою. К., 2006. С. 57-74

Класи без боротьби, боротьба без класів. Сучасний соціальний конфлікт

Нова нерівність

Ці лекції ми почали зі сміливого вислову британсько­го прем'єр-міністра Макміллана, проголошеного 1957 року: We have never bad it so good. Нам ще ніколи так добре не жилось. Якщо так було у п'ятдесятих роках, то наскільки ж більше це стосується нас через пів­сторіччя! Інше питання, чи стали ми щасливіші за наших батьків та дідусів, але незаперечним залишається той факт, що наш рівень життя вищий, ніж будь-коли рані­ше. І те, що економісти називають загальним благом, добробутом (well-being), досягло безпрецедентно висо­кого рівня. Навіть наші життєві шанси вищі за ті, які мали попередні покоління. Ми добре працюємо над тим, щоб не стерти або не забути цих фактів.

Однак нікого не здивувало, що я вдався до цього ви­словлювання перед тим, як звернутись до кількох «запе­речень» , серед яких найбільшим є просте запитання: хто ці «ми», яким так добре живеться? Звісно, це не всі люди в світі. Глобалізація наших позицій значно посприяла усвідомленню того, що велике багатство і глибока бід­ність — сусіди. В Афганістані найбагатша країна світу вела війну проти найбіднішої. Кожна окрема добірна американська бомба відповідала щоденному доходу мільйона афганців; за тиждень бомбардувань на руйнів­ну зброю було витрачено більшу суму, ніж річний вало­вий національний продукт Афганістану.

Можливо, це і не аргумент проти воєнної боротьби з тероризмом, однак така ситуація змушує замислитись. Одні можуть протягом тижня влаштовувати смертельні феєрверки, не шкодячи своєму добробуту, а іншим та-

57

Ральф Дарендорф

ких коштів не заробити за цілий рік. Центральним мо­ментом у моїй темі є не країни третього світу (якщо ця назва ще має значення). Тут мова йде передусім про ба­гаті країни, зібрані в Організації економічного спів­робітництва та розвитку (ОЕСР). Бідні країни все-таки обов'язково вступають у гру, особливо коли йдеться про конфлікт у сучасному світі. Населення країн - членів ОЕСР становить трохи більше ніж десять відсотків насе­лення всього світу; іншу частину на цій шкалі займають бідні, до яких за будь-якими критеріями належать не лише більшість індійців та китайців, а й мільйони людей в Азії, Латинській Америці і насамперед в Африці. У Всесвітньому інституті Університету 00Н з дослід­жень економічного розвитку (УООН/ВІДЕР) дійшли висновку, що 1,2 мільярда людей - п'ята частина насе­лення світу - живуть у бідності'.

На конференції 00Н на межі тисячоліть було прий­нято програму скорочення цього числа удвічі до 2015 ро­ку; але у ВІДЕР сьогодні спостерігають скоріше проти­лежне, тобто подальше збільшення. У чому причина? Невже зростання нерівності є «неминучим у світі, в яко­му панують технологічні зміни та глобалізація»? В УООН/ВІДЕР відповідають на це питання негативно і вказують на країни з незначним ступенем нерівності та високим рівнем розвитку, такі як Канада і Тайвань. Од­нак це винятки. Насправді для того, щоб зрозуміти про­цеси, які лежать в основі цього, і конфлікти, що випли­вають з них, нам правильно порадили починати з аналізу багатих країн, тобто членів ОЕСР.

Факти очевидні; Адер Тернер формулює їх (2000 ро­ку) з обережністю і точністю, властивими економісту:

«Справді, за останні 25 років майже в усіх розвинутих суспільствах або розвинулась (там, де ринки робочої сили є досить вільними) стійка тенденція до посилення нерівності або (в тих місцях, де ринки праці нееластичні) стали помітними значні темпи зростання безробіття се­ред низькокваліфікованих працівників»². США і Вели­кобританія належать до першої категорії і тому виявля­ють особливо вражаючий розвиток. Вже у 80-х роках у США реальний дохід 1 % осіб, які отримують макси­мальну заробітну плату, зріс більш ніж на 100 %, в той час як дохід 20 % осіб, які отримують найнижчу заробіт-

58

У пошуках нового устрою

ну плату, впав на 10 %. Бідні стали ще біднішими, а багаті перетворились на дуже багатих. Те, що тут ідеться не просто про історичний хід подій і розвитку, стане зро­зуміло, якщо ми уважніше розглянемо нових багатіїв³. 2000 року у Великобританії із 500 осіб, які отримують максимальну заробітну плату,- річний дохід у 1,5 млн фунтів стерлінгів - 181 людина, тобто 36 %, були зайняті в шоу-бізнесі, спорті або засобах масової інформації. Такі популярні знаменитості, можливо, є багатіями тимчасово. А 'як щодо інших? Лише 8 із 500, включаючи королеву, можна віднести до колишнього істебліш­менту. 152, тобто ЗО %, заробили свої гроші в галузі комп'ютерної індустрії, фінансових послуг, телекомуні-кацій, і хто знає, наскільки стабільне їх багатство. Од­нак поки воно є, нові багатії хоча й здійснюють вплив на панівні цінності суспільства, але, зі свого боку, «від'єд­нані від спільної культури суспільства» (за словами Рай-монда Планта)⁴.

А бідні? Тут не допоможе поняття «відносної бід­ності» , яке багато хто вживає. Той факт, що люди мають у своєму розпорядженні менш ніж половину середнього доходу своєї країни, необов'язково є соціальною про­блемою, тим більше що згідно з цим критерієм, за визна­ченням, бідні є завжди. Одне британське дослідження повідомило ще тривожніші дані'. 25 % всіх дорослих ан­глійців не мають ніяких заощаджень. 14 % неспроможні утримувати свою квартиру в належному стані. 20 % бра­кує грошей для поїздок, навіть до родичів на не дуже велику відстань. 5 % не мають одягу для холодної або поганої погоди. 10 % не можуть собі дозволити кухоль пива у барі. Так формується картина «соціального виключення», яка викликає сьогодні дискусії з питань реформ.

Такі короткі відомості не можуть виявити багатьох речей, але вони ілюструють вихідне положення цієї лек­ції. У соціально-економічних процесах, які залюбки пов'язують з глобалізацією, явно присутні переможці і ті, хто програли. Майже в усіх країнах - членах ОЕСР ці процеси призвели до посилення нерівності у сфері дохо­ду. У кращому разі ця нерівність означає, що дохід ниж­чих груп перебуває в стані застою, в той час як у вищих груп він зростає; в гіршому разі лінії розвитку не лише

59

Ральф Дарендорф

ведуть у різні боки, а й для вищих і нижчих 10 %, навіть 20 %, вони йдуть у протилежних напрямках. У той час як багатії стають (набагато) багатшими, бідні стають бідні­шими. Чи стабільна ця ситуація? Чи є вона джерелом конфліктів і чи загрожує свободі?

Конфлікт і свобода

Власне кажучи, це два питання. Одне звучить так: чи можемо ми змиритись з новою нерівністю? Друге: чи стане нова нерівність джерелом нових конфліктів? Оби­два запитання не такі прості, як може декому здаватись. Надто часто ми поширюємо факти про нерівність, впев­нено вважаючи, що їх наведення вже саме по собі ефек­тивне: мовляв, погляньте, як кепсько, просто не може бути добре! Якщо хтось чекає, що я зроблю так само, то він буде розчарований. Політика свободи, на захист якої я тут виступаю, вимагає більше ніж просто шокової дії в результаті наведення незручних фактів.

Якщо говорити про нерівність, то треба згадати „Sunday Times", із якої я процитував список дуже бага­тих британських людей і в якій опубліковано також список осіб на європейському континенті, які отриму­ють великий дохід. Тут представлено дванадцять про­відних мультимільйонерів 2000 року: Джорджіо Армані, Міхаель Шумахер, Хуліо Іглесіас, Лучано Паваротті, Хосе Каррерас, Плачідо Домінго, Рік Смітс, Мартіна Хінгіс, Томас Готтшальк, Ральф Шумахер, Анна Курні-кова, Клаудіа Шиффер. Що ще можна сказати? Невже їх багатство для нас решти нестерпне? Я гадаю, що ні. Чи варто заважати їм стільки заробляти? Я вважаю, що вони більш-менш сумлінно сплачують свої податки. Чи можна ще щось заперечити? Тоді постає питання, чи є взірцем досконалості суспільство, в якому тон задають дорогі тенори, спортивні молоді жінки і швидкі хлоп­ці,- але хто ж може судити?

Певним чином більш складні запитання виникають у випадку з мільярдерами істеблішменту (королівська родина, королі мас-медіа, колишні банкіри), оскільки їх багатство створює стан залежності, який не піддається

60

У пошуках нового устрою

демократичному контролю. І моє основне положення з приводу нерівності звучить так: нерівність можна тер­піти, коли і поки вона не дає можливості переможцям заважати іншим-повністю брати участь у житті суспіль­ства або ж, у випадку бідності, заважати людям ко­ристуватися своїми громадянськими правами. Це дає змогу розрізняти добробут, але не дає можливості ко­ролю мас-медіа поводитись, як прем'єр-міністр, а також забороняє робити соціальні виключення через бідність.

А втім, це ще простіший висновок, який до того ж не є центральним у наступній аргументації. Яка ситуація з новими конфліктами, створеними нерівністю? Пошире­на така гіпотеза, що зростання нерівності може і навіть мусить призвести до моменту, коли бідняки повстануть проти багатіїв. Тоді починається повторення великих конфліктів - класової боротьби — XIX і XX сторіччя. А завершується цей процес якщо й не революцією, то вже великим перерозподілом.

Хоч би якою переконливою видавалася ця гіпотеза на перший погляд, насправді в ній майже все неправиль­но. У класовій боротьбі в минулому повставали не най-бідніші проти найбагатших, а незамінні для формування багатства робітники проти тих, хто користувався плода­ми розвитку. І найзапеклішою ця боротьба стала не тоді, коли рівень бідності досягав найвищого рівня, а коли си­туація почала покращуватись. Вона призвела не до ре­волюції, а до поступового покращення життєвих обста­вин тих, кого обділили. Врешті-решт класова боротьба втратила основу - самі класи, розлючені один одним. В одній з попередніх лекцій я показав, як із доленосного зв'язку найманої праці та капіталу сформувався со­ціально-економічний устрій, при якому капітал можна примножити без найманої праці.

Це конфлікти вчорашнього дня. Вони були великим випробуванням стану свободи, особливо парламентсь­кої демократії. Де вона була стійкою, там велика еконо­мічна криза 1929 року не завадила процесу перерозподі­лу. За допомогою Джона Мейнарда Кейнса - або прези­дента Рузвельта у США — вона його, можливо, навіть прискорила. Та, як було сказано, це вже історія. Питан­ня в тому, чи зайняла нова класова боротьба місце ста­рої або може незабаром прийти їй на зміну. Наступне

61

Ральф Дарендорф

питання таке: чи може ліберальний устрій вгамувати вивільнену в конфлікті енергію і зробити її плідною для необхідних змін. З одного боку, це питання соціальних сил (які є темою нашого обговорення), з іншого - полі­тичних інститутів (про які мова піде у наступній лекції).

Нижчий клас і надія

Коли сьогодні ми говоримо про бідність, то на думку спадає поняття, яке принаймні деякий час було в моді. Це поняття нижчого класу. Воно позначає найгірше за­безпечених людей у країнах - членах ОЕСР, тобто 5 %, можливо, навіть 10 %, які за всіма критеріями є бідними. Вільям Джуліус Вільсон, американський соціолог, який ввів це поняття, врешті-решт його відкинув'. Власне, мова йде не про якийсь клас, отже, потенційно організо­вану соціальну силу, а про нечітко окреслений натовп. Вільсон тепер говорить про «тих, кого справді обділи­ли» (truly disavantaged). Інші, передусім у Великобри­танії, наголошують на вже згаданому аспекті «соціаль­ного виключення», тобто відсутності, мабуть, неможли­вості участі в суспільному процесі.

Не так легко дати у цьому розумінні більш точне ви­значення соціальному виключенню. У цитованому бри­танському науковому трактаті про бідність розрізняють чотири виміри виключення: «зубожіння, або виключен­ня можливості достатнього доходу та засобів до існу­вання; виключення з ринку праці; виключення зі сфери надання послуг; і виключення із суспільних відносин»⁷. Таке визначення також залишає відкритими запитання:

чи виключені безробітні із суспільного процесу тоді, коли вони переказують гроші зі своєї допомоги з без­робіття до Майорки? Чи виключені всі ті мільйони аме­риканців, які не мають страхового полісу на випадок хвороби? Однак незаперечне, що сьогодні у країнах — членах ОЕСР є значна категорія не лише тих, хто втра­тив, а й пропащих людей, тих, хто не вірить, що для них так само існують супермаркети, політичні вибори, гро­мадянські ініціативи, державні свята. Хоча вони й жи­вуть у суспільстві, але до нього не належать.

62

У пошуках нового устрою

Ця категорія становить, можливо, десять відсотків і, безперечно, являє собою соціальну проблему. Жодне суспільство не може собі дозволити виключити десять відсотків своїх шансів, не постраждавши при цьому мо­рально. Однак саме в цьому і є вирішальний момент. Ни­жчий клас - це не економічна небезпека; не існує такої діяльності, якою би можна було займатись на користь всіх. Нижчий клас також не являє собою безпосередньої фізичної загрози в тому значенні, що він не піде орга­нізованим маршем на Рейхстаг чи Парламент у Вест-мінстері. Нижчий клас є моральним обвинуваченням тих, хто більш-менш причетний до його створення. (Зрештою, це стосується і найбідніших із бідних країн у світі.) Якщо ми хочемо жити у цивілізованому суспіль­стві, то ми мусимо зробити все можливе, щоб увести виключених людей у світ шансів, соціального життя.

В. Дж. Вільсон в усякому разі небезпідставно спону­кає відмовитись від поняття нижчого класу, оскільки тут мова йде не про клас у буквальному розумінні цього слова. Класами називають соціальні угруповання, які можуть об'єднуватися з метою представлення своїх ін­тересів і, як правило, це роблять. Але виключені із сус­пільного процесу схожі на „Безробітних із Марієнталю" (Die Arbeitslosen von Marienthal), яких описали Пауль Лазарсфельд і Марі Яхода у блискучій ранній науковій праці⁸: вони скоріше апатичні, ніж активні; вони вважа­ють це становище своєю долею, індивідуальною, а не ко­лективною, яку вони можуть обійти лише особисто (на­приклад, вигравши в лотерею).

І ще з однієї причини вони не є тим пригніченим кла­сом, який по-справжньому кривдять: їм не вистачає надії на успіх. Я свідомо згадав лотерейний виграш, про який мріє багато виключених із суспільного процесу, їм може допомогти лише несподіваний щасливий випадок, таке собі божественне втручання, а самі вони спочатку не розраховують на успіх. У цьому полягає основна від­мінність від історичної класової боротьби: висуваючи вимоги, організований робітничий рух сподівався на ус­піх. Були невдачі та поразки, проте стало зрозуміло, що шлях від 64-годинного до 48-годинного робочого тижня або від трикласового до загального виборчого права не був таким уже безнадійним. Період крайньої бідності,

63

Ральф Дарендорф

тобто повного виключення, є також періодом, коли ви­никає апатія; лише коли в темряві з'явиться промінь надії, тоді починається соціальний конфлікт.

Конфлікт після класової боротьби

Соціальне виключення нижчого класу - не єдине свідчення того, що нові продуктивні сили глобалізації залишають на шляху тих, хто програв. Ті, хто у вигра­ші,- я їх іноді називав глобальним класом — є лише від­носно малою категорією, не більшою за нижчий клас на іншому кінці шкали успіху. Вони мають (і про це мова вже йшла) шлейф із помічників і користувачів, який про­стягається від програмістів до хатніх робітниць, сюди ж входять поліцейські приватної охорони, а також капітан розкішної яхти та адміністратор палацу для відпочинку в якомусь чудовому куточку світу. Якщо це все підсуму­вати, то ми побачимо значний прошарок тих, хто у виграші в умовах глобалізації. Однак, крім них, є ще більший прошарок тих, які живуть більш-менш пристой­но, але отримали небагато нових можливостей для ство­рення добробуту. В певному відношенні вони, по суті, і є обділеними. Зрештою, вони могли би стати рушійною силою змін, класом, що їх запустить.

Але ж ні. В усякому разі немає ознак організації тих, хто програв у змаганнях глобалізації. Можливо, краще сказати, що немає сигналів постійної, закладеної на тривалий час будови. Певним чином ті самі «люди із Сіеттла», так звані супротивники глобалізації, є з ура­хуванням певних ситуацій організованими представни­ками тих, хто втратив, або, точніше, не виграв. Однак хоч якими б міцними здавались їхні Інтернет-мережі, активність залежить від ситуації, вона невитривала, на­віть без стійкого стану зацікавленості й мети, яка за­дається з урахуванням інтересів.

Отже, конфлікт потенційно можливий, але він вира­жається не у формі великого руху проти глобальної влади. А який же тоді це рух? Місцевий? Національний? Соціальний? Є тут декілька елементів, які нагадують про сумнівні рухи, що мали місце сторіччя тому. Варто пере-

64

У пошуках нового устрою

читати книгу Фріца Штерна «Культурний песимізм як політична небезпека»⁹. Він показує шлях, пройдений Третім рейхом, починаючи від романтичного уявлення Меллера ван ден Брука і до його значно менш романтич­ного втілення у «Третьому рейху». В описаній тут ситу­ації прихована небезпека фашизму.

Проте на передньому плані стоять інші зміни, серед яких передусім треба назвати індивідуалізацію конфлік­ту. Мабуть, ми надто звикли, почувши про соціальні конфлікти, думати про профспілки і соціалістичні пар­тії. А насправді вони з'являються лише тоді, коли одно­часно і з однакових причин багатьом окремим людям не вдається власними зусиллями здійснити свої надії. Пер­шою нормальною реакцією на те, що мрії не справдили­ся, звичайно, буде не заснування організації, а бажання щось зробити самому. Відкриті суспільства пропонують для цього усілякі шанси та стимули; життєві шанси - це їх втілення, а додержання цих планів — їх щоденна дійс­ність.

Звучить оптимістично, так воно і має бути. Однак це лише частина реальності. Індивідуальна мобілізація сус­пільства, соціальне піднесення є формами вираження соціальної енергії конфлікту. Вернер Зомбарт наголо­шував на цьому у невеликій праці з багатозначною на­звою: «Чому в Сполучених Штатах немає соціалізму?»¹⁰. І на це запитання він відповів так: тому що існують «не­обмежені можливості», «немає межі», тобто у кожного і кожної є шанс для покращення власної долі. Невідомо, чи так воно завжди і для всіх - а надто для жінок; при­наймні це була панівна ідеологія, і вона примушувала покладатися більше на власні сили, ніж на колективне втручання організованого робітничого руху.

Безперечно, варіант такої позиції типовий сьогодні для багатьох країн - членів ОЕСР. І прикладів тому без­ліч: досить пригадати список тих осіб, що отримують максимальну заробітну платню, який я наводив. Колись я відвідав молодіжний центр у кварталі для бідних у Сандерланді на північному сході Англії. Там були різ­номанітні майстерні, в яких багато людей навчались ре­месла або практикували. Передусім там була студія для запису поп-музики, яка відкрита протягом доби, і в ній завжди багато народу. Молоді люди схвильовано роз-

65

Ральф Дарендорф

повідають про якусь групу, яка тут випустила свій пер­ший успішний компакт-диск, і мріють про славу поп-зірок-мільйонерів.

Однак швидкі гроші - хай не швидку славу — можна отримати також в інший спосіб. Індивідуалізація конф­лікту - соціального конфлікту без класів - має інший, неприємний бік. Це злочин. Вже двічі ця тема виникала в цих лекціях. Світ без опори - це світ без лігатур, міцних зв'язків, які утримують окрему людину; таким чином, право і порядок стають проблемою. Трудове суспільс­тво, що стає дедалі слабшим, зачиняє двері перед ба­гатьма людьми, передусім молодими чоловіками; в уся­кому разі вони не знаходять такої роботи, в якій вони можуть знайти сенс. Отже, передумови є надзвичайно сприятливі для того, щоб вести спосіб життя на межі й по той бік права і закону. Дійсно, злочин є формою індивідуалізації соціальних конфліктів.

При цьому градація тут значно більша, ніж та, яка розуміється під простим словом «злочин». Дрібний зло­чин - викрадання сумок, кишенькова крадіжка, злом машин та квартир - часто такий болісний для постраж-далих, злочинцям дає можливість тільки скромно існу­вати. Тому нерідко це призводить до виникнення банд (§ап§5), а отже, до більш честолюбних операцій, як, на­приклад, пограбування банку. Невдовзі з'являються два слова, які в наш час пов'язують з цими формами вира­ження конфлікту,- це наркотики та мафія. Торгівля наркотиками перетворилась на паралельну світову еко­номіку, яка має свої розгалуження в кожному невелико­му місті. Частково у зв'язку з цим бізнесом, а частково по той бік торгівлі наркотиками виник паралельний гло­бальний клас, який складається з мафіозі в багатьох країнах. Це не когерентний, організований світовий клас; навпаки - серед мафіозних груп, як правило, по­ширені гострі конфлікти за сфери впливу. Спільно вони здатні лише встановити приватну владу замість держав­ного, отже, законного правління і використовувати її з метою економічного прибутку.

Наркотики і мафія також пов'язані з двома іншими формами виявлення некласового конфлікту. По-перше, це opting out, тобто боротьба з панівними відносинами шляхом неучасті в них. В усякому разі людина уявно за-

66

У пошуках нового устрою

лишає суспільство, яке їй не подобається. Споживання наркотиків є більш безневинним варіантом цього ухи­ляння; людина залишає суспільство на деякий час, де­кілька годин, які, однак, якщо часто повторюватимуть­ся, можуть поставити під сумнів саме життя. З самого початку менш безневинним є організоване ухиляння, і передусім завдяки членству в організаціях, що прий­мають до своїх лав цих людей, «спільних інститутах». На думку спадає Джонстаун у Гайані, тобто колективне самогубство 900 прихильників священика-самозванця Джонса.

Звідси лише один крок до другого феномена - теро­ризму, який слід згадати в цій ситуації. При цьому я маю на увазі в першу чергу той тероризм, який, по суті, ба­зується на смерті мучеників. Андреас Баадер та Ульріке Майнхоф могли сподіватись на повалення Федерально­го уряду не більше, ніж Осама бін Ладен на повалення уряду США. Проте вони розпалили уяву тих, хто в прин­ципі «проти цього» і почуває себе настільки відокрем­лено від подальшого життя в такому середовищі, що го­товий заради безпосереднього зв'язку пожертвувати життям.

Переконує в цьому історія про Ричарда Рейда «із ви­бухівкою у черевику». Він народився на півдні Лондона, мати була англійкою, а батько — родом з Ямайки. Ще до закінчення школи Рейд потрапив під вплив вулиці. Після кількох попереджень його було ув'язнено за серйозну крадіжку. Рейда виручили активні мусульмани; вони на­лежать до тих небагатьох, хто сприяє свого роду пере­вихованню в'язнів. Деякий час після свого звільнення він був віруючим і ревним відвідувачем мечеті у Брикстоні. Потім одновірці помітили, що його погляди стають де­далі радикальнішими. Рейд відчував, що має зробити щось більше проти панівних сил. Одного разу він зник;

як нам тепер відомо, він знайшов покровителів в Аль-Каїді, які допомогли йому поїхати на Близький Схід. І якось одного дня, коли Рейд потрапив на літак авіа­компанії «Атегісап Аігііпез» у черевиках з вибухівкою, яка була готова спалахнути, пасажири його вчасно спій­мали і протримали зв'язаним, доки його не заарештува­ла американська поліція в Бостоні. Тут все разом: на задньому плані - відсутність привілеїв; молоді роки,

67

Ральф Дарендорф

прожиті в нижчому класі; дрібні, а потім більш серйозні злочини; релігійна громада на межі суспільства; далі -фанатизм і готовність до терору.

Невдовзі після 11 вересня 2001 року ті, хто оголосив війну тероризму, зрозуміли, що це буде тривала і склад­на війна. Немає конкретних супротивників, які б розвер­нули війська або мобілізували свою повітряну оборону. Конфлікт скоріше розпливчастий і тому існує всюди. До деякої міри це взагалі характерна риса сучасного со­ціального конфлікту. Якою ж простою була класова бо­ротьба, як порівняти з індивідуалізованими, непередба-чуваними, невидимими протягом тривалого часу форма­ми виявлення опору владі у світі, де поширюється гло­балізація! Суперечки щодо тарифів, які ведуть профс­пілки та спілки підприємців, політична боротьба між тими партіями, які підтримують зміни, і тими, які за збе­реження певної ситуації,- це все просто ідилія порів­нюючи з тероризмом, владою мафії, дрібним і великим злочином.

Країни третього світу

У цій лекції йдеться переважно про країни, які є чле­нами ОЕСР, і їх проблеми. А оскільки вони можуть при­звести до важливих міжнародних конфліктів, то дореч­ним буде зробити таке зауваження. Обділені люди є не лише у розвинутих країнах світу; існують навіть цілі на­ції, регіони, які можна позначити цим словом. До того ж очевидним є той факт, що протягом останніх десятиріч ножиці нерівності відкрились; відмінності у народному добробуті стали ще більшими. Незважаючи на те, що' майже повністю зник другий світ, до якого входили ко­муністичні країни, все одно залишились країни третього світу, а якщо згадати територію Африки на південь від Сахари, то там навіть четвертий світ втрачених надій.

Разом з тим по всьому світу поширилися символи країн першого світу — для багатьох - це символи Амери­ки, а разом з ними сподівання на їх досягнення у власно­му житті. Осама бін Ладен віддає свої розпорядження за допомогою найсучасніших відеокамер; Танзанія заку-

68

У пошуках нового устрою

повує найефективнішу військову радіолокаційну систе­му для ЗО своїх літаків; „МакДональдс" є всюди. Можли­во, це поки що острови багатства в морі бідності; але люди, які їх бачать, хочуть усього й одразу або в усяко­му разі скоро, найближчим часом. Однак це неможливо зробити, хіба що в результаті windfalls [несподіваних удач], в результаті виграшів у лотерею, на які бідняки всюди сподіваються.

Серйозні питання розвитку та свободи потребують особливого аналізу, для якого тут не вистачить місця. Розвиток в умовах свободи потребує часу, багато часу, отже, терпіння. Люди мають бути готові до того, щоб відкласти свої таємні бажання і спочатку заощаджувати й працювати. Проте це не переважна ознака цінностей у постмодерному світі, які цілком і повністю залежать від ситуації в даний момент. Ми побачили це на прикладі надзвичайно багатих людей: зірки спорту і поп-музики вважаються багатими тільки в момент своєї нетривалої слави; через десять років їх, мабуть, забудуть? і, може бути, що завдяки зусиллям підступного - і користолюб­ного - порадника вони знову збідніють.

Трапляються виграші у лотерею. Країни Перської затоки, які мають нафту, — найбільш разючий міжна­родний приклад цього. У Кувейті найбільший у світі ва­ловий національний продукт на душу населення, незва­жаючи на те, що лише небагато його громадян доклали до цього зусиль. У кого немає нафти, часто намагається займатись наркотиками. Колумбія, Бірма, а також Аф­ганістан знаходять джерело доходів у виробництві нар­котиків і торгівлі ними. Отже, в цьому держави не відріз­няються від індивідів, і так само важко знайти вихід із цього скрутного становища.

Там, де немає можливості швидко розбагатіти завдя­ки наркотикам, глобалізація знайшла інший вихід для прихованих конфліктів: це еміграція. Навіщо двом по­колінням так довго заощаджувати і працювати вдома, якщо можна досягти результату (мабуть) уже завтра у Ванкувері або Лондоні? А якщо навіть не Ванкувер та Лондон, то все ще є Шанхай і Варшава. В усьому світі соціальну мобільність всередині суспільств доповнює міграція. Вона залагоджує конфлікти в країнах поход­ження і створює нові у цільових країнах.

69

Ральф Дарендорф

Можна 'далі провести аналогію між внутрішніми й зовнішніми конфліктами. Відсторонення (opting-out) від світової спільноти навряд чи ще існує; залишилась майже сама Північна Корея. Але, можливо, тероризм є постмодерною формою ведення війни. Ніде конфрон­тація між старими і новими конфліктами не є такою оче­видною, як на Близькому Сході: Ізраїль класичним шля­хом забезпечив свій добробут, хоча й із зовнішньою до­помогою, але в першу чергу завдяки готовності грома­дян навчатись і активно братись до роботи. Палестини! замість цього залишились у своєрідній постійній позиції очікування. Деякі досягли в Ізраїлі певного добробуту, але переважна більшість належить до категорії обділе­них людей світу. На відміну від 1948 року, коли мова йшла про виживання Ізраїлю, і 1967-го, коли пошуки стабільного вирішення територіального питання викли­кали суперечки, друга інтифада певним чином замінила війну, що вповні демонструє розглянуту тут проблема­тику: Ізраїль уособлює тих, хто виграв, передусім Аме­рику, палестинці — тих, хто програв, в першу чергу мусульман усього світу; тут - дисциплінована армія і демократична держава, там — терористи-смертники й продажна особиста влада. Не можна не захоплюва­тись тими, кому перед лицем такого зіткнення вистачає мужності вести переговори про стабільне вирішення цієї проблеми.

Lа longuе duree*

А тут ми якраз обговорюємо вирішення проблем, до того ж ліберальне вирішення. Що стосується Близького Сходу, то я покладаюся передусім на таке вирішення проблеми, яке починається знизу, з людей, які змушені жити разом. Існують організації, які активно виступа­ють за права єврейських та арабських громадян Ізраїлю, а також ізраїльтян і палестинців. Виразним прикладом у першому випадку є Новий ізраїльський фонд (New Israel Fund), в останньому — Рух лікарів за права людини (Physicians for Human Rights). Наступний крок роблять

Тривалість.

70

У пошуках нового устрою

спільні проекти на зразок тих, які вже багато років пред­ставлені Шимоном Пересом і кронпринцом Хасаном. Особливо нагальною є потреба співпраці в іригаційній галузі, загалом водопостачанні. Таким чином, відповідь залежить не лише від державних діячів, хоча зброя му­сить замовчати, щоб узагалі можна було знайти від­повідь.

Отож, давайте ще раз поглянемо на країни ОЕСР та повернемось до серйозних питань нерівності і до того, які наслідки остання може мати для нових соціальних конфліктів. Що стосується нерівності, то принципи політики свободи на перший погляд прості: нерівність як стимул до збільшення життєвих шансів можна терпі­ти, коли всі гарантовано мають основний рівень і ніхто не може використати своє багатство для того, щоб урі­зати іншим шанси на участь. Однак на практиці ці прин­ципи треба розвивати далі. Слід визначити основний статус, а для цього значний внесок зробила дискусія про дохід громадянина - гарантований основний дохід. З ін­шого боку, треба врахувати не лише - і, можливо, навіть не в першу чергу - податки, а радше відношення між економічними і політичними силами, тобто поділ сфер впливу на життєві шанси інших.

Якщо ми доходимо до конфліктів, стає зрозуміло, що у світі завтрашнього дня не може більше йтися про інс-титуціональне спрямовування їх у певне річище. Так легко ми не впораємося з непередбачуваними, залежни­ми від ситуації конфліктами, які в крайньому разі закін­чуються тероризмом. Ні парламентські інститути, ні круглі столи не допоможуть нам вирішити цю проблему. В усякому разі вони допомагають не завжди і часто не­надовго. Радше треба обов'язково встановлювати певні правила, яких всі мають дотримуватись, норми права (tne rule of law). Зрештою, це стосується як ситуації міжнародної, так і в кожній країні; і тут йдеться пере­дусім про правову державу.

У мене тривалий час було неприємне відчуття після того, як я прочитав останню фразу в першому томі кни­ги «Відкрите суспільство» Карла Поппера. Ми мусимо, за словами Поппера, вступаючи в невідоме, керуватись здоровим глуздом, «to plan for both security and fredom» [щоб спланувати все з метою як безпеки, так і свободи].

71

Ральф Дарендорф

В одному перекладі німецькою мовою ситуація виглядає ще гірше, оскільки там ця фраза звучить так, що ми по­винні планувати «з метою не лише безпеки, а й свобо­ди» . Я гадаю, що Поппер мав на увазі передусім свободу, але, переслідуваний нацистами, змушений емігрувати до Нової Зеландії в середині війни, він теж по-особливому розумів безпеку, зовнішню, внутрішню, можливо, навіть певною мірою соціальну.

Сьогодні я вже краще розумію вислів «безпека та свобода». Щоправда, я би додав до цього ще таке (в пер­шу чергу, по відношенню до внутрішньої безпеки): безпе­ка у свободі. Правові положення, які створюють такі пе­редумови, що для життя в умовах свободи ми не повинні самі наражати свободу на небезпеку. Будь-яке право обмежує свободу. Питання в тому, де такі обмеження пошкоджують ядро оформленої інституціональним чи­ном свободи. Запобіжний арешт? Арешт підозрюваного? Зробити відкритою приватну сферу кожного? Судовий контроль усіх без винятку адміністративних актів? Не­має точної відповіді на ці запитання, але є потреба обго­ворювати їх відкрито і зважено. У цьому полягає одне з вирішальних завдань парламентів — скажімо, одне з тих завдань, що залишились, з огляду на послаблення парламентської функції в багатьох інших аспектах.

Такі моменти основних положень позначають най­складнішу тему свободи, зважаючи на нову нерівність та сучасні форми вираження соціальних конфліктів. Од­нією з моїх порад було створення інститутів захисту правопорядку. Загалом тут є ще один ступінь: нам треба якось підсилити значення тривалості наших дій. Я з іронією говорив про наших поп-зірок-мільйонерів і поставив запитання, чи є взагалі глобальний клас стій­кою соціальною силою. Тоді я швидше з відтінком за­непокоєння описав ситуативний характер протестів. 11 вересня є саме тим 11 вересня, єдиним у своєму роді, незважаючи на те, що після нього були й інші замахи. Вже самий вираз «люди з Сіеттла» є перебільшенням сиди демонстрацій «антиглобалістів». Складається таке враження, наче всі суперечки в нашому світі - можливо, так само як і тріумфи — належать до певного моменту серед великої кількості інших моментів без форми та структури.

72

У пошуках нового устрою

Отже, постає серйозне запитання про те, як ми мо­жемо створити міцні та стійкі структури в цьому світі без опори. У певний момент навіть структурам соціаль­них конфліктів ще можна віддати перевагу перед досві­дом. Світ тривалих явищ потребує оживлення. Але до цього слід підходити з певною обережністю. Не все ста­ре заслуговує на те, щоб довго тривати. З іншого боку, так само неправильно сліпо відкидати старе. Те, що ве­лика частина книжок у нашій культурі написана «по­мерлими білими чоловіками» - і ми через це повинні звернутися до праць «живих кольорових жінок» -є скоріше безглуздою порадою, навіть якщо визнати, що в дискусію про тривалість не треба вплутувати звичайні претензії на панування. Якщо хтось за кілька місяців поставить великий намет і назве його «кафедральним собором», то він ще ніякого собору не збудував, і нам, мабуть, потрібні декілька нових соборів. Це не дуже чіт­ка відповідь на поставлене тут велике питання, але, без­перечно, вона вказує напрямок. Ми із таким задоволен­ням говоримо про тривалість стосовно нашого природ­ного середовища: але ж наш соціальний світ також по­требує тривалості, оскільки тільки в умовах останньої процвітатиме свобода, якою можна насолоджуватись значно довше, ніж протягом лише вихідних.

Коллінз Р. Теорія конфлікту в сучасній макроісторичній соціології // Філос. І соціол. Думка, 1993, № 6. С.81-98.

Коллінз дослідник у галузі соціології освіти та стратифікації, історико-соціологічного аналізу “Три соціологічні традиції”

Галузь соціологічного теоретизування, проблеми інтеграції соціологічних знань, зближення мікро- та макропідходів (“Веберівська соціологічна теорія”, “Теоретична соцілогія”. “Конфліктна соціологія”

Теорія конфлікту в історіїографії сягає часів Фукідіда.

Засадничі тези:

1. Центральна риса соціальної організації — стратифікація, різновиди і ступені нерівності груп та індивідів, їх домінування одне над одним.

2. Причини того, що відбувається в суспільстві, треба шукати в інтересах груп індивідів, і , над усе, в інтересі утримування своїх домінуючих позитцій чи уникнення домінування інших.

3. Хто ще виграє у цій боротьбі залежить не тільки під контрольованих різними кліками ресурси», включаючи матеріальні ресурси для здійснення примусу і економічною .обміну, але й також під ресурсі» для суспільної організації і формування емоцій та ідсіі.

4. Соціальна зміна мас. споїм рушієм головним чином конфлікт, отже довгі періоди «ідиогно стабільного домінування чергуються з інтснепіянімп і дра­матичними епізодами мобілізації груп.

Цілком очевидно, .що ці тези являють собою абстрагування під більш специфічних теоретичних положень, ні половлених Марксом і Енгельсом; з трохи меншим ступенем очевидності 'і;і в дещо відмінній формі ці тези були також, схарактеризовані Вебером. Існує також значна кількість інших класичних форму­лювань того чи того принципу, запропонованих Міхсльсом, Парето, Москою та іншими. Треба визнати, то сучасна теорія конфлікту виникла як спроба створити нсідсологічну версію марксизму з наголосом на багатові і мірності, яку можна назвати "лівим вебсріанством ".

Теорія конфлікту е загальним підходом до всієї царини соціології. Феномен конфлікту є тільки драматичним символом підходу, оскільки сам по собі конфлікт окреслюється структурою стратифікації, інтенсивністю домінування, ресурсами, які дають можливість групам організовуватись (або перешкоджають робити це. Відкриті є конфлікти відносно нечастими, навіть воєнна боротьба, як свідчить детальний, аналіз являє собою рацшс маневрування з мстою розірвати організаційні пута, ніж справж­ню фізичну руйнацію. Теорія конфлікту не виключає теорії соціальної солідарності й навіть соціальних ідеалів, моральних почуттів та альтруїзму. Індивіди можуть домінувати в ієрархіях, а групи мають змогу формуватися для участі в унормованому конфлікті головне завдяки розподілу матеріальних і органі­заційних умов, що створюють такі ідеали і почуггя. Вирішальним моментом є те, що теорія конфлікту не сприймає ідеали і моральні норми як аналітичне недоторкані, як такі, що є поза соціологічним аналізом. Замість того теоретики конфлікту пока­зують умови, за яких генеруються ідеї та ідеали, як і коли ці умови продукують солідарність, коли вони сприяють домі­нуванню, надаючи йому лсгітимності, коли ці процеси структу-руються для генерування антагоністичних суперечностей і навіть відкритого конфлікту. Маркс і Енгельс з їхньою концепцією матеріальних засобів інтелектуального виробництва вимостили шлях для ткого аналізу; ця ж концепція була розширена не тільки для аналізу всіх організаційних умов продукування ідей, але й до аналізу чого, що можна назвати "засобами емоційного виробництва”.

Теорія конфлікту великою мірою була розроблена за допомо­гою чітких теоретизуючих і систематизуючих принципів, які періодично ппкористовувалпсь п емпіричному дослідженні. Класичні варіанти теорії конфлікту є здебільшого макро-історичні. Маркс, Вебер, Парсто та інші, розмірковуючи над великомасштабними історичними явищами, були змушені зосереджувати увагу не тільки на періодах домінування певних вірувань чк звичаїв, але й на плинних формах стратифікації, на політичних кліках і конфліктах, на ідеологічних суперечках. Більшість істориків є певною мірою теоретиками конфлікту з тієї простої причини, що драматичні факти історії, які вони описують, складаються з боротьби, чвар і незгод. Теорія конфлікту набрала визначснішого вигляду в рамках соціології після проведення досліджень у галузі стратифікації, оскільки стало очевидним; що загальна картина стратифікації охоплює все суспільство, проймаючи кожну інституцію і впливаючи фактично на кожний, аспект поведінки.

Не дивно, що аналіз організації також має відіграти важливу ролі у розвитку теорії конфлікту, оскільки в організаціях уособ­люються сторони конфлікту і головні засоби домінування про­тесту, Отже, Вебер зробив аналітичний крок уперед порівняно з Марксом, започаткувавши теорію форм організації (ідеального типу, бюрократична і родова) як складових частин структури домінування в межах будь-якої держави, економіки чи церкви. Сучасник Вебера Роберт Міхельс, аналізуючії домінування в рамках професійних спілок і політичних партій, зробив ще одне важливе відкриття, а саме: спосіб, у який такі структури самі породжують поділ інтересів, а отже, і щонайменше приховану боротьбу за управлін ня. Коли теорія конфлікту як така була чітко сформульована наприкінці 1950 років Ральфом Дарендорфом, вона грунтувалася на узагальненні моделі організаційного конфлікту. Інші теоретики того часу (Ч.Р.Міллс, Локтвуд і Рекс), котрі більш чч менш чітко висунули теорію конфлікту головною парадигмою, відчули, що стратифікація та ієрархічна організація грають ключову роль у поясненні всіх феномепнів соціології.

Мій власний внесок у теорію конфлікту' полягав у додаччі мікрорівня до цих теорій макрорівня. Я, зокрема, намагався показати, що стратифікація й орг.ш'пація грунтуються на взаємодіях щоденного життя. Двома найбільш важливими феноменами, що потребують обгрунтування є, з одного боку, вияви антагонізму, домінування і конфлікту - тобто те, що можна) назвати мікрорівнем "класового конфлікту", побаченим у багатовимірний спосіб — і. з іншого боку, вияви солідарності, що пов'язують групи одна з одною. Обидва види феноменів, я вшжаю, можна зрозуміти шляхом розвитку Гоффманоної моделі ритуалів взаємодії: з одного боку існують протилежні типч мотивації й свідомості, що продукукп'ься керуючими і керо­ваними в процесі віддавання і виконання розпоряджень у щоденному житті; з іншого боку, солідарність, яка генерується ритуальною комунікатавністю між рівнями, включаючи потік емоцій і мовного обміну. Далі я зробив спробу показати, що емпірично відомі вияви зміни різних типів організаційних струк­тур є наслідком обмежень у сутичках за мікроконтроль, коли робляться спроби здійснювати діяльність певних різновидів і наявні певні матеріальні ресурси. А оскільки організації є будівельними блоками капіталістичних підприємств, партіі'і, дер­жав, армій, церков і, фактично, всього іншого, пояснення конфлікту може бути послідовно побудоване в усіх емпіричних галузях соціології.

З цих причин теорія конфлікту має ширші можливості, ніж більшість сучасних напрямків соціологічної теорії. Різноманітні мікротеорїї — символічний інтсракціонізм, стномстодологія і теорія обміну — за своєю суттю завузькі для пояснення всіх соціологічних проблем: тс ж саме стосується культурно-інтерпретаційних положень, які віддають перевагу культурі в детермінуванні суспільства, хоча вона сама не піддається пояс­ненню. З іншого боку, теорія конфлікту може бути вільно застосована до того, що можна назвати "інтелектуальним піратством": вона схильна до включення чужородних елементів (наприклад, мікросоціології), які дають добре обгрунтування всеохоплюючої моделі людського пізнання, емоцій і поведінки. Єдиним критерієм виправдання цих запозичень повинна бути

їхня спроможність підтримувати модель соціальної структури, де влада. і класність, домінування і боротьба є центральними рисами.

Теорія конфлікту розходиться з іншими теоретичними почіщїями також у тому, що вона орієнтується головне на смтрпчпі дослідження. Як уже було зазначено, теорія конфлікту постає, в першу чергу, з рефлексій над історичними зразками і п.чц дослілжспнямп и галузі стратифікації та організації. Мій власний внесок у теорію конфлікту зроблений шляхом убудовування в емпіричні доробки Г'оффмана, Гарфінкеля, Сакса і Шеглоффа. Історичні успіхи соціології зумовлені тою мірою, якою іюни можуть бути теоретизовані за межами партчкулярпстпчннх описів певних періодів і подій, та безперер­вно поповнюватимуть теорію конфлікту.

Макроісторична соціологія:

Майнова модель чотирьох мереж

Структура пізнання всіх аспектів макросоціології подана М.Майном в його "Витоках соціальної влади" . Ця праця історичної інтерпретації є першою з трьох запланованих томів. Вона також містить загальну аналітичну модель, яка є корисною для осягнення взаємозв'язків між різними галузями макроісторпчної теорії конфлікту. На думку Манна існують чотири виміри влади: військово-гсополітична, політична, економічна і культурно-ідеологічна. Цс відомі три виміри Вебера (клас, статус, влада), але з долученням двох вирізнених компо­нентів влади: військового, як зовнішньої примусової сили, та політичного державного апарату з його партіями і кліками. Манн зазначає , що, незважаючи на можливість співпадання (ідеаль­но-типово в сучасній державі) двох вимірів веберівської категорії "партії" або "влади", військові групи також історично існували незалежно від держави, а військові також можугь бути в опозиції до влади так само, як під час розгортання військового перево­роту.

Найважливіше в Маннівській схемі є не стільки кількість категорій, скільки шлях, яким вони концептуалізуються. Кожний з вимірів влади пов'язаний з реальною організацією, псі вони однаковою мірою є конфігурацією матеріальних ресурсів. Більш конкретно, кожний з них є соціальною мережею. Таким чином, хоча деякі з цих мереж можуть продукувагп ідеї, емоції та почуття лсгітимності, вони не є просто описовими або аналітичними категоріями — існує глибоке прпчіпшс підґрунтя для всього. що продукується її організується в кожному типі мережі. Організації сил, які змагаються за допомогою власної зброї, комунікацій і матеріально-технічного забезпечення ("логістики"), це те, що складає військову мережу; організації осіб, які борються за керування державою, і тих, які діюіь з мстою здійснення управління певною територією та експлуатації її ресурсів у формі податків, складають політичну мережу; організації рушійних сил виробництва, засобів розподілу і споживання складають економічну мережу; організації, які продукують ідеї та емоції. структуруючись, як релігійні рухи чи церкви, освіти, канали місцевої культури або засоби масової інформації, утворюють ідеологічну мережу.

Спосіб, у який структуруються ці чотири види мереж, являє собою те, що складає реальну організацію суспільного жиїтя в будь-який даний час і в будь-якому місці. Мережі підлягають змінам за своєю екстенсивністю й інтенсивністю. Іншими словами, влада може змінюватись в межах території, яку вона охоплює (екстенсивність), але вона може також змінюватись за студінню владності над людьми в кожній окремій місцевості (інтенсивність). Геополітична влада, наприклад, у разі кочових набігів, могла бути надзвичайно екстенсивною, але епізодичною ) тому мінімально інтенсивною. Опис екстенсивності й інтенсивності кожної з чотирьох видів мереж дав би нам все­осяжне зображення будь-якої історичної суспільної ситуації. Важливіше навіть тс, що ми можемо вийти за рамки історичного опису, зосередившись на теорії причин і наслідків різних ступені» екстенсивності й інтенсивності кожного типу мережі.

Манн далі наголошує, що чотири види мереж перекривають одна одну і не співпадають не тільки аналітичне, але часто фактично. Ми уникаємо простолінійності поняття "суспільство" як одиниці, що йде своїм шляхом у часі, а отже й спрощень лінійних еволюційних (або по суті циклічних) моделей зміни, і Точка зору Манна несе в собі риси спорідненості з | Валлерштей пінським аналізом системи світу,, але його логіка і сягає далі. Всі виміри соціальної влади є "світосистемоподібні" | не тільки в сучасному капіталізмі і геополітиці. Але міра, до якої І військова, економічна і культурна мережі розгортаються в просторі, не є постійною впродовж історії, відсутній і єдиний стрибок з локального в світосистемний рівні організації. Історична зміна є, власне, нерівномірним поширенням різних видів мереж. Цс не означає, що історія — безформний хаос; теоретики не потрапили в полон до чистих історицистів, описуючи окремі деталі й полишивши надії на будь-які взагаль-нення. Запільні принципи полягають у динаміці кожного тішу чотирьох мереж та їх взаємозв'язках. Оскільки існує безліч можливих конфігурацій конкретних комбінацій цих чотирьох мереж за різних умов, така схема творить яку завгодно конкретну складність. Проте складність сама по собі твориться набагато компактнішою і визначенішою низкою процесів, приблизно так, як таблиця хімічних елементів може давати в комбінаціях величезну кількість молекул, які складають історію неорга­нічного й органічного всесвіту. Манн запропонував два головні принципи щодо перекривання, яке може статися з цими чотирма мережами. Один . з них полягає в тому, що власне не-перекривання — це те, що підштовхує історичну зміну. Коли геополітична мережа, наприклад, значно ширша за масштабом, ніж інші мережі, має відбутися соціальна зміна, керована військове. Так само ідеологічні мережі (наприклад, поширення християнства, або інших світових релігій за рамки існуючих держав і економічних структур) можуть інколи виявлятися найекстенсивнішим переднім краєм соціальної зміни. За інших обставин найбільш екстенсивною може бути економічна мережа (особливі обставини, що були узагальнені в XIX сторіччі за допомогою європейської моделі зміни). Другий принцип полягає в тому, що в різні часи на перший план соціальної зміни висуваються різні її прояви; та чи інша форма влади стає провідною в різні історичні моменти.

Суть справи тут полягає в тому, що кожний тип мережі, оскільки вона організує людей, є формою влади. Узагальнюючи зясацничі тези теорії конфлікту, можна сказати, що приступність одного з видів ресурсів відповідає інтересам певних діячів у використанні його для розвитку однієї з форм стратифікації. Мережі, іншими словами, -- цс джерело влади для людей як соціальних суб'єктів. Як форми організації вони автоматично структурують людей в групи. Деякі особи в цих структурах виявляються такими, найбільш привілейованими щодо , можливостей використання ресурсів, а отже, і в найбільшій мірі прив'язаними до організації; у них є мотивації для маневрування з метою підтримування домінування над цими ресурсами. Той же структурний поділ робить інших людей невдахами, або підкореними організацією ресурсів, а звідси і исвдоволснимн. Як зазначає Манн, поширення владних мереж упродовж .історії є своєрідна пастка для людства. Доти, доки є можливості тікати географічно, люди рятуються втечею з них тенет (про що Манн сказав у надзвичайно оригінальному розділі під назвою "Як доісторичні люди уникали влади"). Але оскільки структури стають екологічно закритими, та локальні мережі не можуть уникнути зіткнення одна з одною; уникнути влади певного гатунку тепер означає знайти ресурси для побудови певного типу прушімсрсжі, але цс, в свою чергу, створює 'цс одну форму влади. Ця діалектика триває.

Значення аналізу мереж

Той факт, що Манн описує організаційні структури іиі;іди у вигляді мереж, дає можливість для подальшої побудови теорії. Соціологія мереж розвинулась значною мірою як предмет дослідження в останні десятиліття. Втім, деякий час ця сфера була чимось на зразок "методу пошуку теорії", засобом мате­матичного опису форми мереж і місця в них індивідів. Сюди входять визначення таких рис, як центральність, сполучуваність, прогалини в мережах, мультиплекси ість вузлів. Хоча дані, які звичайно використовуються для аналізу мереж, куда скромніші, ці поняття можуть бути застосовані в чотирьох вимірах Манна для надання більшої точності картині тою, як саме військові, політичні, економічні й ідеологічні зв'язки структурувалнся в історичних ситуаціях.

Важливий крок — цс розробка теорії з мстою встановлення умов, причин і наслідків дії різних мережевих структур. Значна частина досліджень теорії макроконфлікту-присвячена пояснен­ню динаміки одного або декількох з чотирьох типів мереж, ідентифікованих Манном. Крім того, значна частина цих теорій визначає засоби, за допомогою яких один тип мережі впливає на інший. Наприклад, геополітичні мережі впливають на політичні, в той час як економічні мережі являють собою один із факторів упливу на геополітичні структури. Цс історичне дослідження становить один бік теоретичної конвергенції. Що стосуєтїся аналізу мереж, то тут були зроблені деякі теоретичні дослідження згаданих тем.

Геополітичні мережі

Геополітика — це галузь, яку великою мірою нехтували соціологи буквально донедавна. Зараз уже зроблені кроки в напрямку формулювання деяких її принципів. Один з них — це перевалі в ресурсах: воєнні конфлікти звичайно виграє більша і багатша держава . Цей принцип є кумулятивним у часі, оскільки дсржавн-.псрсможці поглинають ресурси держав, що зазнали поразки. Другий принцип — гсопозиційна перевага: держави в оточенні меншої кількості ворогів воєнне певніші відносно держав з численними ворогами; таким чином "прикордонні" (зовнішні) держави мають тенденцію до зростання, а внутрішні дсржапн - до подрібнення з плином часу . Цс також принцип надмірного розширення: воєнні зусилля, що виходять за певні географічні межі мають тенденцію призводити до напруження ресурсів³. Комбінація таких принципів, розроблена більш де­тально, допомагає пояснити, як і коли держави розширюються » зменшуються .

Геополітичні процеси мають структурну автономію: цс правильно як тому, що вони кумулятивні в собі, так і тому, що зовнішнє розташування держав в будь-який даний час упливатиме на тс, що може статись в кожній окремій державі. Саме в цьому розумінні геополітика може мати автономний структуруючий вплив на економіку. Це якоюсь мірою (хоча і не у досить довершеному вигляді, притаманне теорії світових систем Валлерстайна, де гегемонія в системі світу є ключем до спроможності центральних держав економічно багатіти, контро­люючи периферію. Тут є, отже, причинний зв'язок між гсополітнчпою і економічною мережами. Існує також зворотний зв'язок, оскільки економічні ресурси є одним із унесків у гсонолітичну владу. Проте сказане, що геополітика і економіка визначають одна одну, не означає зведення теорії до нісенітниці. Це пояснюється наявністю певного живильного струменя від геополітики до економіки (наприклад, у вигляді економічного виграшу від позиції в світі) і навпаки, від економіки до геополітики (капіталовкладення в збройні сили). В будь-якому разі (як економічному, так і гсополітичиому) є інші фактори, які можуть бути визначені теоретично, часові ж проміжки, впродовж яких ці явища відбуваються — неоднакові. Таким чином, у межах певного часу держава може мати економічну користь від гсополітичної сили (як правило, доволі довготривалу), в тоіі час, як класне геополітичні процеси набагато мінливіші, й мають схильність до рвучких поворотів.

Багато уваги останнім часом приділяли впливу геополітики на політику. Теорія революцій приділяє особливу увагу гсополі-тичним кризам, які призводять до фіскального напруження і внутрішньоелітного конфлікту іі таким чином готують грунт для заворушень. Ця теорія має гсополітичний компонент, а також компонент місцевий, оскільки природа класових стосунків визначає, яка із мобілізованих діючих осіб реально бореться за державну іуіаду. Гольдстоун² узагальнює цю логіку в модель "розпаду держав", яка включає не тільки революції, але також руйнації з нсрсволюційннми наслідками (такими, як ті, що сталися за часів династії Мінь у Китаї і в Оттоманській імперії). Гольдстоун далі поширює цю теорію на причинний аспект, показуючи, як поєднання таких факторів, як воєнні напруження, зростання населення, спроможність стягнення податків і. грошо­ва інфляція призводять до виникнення ситуації розпаду держави. В іншій праці на цю тему робиться спроба через військові мобілізаційні рівні продемонструвати, вплив геополітики на де­мократичну або авторитарну структуру держави.

Можемо також скласти докупи різні частини гсополітичної теорії з прогнозуючою моделлю внутрішньої політики. Геополі­тичні принципи (окреслені вище) визначать, коли міжнаціо­нальна влада держави буде збільшуватись чи зменшуватись і, особливо, коли можна чекати криз через надмірне розширення території і напруження ресурсів. Якщо додати до цього всбсрівську посилку, що легітимиісп» місцевих правителів коливається залежно від престижу влади, то можна зробити висновок, що піднесення і падіння політичних клік залежить від співпадіиия терміну їх перебування при владі з геополітичними сплесками. Це, звичайно, тільки часткова теорія політичної динаміки, оскільки існують також місцеві процеси (великою мірок? » сфері, класових і статусних конфліктів), які також упливають на політичну мобілізацію різних клік. Але головні гсополітичні події, особливо війни, драматичні інциденти, вклю­чаючи зміни національного престижу і, над усе, поразки, мають уплив, що фактично перекреслює всі внутрішні події. Навіть глибокий економічний спад або культурна криза (швидше за все, релігійний конфлікт з високою ступінню мобілізації) мають впріщальниі'і вплив на політику тільки в разі відсутності гсоиоліпічної кризи паніть порівняно помірного характеру. Таким чином, значущість подій в тому чи тому секторі є підмурковою структурою, що впливає на перебіг політичної влади.