Глава I. Понятие договора уступки § 1. Сущность уступки требования

А. Правосделочная природа уступки требования

I. Общие положения. 1. Закон понимает под уступкой требования передачу кредитором своего требования другому лицу по сделке (абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ). Выражение «передача требования по сделке» означает, что действие, составляющее сущность передачи, имеет правосделочный характер, и, следовательно, является сделкой.

В русском языке основным значением слова «уступка» является «отказ от чего-нибудь в пользу другого». Однако из этого обстоятельства нельзя делать вывод, что уступка требования представляет собой одностороннее действие кредитора, его «отказ от требования в пользу другого лица», который влечет переход требования независимо от воли приобретателя. В акте уступки, наряду с волеизъявлением кредитора об отказе от своего требования в пользу другого лица, присутствует и волеизъявление последнего о принятии данного требования. Без этих волеизъявлений не существует уступки требования в смысле абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ. Уступка требования представляет собой соглашение, для заключения которого необходимо выражение согласованной воли двух сторон – кредитора и лица, приобретающего требование. Такое соглашение об уступке есть двусторонняя сделка, т.е. договор (п. 1, 3 ст. 154, п. 1 ст. 420 ГК РФ). Поэтому допустимо употребление выражения «договор уступки требования». Употребительной является также терминология, происходящая из римского права, в соответствии с которой договор уступки требования именуется договором цессии (от лат. cessio – уступка), отчуждатель требования – цедентом (cedens), а приобретатель требования – цессионарием (cessionarius). И.Б. Новицкий считал подобное словоупотребление «одним из примеров влияния иностранного права – влияния, нередко сохраняющегося еще в качестве таких терминологических пережитков, но подлежащего искоренению»¹¹. Однако термин «цессия», освященный многовековой традицией, прочно закрепился в юридическом лексиконе, а также используется законодателем, например, в п. 2 ст. 146 ГК РФ и абз. 2 п. 1 ст. 8 Федерального закона от 11 ноября 2003 г. № 152-ФЗ «Об ипотечных ценных бумагах»¹². Поэтому нет никаких оснований отказываться от него.

Изложенное понимание уступки требования можно назвать традиционным и господствующим в цивилистике, так как ему следовали и продолжают следовать большинство авторов, обращающихся к рассмотрению данного вопроса¹³.

2. С недавних пор в отечественной цивилистике стал распространяться взгляд, резко отличающийся от традиционного воззрения на уступку требования. Главный представитель этого взгляда, М.И. Брагинский, излагает свое понимание сущности цессии следующим образом: а) цессия выражается в передаче цедентом цессионарию определенного права (требования) в силу сделки или на основании закона; б) сущность цессии состоит не в каком-то самостоятельном договоре, а в переходе требования; в) цессия как переход требования имеет место на основании договора купли-продажи, мены, дарения и т. д.¹⁴

По мнению М.И. Брагинского, в пользу такого взгляда можно привести ряд соображений:

1) признание цессии особым видом сделок связано с тем, что в отличие от ГК РСФСР 1922 г., исходившего из того, что договор купли-продажи может иметь в качестве предмета не только вещи, но и права, ГК РСФСР 1964 г. аналогичную норму в одноименную главу не включил. Действующий ГК РФ вернулся к позиции ГК РСФСР 1922 г. С учетом новелл ГК РФ есть основания вернуться к модели перехода прав, представления о которой можно было составить исходя из отдельных высказываний И.Б. Новицкого. При этом М.И. Брагинский отмечает, что И.Б. Новицкий давал повод считать саму цессию особым договором, но в последствии будто бы изменил точку зрения.

2) глава о перемене лиц в обязательстве регулирует в основном отношения между должником и старым, а также новым кредиторами и в значительно меньшей степени отношения между сторонами в договоре, применительно к которому происходит переход прав (т.е. между старым и новым кредиторами); возникает потребность в использовании норм о купле-продаже и дарении, поскольку без этих норм остается открытым характер юридической связи между цессионарием и цедентом;

3) еще одно соображение в пользу отрицания самостоятельности договоров цессии выражается в невозможности индивидуализации таких договоров и нахождения им места в системе договоров, поскольку они могут быть иногда односторонними, иногда двусторонними, иногда возмездными, иногда безвозмездными, иногда реальными, иногда каузальными, иногда абстрактными, притом в различных комбинациях; такое аморфное состояние исключает возможность выделения соответствующей договорной конструкции;

4) если признать договор цессии самостоятельным договором, то возникает возможность обойти запрет безвозмездной передачи прав, в частности, между коммерческими организациями; стоит лишь назвать договор, по которому безвозмездно переходит право, «цессией», как отпадут основания для применения ст. 575 и 576 ГК РФ¹⁵.

Обоснованность такого понимания природы уступки требования вызывает серьезные сомнения.

Во-первых, соглашаясь с отмеченной М.И. Брагинский близостью регулирования отношений, связанных с передачей имущественных прав по ГК РСФСР 1922 г. и ГК РФ, следует отметить, что господствующая среди цивилистов в период действия ГК РСФСР 1922 г. точка зрения никак не свидетельствует в пользу его взгляда.

Так, М.М. Агарков с полной определённостью указывал, что «уступка требования является распорядительной сделкой, т.е. сделкой, в силу которой от одного лица к другому переходит уже существующее право. Уступку требования надо отличать от той обязательственной сделки (т.е. сделки, порождающей новые обязательственные отношения), в силу которой уступка совершается. Уступка может быть совершена в силу купли-продажи долгового требования (ст. 181 и 202 ГК), в силу дарения долгового требования и т.д.»¹⁶. Едва ли выражал иную мысль О.С. Иоффе, когда писал, что при продаже долгового требования «… необходимо различать самую цессию и юридическое основание, в силу которого она осуществляется. Основанием цессии может быть не только купля-продажа, но также дарение, мена и т.п. Но какими бы ни были ее основания, порядок совершения цессии и ее юридические последствия остаются одними и теми же»¹⁷. Разграничение уступки требования и договора купли-продажи требования как двух различных сделок проводила также Е.А. Флейшиц, квалифицируя уступку требования как «вспомогательную сделку», совершаемую во исполнение обязательства из договора купли-продажи – «основной сделки»¹⁸. Определение уступки требования как договора, посредством которого на место кредитора по обязательству вступает другое лицо, содержалось в «Юридическом словаре», в подготовке которого принимали участие такие цивилисты как С.Н. Братусь, Д.М. Генкин, Л.А. Лунц, И.Б. Новицкий, И.С. Перетерский и Е.А. Флейшиц¹⁹.

Цитата из работы И.Б. Новицкого «Регрессные обязательства между социалистическими хозяйственными организациями»²⁰, приведенная М.И. Брагинским, также не подтверждает правильность его взгляда на сущность цессии. Из неё как раз явствует, что И.Б. Новицкий, считавший «существенно важным и жизненным различие основания для передачи права требования и самой передачи»²¹, требует для приобретения покупателем требования совершения двух сделок: продажи требования и совершаемой на ее основании уступки. Никакого отказа от договорного характера последней сделки в работах И.Б. Новицкого не усматривается.

Что касается положения дел при действии ГК РСФСР 1964 г., законодатель просто не предусмотрел в нем договоры, устанавливающие обязательства по передаче требований, а не заменил их договором уступки. Пожалуй, в рассматриваемый период можно было бы признать эти договоры действительными как хотя и не предусмотренные законом, но не противоречащие ему (ч. 3 ст. 4 ГК РСФСР 1964 г.), а по аналогии применять закон, регулирующий сходные отношения (ч. 3 ст. 10 ГПК РСФСР 1964 г.). Однако практической потребности в таком применении закона не было, ибо уже при действии ГК РСФСР 1922 г., прямо допускавшего в ст. 202 куплю-продажу долгового требования или другого права, этот договор гражданскому обороту СССР был, по свидетельству Е.А. Флейшиц, почти неизвестен²².

Во-вторых, следует отметить неопределенность применяемой М.И. Брагинским терминологии. Одним и тем же термином «цессия» он обозначает то «передачу требования цедентом цессионарию», то «переход требования». Является ли такое словоупотребление допустимым? Полагаем, что нет. «Передача требования цедентом цессионарию» означает какое-то действие этих лиц, в то время как «переход требования» таким действием не является. Он может быть лишь последствием передачи. Действие есть внешнее проявление воли субъекта²³. Если мы соотнесем это общеизвестное положение с предложенным М.И. Брагинским определением цессии как передачи требования, то его определение примет следующий вид: цессия выражается в волеизъявлении в силу сделки или на основании закона. Однако невозможно волеизъявление в силу cделки, так как оно является содержанием, а не «силой» сделки, т.e. её результатом. Так же немыслимо подобное волеизъявление на основании закона. Чтобы избежать этого абсолютно неприемлемого вывода М.И. Брагинский имеет два варианта: а) он должен говорить о цессии как о передаче цедентом цессионарию требования посредством сделки и сделать определенные оговорки к такой передаче на основании закона; б) он должен говорить о цессии только как о переходе требования. Поскольку М.И. Брагинский чаще понимает под цессией именно переход требования и отвергает самостоятельность договора уступки требования, можно предположить, что он избрал бы именно последний вариант. При этом необходимо отметить, что, отождествляя понятия передачи требования и его перехода, М.И. Брагинский смешивает причину и следствие в процессе перемещения требования от кредитора к другому лицу. Один этот факт существенно порочит его конструкцию цессии. Однако мы обнаружим ее полную несостоятельность, если проверим, допустимо ли понимание цессии как перехода требования. По мнению М.И. Брагинского, этот переход имеет место на основании, например, договора купли-продажи требования. Однако ст. 454 ГК РФ в качестве действия этого договора рассматривает лишь обоснование обязанности к передаче требования, но не его непосредственный переход. Для достижения этого перехода и исполнения возникшей обязанности передать требование было бы необходимым совершение кредитора определенного действия: передачи требования по сделке, которой и является цессия. Поскольку эта сделка требует волеизъявления цессионария о принятии требования, она представляет собой соглашение цедента и цессионария и является двусторонней сделкой, т.е. договором, но договором, отличным по своему действию от договора купли-продажи и обязательственных (облигаторных) договоров иных типов. С точки зрения классификации сделок договор цессии относится к числу распорядительных договоров.

Правда, М.И. Брагинский указывает, что объемы понятий «договор» и «соглашение» не всегда совпадают; если договор – это соглашение, то не всякое соглашение представляет собой договор. Квалифицирующим договор как сделку признаком является ее направленность на возникновение взаимных прав и обязанностей (правоотношения). «Если этот признак отсутствует, – утверждает автор, – то и нет основания для отождествления соглашения с договором»²⁴. Однако разграничение «соглашений» и «договоров» по этому признаку не соответствует закону. Ведь из предписаний ст. 153, п. 1 ст. 154 и п. 1 ст. 420 ГК РФ с логической необходимостью следует, что договорами (двусторонними сделками) являются и те соглашения, которые направлены на изменение или прекращение прав и обязанностей. Поэтому договорами могут быть названы такие сделки как цессия и прощение долга (ст. 415 ГК РФ)^{25, 26}. Другой вопрос, что предписания подраздела «Общие положения о договоре» (ст. 420 – 453 ГК РФ) помещены в общую часть обязательственного права, и многие из них рассчитаны преимущественно на обязательственные (облигаторные) договоры, что объясняется первоочередной ролью договора в системе оснований возникновения обязательств (п. 2 ст. 307 ГК РФ). Какие из этих предписаний применимы к распорядительным договорам (в частности, к уступке требования), следует устанавливать в отдельном случае.

Поскольку конструкция М.И. Брагинского не предусматривает заключения договора цессии, она вступает в противоречие с законом. М.И. Брагинский видит переход требования – «цессию» – там, где его нет. Закон же определённо связывает с понятием уступки требования переход последнего, но характер этой связи М.И. Брагинский объяснить не в состоянии.

Во-вторых, если мы обратимся к положениям действующего гражданского законодательства, то увидим, что оно практически повсеместно исходит из традиционного взгляда на сущность цессии. Используя в абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ выражение «уступка требования», законодатель описывает не сам переход требования, а его основания, т.е. причины, следствием которых он является. Из абз. 1 п. 1 ст. 382 и абз. 1 ст. 387 ГК РФ вытекает, что нашим законом в качестве таких оснований рассматриваются: а) передача кредитором принадлежащего ему требования другому лицу по сделке (уступка требования); б) наступление иных указанных в законе обстоятельств. Далее, п. 2 ст. 589 и ст. 1106 ГК РФ указывают, что обязательственные права передаются «путем уступки требования». Ясно, что уступка требования в этих и в других случаях не может быть чем-то иным, нежели действием правосделочного характера, служащим средством передачи требования и вызывающим его переход²⁷. Согласно п. 5 ст. 47 Федерального закона от 16 июля 1998 г. № 102-ФЗ «Об ипотеке (залоге недвижимости)»²⁸ ничтожной сделкой признается уступка требования по обеспеченному ипотекой обязательству, право из которого удостоверено закладной.

В-третьих, основной аргумент, выдвинутый М.И. Брагинским в обоснование своей конструкции – «открытость» юридической связи между цедентом и цессионарием и «аморфность» договора цессии, – не имеет под собой сколько-нибудь серьезного основания. Основанное на законе понимание уступки требования как договора, по которому кредитор (цедент) передает причитающееся ему право требования другому лицу (цессионарию), полностью объясняет характер юридической связи между цедентом и цессионарием. Они являются сторонами договора, рассматриваемого законом в качестве основания перехода требования inter vivos. Говоря об уступке требования в абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ, законодатель лишь указал на возможность совершения этой сделки, справедливо полагая, что последовательное и грамотное исследование соответствующих положений ГК РФ неизбежно приведет к установлению сущности цессии. Договор уступки требования имеет не «аморфное», а постоянное, присущее лишь ему содержание. В этом договоре выражается согласованная воля сторон о перенесении цедентом на цессионария права требования. Поэтому все рассуждения М.И. Брагинского о необходимости привлечения норм о купле-продаже, дарении и т.п. могут относиться только к определению основания, по которому производится договор уступки. К определению же сущности этого договора они не только не имеют какого-либо отношения, но и способны представить ее в искажающем реальное положение вещей виде.

В Обзоре практики применения арбитражными судами положений гл. 24 ГК РФ «сделка уступки права (требования)» отграничивается от «соглашения об уступке права (требования)» как обязательственного договора, лежащего в основании цессии (например, договора купли-продажи имущественного права)²⁹. Выражение «соглашение между первоначальным и новым кредитором об уступке требования» встречается и в п. 1 ст. 1216 ГК РФ. Правом, применимым к этому «соглашению», определяются права и обязанности сторон договора, его исполнение, последствия неисполнения или ненадлежащего исполнения договора, а также прекращение договора (пп. 2 – 5 ст. 1215 ГК РФ), т.е. характеристики обязательственного договора, лежащего в основании уступки требования³⁰.

На мой взгляд, такое словоупотребление едва ли может принести что-то, кроме путаницы, так как понятия «цессия», «уступка» и «сделка об уступке» традиционно употребляются как синонимы³¹. Поскольку уступка требования сама по себе есть соглашение (договор), то выражения «договор уступки», «договор цессии», «договор об уступке», «соглашение об уступке» должны обозначать одно и тоже явление – уступку требования³². Поэтому п. 1 ст. 1216 ГК РФ следовало бы изложить в следующей редакции: «Право, подлежащее применению к договору, который лежит в основании уступки требования, определяется в соответствии с пунктами 1 и 2 статьи 1211 настоящего Кодекса».

Неправильное определение соотношения понятий «цессия (уступка требования)», «переход требования» и «договор, устанавливающий обязательство передать требование» широко распространено в современной отечественной литературе, где можно встретить утверждения, что цессия является формой различных договоров: купли-продажи, дарения и других договоров³³; что понятие «договор цессии» в узком смысле совпадает с уступкой требования как передаточной сделкой, а в широком смысле – обозначает договор, выступающий правовым основанием цессии как передаточной сделки³⁴; что уступка требования есть собирательная категория для обозначения любых сделок, направленных непосредственно на отчуждение обязательственного права другому лицу (договоров купли-продажи, мены, дарения прав, и др.)³⁵, что цессия в узком смысле является синонимом уступки права требования, является актом передачи права, а цессия в широком смысле означает переход права требования от одного кредитора к другому на основании сделки, судебного решения или закона; смысл термина зависит от контекста³⁶, и т.п.

По мнению М.В. Кротова, договор уступки и договоры купли-продажи, дарения и т.п. соотносятся как общее и частное; уступка, совершаемая за плату, может подчиняться правилам, установленным для договора купли-продажи, а безвозмездная уступка требования – нормам о дарении³⁷. Однако договор купли-продажи требования и заключенный на его основе договор уступки не могут соотноситься между собой как общее и частное. Распоряжение требованием через его уступку является средством исполнения обязательств из каузального договора, лежащего в основании цессии. Нормы о купле-продаже или дарении требования могут использоваться только для регулирования отношений сторон, касающихся основания договора уступки, но не самой цессии. Содержание последней всегда состоит лишь в изъявлении воли сторон о перенесении требования, независимо от того, обязался или не обязался цессионарий к встречному предоставлению за совершение уступки требования цедентом.

Трактовка М.И. Брагинским цессии как перехода права от одного лица к другому получила поддержку в литературе со стороны А.С. Яковлева, выступившего против трактовки цессии как распорядительной сделки. По его мнению, истоки понимания цессии как сделки, состоящей лишь в передаче права и совершаемой во исполнение другой сделки, служащей основанием для такой передачи, во многом основываются на искусственном распространении правил о передаче вещей (традиции) на область обязательственных прав. Для понимания традиции как особой сделки, вещного договора основания имеются, поскольку передача вещи предполагает перемещение в пространстве некоего физического, материального объекта; для этого требуются согласованные действия передающего и принимающего (вручение вещи, сдача перевозчику или в организацию связи), которые порождают определенные правовые последствия – переход права на вещь. Передача же права с точки зрения ст. 153 ГК РФ сделкой никак признана быть не может, здесь нет и не может быть никаких действий по передаче права и никаких правых последствий этих действий. При этом для А.С. Яковлева остается не совсем ясным сам характер того действия, которое должен совершить кредитор, уступающий право: «Должен ли он именно передать право или же совершить (т.е. заключить и исполнить) распорядительную сделку по передаче»?³⁸.

Однако понятие действия, используемое в легальном определении сделки, явно не сводится к вручению вещи, её сдаче перевозчику и т.д., а означает, прежде всего, волеизъявление, направленное на достижение определенных правовых последствий. Ведь и традиция получает правосделочный характер благодаря встречным волеизъявлениям традента и акципиента о переходе права собственности, в то время как собственно передача вещи, будучи реальным актом, может выступать лишь формой изъявления их воли³⁹. Употребляя термин «передача» для обозначения сделок, служащих основаниями перехода прав, законодатель выражает идею, что подобно тому, как действие по «передаче вещи» влечет ее перемещение в пространстве от одного лица к другому, так и действие по «передаче права» разрывает связь последнего с правообладателя и устанавливает его связь с другим лицом. Поэтому «передать право» – означает «выразить волю на его переход от правообладателя к другому лицу»⁴⁰. Понятие же исполнения применимо только к обязательству, на установление которого распорядительная сделка по своей природе направлена быть не может.

По мнению Е.А. Суханова, цессия (как он полагает, более широкое понятие, чем уступка требования) представляет собой передачу права в силу заключенной между прежним кредитором (цедентом) и новым кредитором (цессионарием) сделки либо на основании иных предусмотренных непосредственно законом юридических фактов, приводящую к замене кредитора в обязательстве. При этом автор признает убедительность доказывания М.И. Брагинским того, что договор цедента с цессионарием является не особым гражданско-правовым договором, а договором купли-продажи прав либо их мены, дарения, факторинга и т.д. (сделка, лежащая в основе цессии). «Сама же цессия (уступка требования) представляет собой обязательство (правоотношение), возникшее из этой сделки и обычно отождествляемое со своим исполнением»⁴¹. С трактовкой уступки требования в качестве обязательства согласиться невозможно. Во-первых, законодатель различает ситуации, когда лицо передаёт определённое право уже при заключении облигаторного договора или обязывается передать это право (ср.: абз. 1 п. 1 ст. 572 и п. 1 ст. 824 ГК РФ). Во-вторых, обязательство передать требование и уступка требования как действие во исполнение этого обязательства могут иметь разную судьбу, что вытекает из ст. 1106 ГК РФ: обязательство может не существовать или быть недействительным, а уступка, совершаемая в порядке его исполнения, переносит требование, ибо в результате её совершения положение с точки зрения принадлежности уступаемого требования прежним не остается.

Необходимо отметить, что рассуждения Е.А. Суханова близко примыкают к выводам Р.Я. Бекиева⁴². Этот автор сначала делал правильный вывод, что понятие «передача», которым охватывается и термин «уступка», означает «определенные согласованные действия, направленные на то, чтобы какой-то объект (вещь, деньги, право и т.п.) перешел от одного субъекта к другому. В результате передачи первоначальный обладатель объекта утрачивает его, а другой приобретает» ⁴³. Но далее конструкция «передачи» становилась запутанной: «основанием передачи чаще всего является наличие между участниками договорного обязательства, в силу которого должник обязан совершить в пользу кредитора определенное действие, в частности, передать имущество, уплатить деньги»; отношения по передаче имущества, денег в подобных случаях «есть не что иное, как исполнение обязательства, для реализации чего стороны по договорному обязательству вступают в правоотношение передачи», содержание которого составляют права и обязанности сторон: обязанность передающей стороны совершить действия, в результате которых объект перейдет в имущественную сферу принимающей стороны, и право принимающей стороны получить объект передачи, включить его в свою имущественную сферу и требовать, чтобы передающая сторона совершила необходимые для этого действия; из всего сказанного Р.Я. Бекиев делал вывод, что передача «представляет собой гражданское обязательство» (курсив мой – А.В.)⁴⁴. Таким образом, получался замкнутый круг: обязательство исполняется посредством … обязательства!

II. Субъектный состав договора уступки. 1. Говоря о сторонах договора уступки, абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ называет их «кредитором» и «другим лицом». В большинстве предписаний § 1 гл. 24 ГК РФ, а также в ст. 412 и п. 1 ст. 1216 ГК РФ они обозначаются как «первоначальный кредитор» и «новый кредитор». Такое словоупотребление должно быть уточнено в следующих отношениях.

а) Отчуждателем требования может выступать не только первоначальный кредитор, т.е. кредитор, в лице которого впервые возникло требование (например, продавец как кредитор по требованию об уплате покупной цены), но и его правопреемник (например, наследник продавца, тот, кому продавец уступил требование об уплате покупной цены, поручитель покупателя, приобретший это требование на основании ст. 365, 387 ГК РФ – п. 18 Обзора практики применения арбитражными судами положений гл. 24 ГК РФ). С этой точки зрения было бы правильнее называть отчуждателя требования «прежним кредитором»⁴⁵ и во избежание недоразумений de lege ferenda было бы целесообразно заменить содержащиеся в п. 3 ст. 382, ст. 386 и 412 ГК РФ слова «первоначальный кредитор» словами «прежний кредитор»⁴⁶.

б) Уступку требования нередко определяют как договор между первоначальным (прежним) и новым кредиторами. При этом не учитывается, что «прежним» и «новым» кредиторами цедент и цессионарий станут после того, как договор уступки вступит в силу. В момент его заключения можно говорить о кредиторстве только одного субъекта – цедента, потому что приобретатель требования остаётся по отношению к нему лишь «другим лицом».

в) Поскольку посредством договора уступки требование передается кредитором «другому лицу», надлежит признать, что приобретателем требования может выступать всякое лицо, не являющееся кредитором по уступаемому требованию. Таким образом, допускается уступка требования как третьему лицу, не состоящему в обязательственном отношении с кредитором, так и должнику по уступаемому требованию (см. ниже, гл. 3, § 1, III ). Следовательно, встречающиеся в литературе характеристики уступки требования как договора «между кредитором по требованию и третьим лицом»⁴⁷ или соглашения «между кредитором по обязательству, с одной стороны, и третьим лицом, с другой стороны»⁴⁸ хотя и учитывают субъектный состав этого договора в подавляющем большинстве случаев, все же не отражают допускаемую законом возможность уступки требования должнику.

г) Требование может быть передано по договору уступки не только кредитором, но и другим лицом, которое вправе совершить такое распоряжение. Примером этого случая служит уступка конкурсным управляющим требования, принадлежащего несостоятельному должнику (п. 1 ст. 140 Федерального закона от 26 октября 2002 г. № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)»⁴⁹)⁵⁰.

2. Поскольку сторонами договора уступки требования являются только кредитор и другое лицо, становится очевидной ненужность участия должника в ее заключении⁵¹. Влияние должника на возможность перемены кредитора в обязательстве ограничивается и в другом отношении. Регулируя основания сингулярного преемства в праве требования, закон предписывает, что для перехода к другому лицу прав кредитора не требуется согласия должника, если иное не предусмотрено законом или договором (п. 2 ст. 382 ГК РФ)⁵². Таким образом, воля должника не проявляется в фактическом составе перехода требования ни как часть договора уступки, ни, по общему правилу, в виде отдельной от него односторонней сделки.

Описанное положение должника в случае уступки требования дает ответ на вопрос, нужно ли при этом для него специальное наименование. «Относительно (цедированного) должника не требуется какого-то особого обозначения, так как он остается обязанным и не должен участвовать в договоре»⁵³. Поэтому предписания об уступке требования ведут речь просто о «должнике». Для того чтобы подчеркнуть специфику ситуации, иногда говорят об уступленном должнике (debitor cessus) или цессусе (der Cessus)^54, 55.

3. В литературе представлены мнения, согласно которым уступка требования мыслится как сделка с иным субъектным составом, отличным от представленного нами как в сторону уменьшения, так и в сторону увеличения его участников.

а) Некоторые авторы рассматривают уступку требования как одностороннюю сделку. Так, например, С.С. Алексеев, указав на возможность кредитора распорядиться своим требованием через его уступку, отмечает, что все сделки, посредством которых осуществляется распоряжение правом, суть односторонние акты⁵⁶. Л.А. Новоселова также допускает передачу требования посредством односторонней сделки⁵⁷ и обращает внимание на то, что ГК РФ называет уступку требования «сделкой, а не договором, формально не исключая возможности совершения односторонних сделок по передаче права требования»⁵⁸. Таким образом, названные авторы не усматривают необходимости изъявления цессионарием воли к принятию уступаемого требования. По их мнению, для совершения цессии, а стало быть, и приобретения другим лицом принадлежащего кредитору права достаточно волеизъявления цедента о передаче своего требования.

Подобное воззрение не может претендовать на правильное решение вопроса о субъектном составе интересующей нас сделки, так как оно противоречит абз. 1 п. 2 ст. 1 ГК РФ, в силу которого «граждане (физические лица) и юридические лица приобретают … свои гражданские права своей волей и в своем интересе». Для приведения этого взгляда в соответствие с абз. 1 п. 2 ст. 1 ГК РФ его сторонники должны были бы признать, что передача требования опосредствуется ещё одной сделкой, в которой выражается воля цессионария к принятию уступленного ему кредитором требования. Но в таком случае в основании перехода требования лежал бы фактический состав, состоящий из двух односторонних сделок: по уступке требования и по его принятию. Однако абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ исходит из того, что в основании перехода требования лежит одна сделка. Поэтому ее соответствие абз. 1 п. 2 ст. 1 ГК РФ следует объяснять наличием волеизъявления цессионария о приобретении требования непосредственно в сделке уступки. Поскольку эта сделка состоит из волеизъявлений двух лиц, она является договором и не может трактоваться в качестве односторонней сделки. Это подтверждается и анализом предписаний иностранных правопорядков. Согласно § 1392 ABGB такое действие как уступка (цессия) предполагает принятие требования со стороны нового кредитора, а в § 1392 ABGB говорится о договоре уступки. § 398 BGB прямо квалифицирует уступку требования в качестве договора⁵⁹. В швейцарском праве уступка требования прямо не определяется в качестве двусторонней сделки, но в Abs. 2Art. 165 OR говорится о договоре уступки, и такая квалификация цессии не подвергается сомнению среди швейцарских цивилистов⁶⁰.

В ГК советского периода уступка требования также прямо не называлась договором. Но подтверждением договорного характера цессии могла служить ст. 128 ГК РСФСР 1922 г., согласно которой уступка требования подлежала совершению, поскольку в законе нет специальных указаний, в форме, установленной для договоров вообще. Договорный характер уступки требования и необходимость изъявления цессионарием воли о принятии уступаемого требования подчеркивали и отечественные цивилисты⁶¹.

В случаях, предусмотренных законом или соглашением сторон, молчание цессионария может признаваться выражением его воли принять уступаемое требование (п. 3 ст. 158, п. 2 ст. 438 ГК РФ). Е.Е. Шевченко относит уступку требования к числу односторонних договоров на том основании, что договором может быть предусмотрен такой способ передачи требования – по умолчанию нового кредитора⁶². Такая квалификация уступки требования лишена основания, ибо деление договоров на односторонние и двусторонние проводится цивилистами в зависимости от распределения прав и обязанностей между сторонами договора⁶³, а не по способу выражения воли на их заключение.

Наряду с передачей кредитором требования другому лицу «по соглашению» Д.И. Мейер допускает передачу требования «независимо от соглашения между ними» и иллюстрирует сказанное следующим примером: «Составляется духовное завещание, по которому лицо А назначается наследником и с тем вместе обязывается какую-либо долговую претензию наследодателя, скажем, заемное письмо, по которому он вправе получить от Х 1 000 руб. серебром, передать лицу В. Как скоро А вступает в наследство, для него существует обязательство передать это заемное письмо лицу В, независимо от какого-либо особого с ним соглашения»⁶⁴. Нетрудно видеть, что Д.И. Мейер приводит пример завещательного отказа, предметом которого является передача наследником (А) отказополучателю (В) входящего в состав наследства требования к Х (абз. 1 п. 2 ст. 1137 ГК РФ). Поскольку легат устанавливается в завещании (абз. 2 п. 1 ст. 1137 ГК РФ), очевидно, что речь идет об односторонней сделке (п. 5 ст. 1118 ГК РФ). Но это означает только обременение наследника обязанностью к передаче требования легатарию «независимо от какого-либо особого с ним соглашения». Однако указанное обстоятельство никак не затрагивает характер сделки по передаче требования. Поэтому все сказанное выше о договорной природе цессии действует и в отношении уступки требования, совершаемой во исполнение завещательного отказа.

б) В некоторых случаях для вступления уступки в силу необходимо согласие должника (см., напр., п. 2 ст. 388 ГК РФ). Касаясь этих случаев, М.В. Кротов утверждает, что «цессия, для которой согласие должника обязательно, является трехсторонней сделкой»⁶⁵. Однако это утверждение ошибочно⁶⁶.

Согласие есть односторонняя сделка⁶⁷, которая служит предпосылкой вступления в силу другой сделки – сделки, нуждающейся в согласии определенного лица. Сказанное в полной мере относится к согласию должника на уступку требования. Будучи по своей правовой природе условием права (condicio juris) ⁶⁸, согласие должника не является частью фактического состава договора уступки⁶⁹. Поэтому должник не становится участником нуждающегося в согласии договора уступки, который остается двусторонней сделкой, заключенной цедентом и цессионарием.

Из того обстоятельства, что согласие должника не входит в фактический состав договора уступки, вытекают важные практические последствия. В частности, это имеет значение для вопроса, в какой форме должно даваться согласие должника на уступку. Если, например, договор цессии требует нотариальной формы в связи с тем, что в такую форму была облечена сделка, породившая уступаемое требование (п. 1 ст. 389 ГК РФ), то для согласия должника действуют иные правила. Поскольку форма, в которой должно даваться согласие, прямо не предусмотрена законом или соглашением сторон, следует заключить, что оно может совершаться и в устной форме (п. 1 ст. 159 ГК РФ). Такая форма будет считаться соблюденной и в том случае, когда из поведения должника явствует его согласие на уступку требования (п. 2 ст. 158 ГК РФ). Например, согласие должника можно усмотреть в одном лишь факте исполнения им своей обязанности цессионарию.

Б. Соотношение договора уступки с иными основаниями сингулярного преемства в правах кредитора

I. Общие положения. Требование может перейти к другому лицу не только по договору уступки, но также в силу закона и на основании судебного решения о переводе требования⁷⁰. Отличительным признаком этих оснований является то, что здесь отсутствует сделка, направленная на переход требования. Требование переходит независимо от того, направлялась ли на его переход воля лиц, которые участвуют в отношениях, повлекших за собой это последствие (в частности, воля прежнего кредитора)⁷¹ и была ли эта воля изъявлена в соответствующей форме⁷². Поскольку под уступкой требования (цессией) понимается его передача посредством договора (абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ), становится очевидным, что в случаях перехода требования в силу закона или на основании судебного решения об уступке требования говорить нельзя. Этого не учитывает М.В. Кротов, когда он пишет, что «в силу закона уступка права требования может иметь место в случаях, предусмотренных ст. 387 ГК РФ»⁷³. Тем же недостатком страдают утверждения, будто суброгация (один из случаев перехода требования в силу закона, см. ниже) является «разновидностью уступки требования»⁷⁴ или «представляет собой уступку права (цессию)»⁷⁵. Конечно, здесь, как и при уступке, имеет место переход требования. Однако оно переходит не вследствие его уступки⁷⁶.

Согласно сложившейся традиции в литературе переход требования в силу закона и на основании решения суда именуется соответственно «cessio legis» и «cessio judicialis»⁷⁷. Основываясь на положениях пандектистики, Д.Д. Гримм определяет цессию как «переход обязательственного требования от одного кредитора к другому»⁷⁸. Означает ли это, что представленное нами понимание уступки требования противоречит традиционному взгляду на цессию? Ни в коем случае. Называя переход требования в силу закона и на основании решения суда цессией, авторы допускают фикцию того, что здесь наличествует уступка требования. Так, Г. Дернбург под «цессией в собственном смысле слова» понимает только правосделочную передачу требования⁷⁹, в то время как, называя законный переход требования «необходимой или фиктивной цессией», он прямо отмечает, что «в этом заключается не настоящая цессия, а законное преемство»⁸⁰. Таким словоупотреблением «должно было выражаться, что правовые последствия добровольной уступки наступают и в случаях законного перехода» требования⁸¹. Подобный способ объяснения уже тогда встречал противников⁸². По справедливому замечанию F. Regelsberger’a, понятие т.н. законной, или фингированной цессии не имеет права на существование, ибо правовые явления, которые подпадают под него, содержат переход требований, а не их перенесение, сукцессию, а не цессию, неотъемлемым признаком которой, как и традиции, является действие⁸³. Что касается действующего российского законодательства, то оно прямо предусматривает в § 1 гл. 24 ГК РФ иные основания перехода обязательственных прав, нежели цессия⁸⁴. Поэтому использование терминов cessio legis и cessio judicialis является допустимым⁸⁵ лишь с той оговоркой, что в обозначаемых ими случаях мы имеем дело не с уступкой требования, а, как сказали бы римские юристы, с квази-цессией (quasi cessio) и соответственно с квази-цедентом (выбывающим из обязательства кредитором) и квази-цессионарием (приобретателем требования).

II. Cessio legis. 1. О переходе требования на основании закона говорится в абз. 1 п. 1 ст. 382 ГК РФ. Всё же правильнее было бы сказать, что требование переходит не на основании одного лишь законного предписания, а с выполнением определенного им фактического состава⁸⁶. Поэтому абз. 1 ст. 387 ГК РФ, кроме предписания закона, требует также «и наступления указанных в нем обстоятельств».

От перехода требования на основании закона необходимо отличать случай, когда закон обязывает кредитора передать требование другому лицу⁸⁷. Примерами законных обязанностей к передаче требования служат предписания абз. 2 ст. 986 и п. 2 ст. 993 ГК РФ. Поскольку закон в этих случаях лишь требует передачи прав, а не допускает их переход ipso jure, необходимо вслед за Е.А. Крашенинниковым⁸⁸ признать несостоятельным мнение М.И. Брагинского и Е.А. Суханова, будто п. 2 ст. 993 ГК РФ предусматривает переход требования в силу закона⁸⁹. Для перехода требования здесь необходима его передача комиссионером комитенту. Если таковая происходит, то мы будем иметь дело с обычным договором уступки.

2. В зависимости от особенностей фактического состава cessio legis различают суброгацию и иные случаи перехода требования^{90, 91}.

а) Суброгация имеет основанием предоставление третьего лица кредитору, соответствующее исполнению, которое обязан произвести должник. Переход требования к третьему лицу происходит в размере удовлетворения кредитора. В нашем законодательстве суброгация регулируется, в частности, в п. 2 ст. 313, ст. 365, абз. 4 ст. 387, ст. 965 ГК РФ, ст. 281, 364 КТМ РФ.

От суброгации следует отличать регресс. Различие между ними состоит в том, что при суброгации требование переходит в том состоянии, в каком оно было у кредитора, а при регрессе возникает совершенно новое требование ⁹². Поэтому суброгация переносит требование обремененным истекшей частью давностного срока (ст. 201 ГК РФ), в то время как возникновение регрессного обязательства сопровождается началом течения новой исковой давности (п. 3 ст. 200 ГК РФ).

б) Помимо суброгации cessio legis имеет место при переходе требований (например, требования о неуплаченных процентах) в соответствии со ст. 384 ГК РФ.

3. Основные положения института перемены кредитора в обязательстве формулируются в § 1 гл. 24 ГК РФ безотносительно к тому, лежит ли в основании перехода требования договор уступки или же другой фактический состав. Однако в некоторых предписаниях прямо упоминается только одно его основание – уступка требования (ср.: п. 2 ст. 385, ст. 388 – 390, 412 ГК РФ)⁹³. Между тем нет оснований применять при уступке требования и при cessio legis одинаковые правила об оборотоспособности требований, защите добросовестного должника и др.⁹⁴ Так, Е.А. Крашенинников говорит о применимости к cessio legis предписаний п. 2 и 3 ст. 382, ст. 383 – 386, 388 ГК РФ⁹⁵. К его перечню следует добавить ст. 412 ГК РФ. Не подлежат применению лишь ст. 389 и 390 ГК РФ, поскольку они рассчитаны исключительно на договорную передачу требования.

В этой связи de lege ferenda было бы целесообразно сформулировать положения о перемене кредитора в обязательстве применительно к уступке требования как наиболее важному в практическом отношении основанию такой перемены и специальным предписанием определить, какие из этих положений применимы в иных случаях перехода требования, как это сделано в § 412 BGB.

III. Cessio judicialis. 1. Перевод требования решением суда как основание перемены кредитора в обязательстве упоминается в абз. 3 ст. 387 ГК РФ среди случаев законного перехода требования. Однако этот фактический состав перехода требования обладает существенной спецификой по сравнению с основаниями cessio legis: а) при cessio judicialis требование переходит со вступлением в силу решения суда о его переводе, а не с наступлением указанного в законе обстоятельства, как это случается при cessio legis; б) судебный перевод требования опосредствуется реализацией преобразовательного притязания и выступает актом защиты охраняемого законом интереса истца в преобразовании его материально-правового положения, чего нет при cessio legis⁹⁶. Сказанное позволяет квалифицировать cessio judicialis в качестве самостоятельного основания перехода требования, не охватывающегося понятием cessio legis^{97, 98}.

2. Как и cessio legis, перевод требования по решению суда может иметь место только в предусмотренных законом случаях. Следует также признать косвенное допущение такого притязания для лица, чьё регулятивное право требовать совершения уступки нарушено обязанным лицом⁹⁹. Так, например, комитент вправе требовать от суда перевода на себя требований комиссионера, если тот отказывается исполнить обязанность, возложенную на него п. 2 ст. 993 ГК РФ¹⁰⁰.

3. К сessio judicialis применяются те же предписания о правосделочной передаче требования, которые действуют в отношении перехода требования в силу закона¹⁰¹.