Протестанты CПб в 18 веке

В процессе анализа делопроизводственной документации была изучена и книга регистрации обрядов англиканской общины, также находящаяся в РГИА.

В диссертации исследованы и материалы из фондов Российского государственного архива древних актов (РГАДА) – делопроизводственная документация Юстиц-коллегии лифляндских, эстляндских и финляндских дел, как и некоторые тексты эпистолярного жанра, явилась существенным дополнением к массе источников, собранных в ЦГИА СПб и РГИА. Среди прочего в работе использованы некоторые документы архива исследователя истории протестантства в России допетровского времени Д.В. Цветаева, написавшего монографию «Из истории иностранных исповеданий в России в XVI–XVII вв.». В ходе анализа извлеченных из этого архива сведений было выяснено, что Д.В. Цветаев разрабатывал план создания объемного сочинения, посвященного положению западноевропейских протестантов в России с начала XVIII в. Смерть историка помешала реализации его планов, и вся подготовительная работа к написанию книги остановилась на начальном этапе.

К числу привлекаемых для исследования законодательных источников принадлежит целый ряд актов, включающих в себя указы императоров, правительствующих Сената и Священного Синода, то есть всех органов высшей законодательной и исполнительной власти Российского государства в XVIII в. Из нескольких десятков названий используемых в работе документов особо можно отметить Манифест царя Петра I от 1702 г.⁴⁰ с предоставлением всем иностранцам, живущим в России, прав свободного отправления собственных религиозных риту­алов и строительства храмов; «Послание Святейшего Синода к православным»⁴¹, где иноверцам, без перекрещивания в православие позволялось вступать в браки с русскими; «Грамоту Государю Петру I от Константинопольского Патриарха Иеремии»⁴², в которой рассматривались вопросы обрядовых норм для иноверцев, принимающих православие, манифесты Анны Иоанновны и Екатерины II с подтверждением и даже расширением круга упомянутых прав. Все нормативные акты были направлены на ускорение процесса упорядочивания форм взаимоотношений между российскими институтами власти и различными иностранными конфессиональными организациями. Втягивая иноверные церкви в правовое поле российского законодательства, эти и другие указы постоянно повышали их социальный статус в России. В диссертации заметна попытка исследования причин издания указов в контексте логики текущих событий – она позволила одновременно выявить как сущностные черты законов, так и меру их применения в юридической практике государства. Системный подход в изучении сферы законодательства предопределил использование в разделах о правовых вопросах различных материалов из архивных фондов, поскольку именно в жанре делопроизводства наиболее адекватно отражены сюжеты бытовой реакции иноверцев и православных на те или иные правительственные новации.

Огромное значение для исследователя петербургской истории, конечно же, имеют сочинения иностранцев о России, сосредоточенные в фонде «Россика» Российской Национальной (Публичной) библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. Многие труды уже переведены на русский язык⁴³, бóльшая же часть доступна для чтения только на иностранных языках⁴⁴. Важнейшими источниками для изучения протестантской тематики XVIII в., как отмечалось выше, являются работы А.Ф. Бюшинга ⁴⁵ и И.Х. Грота⁴⁶. A.Ф. Бюшинг был действующим пастором при петербургской лютеранской кирке Св. Петра в 1761–1764 гг., а И.Х. Грот – общины Св. Екатерины в 1765–1799 гг.; оба имели доступ ко всем архивным материалам своей общины, у них была возможность лично беседовать со старейшими европейскими колонистами, проживавшими в городе в первые десятилетия его истории. А.Ф. Бюшинга и И.Х. Грота по праву можно назвать выдающимися историками протестантства в России и в частности в Петербурге. Информативная специфика каждого сочинения заключается в том, что А.Ф. Бюшинг подробно описывал события жизни общин с дней их зарождения до 1764–1765 гг.; И.Х. Грот же, при упоминании об этом периоде, ограничивался кратким очерком в несколько абзацев или страниц, основное внимание уделяя истории 1765–начала 1790-х гг. И.Х. Грот проявил себя и как аналитик количественных показателей деятельности общин, составляя таблицы проведенных в приходах обрядов крещения, венчаний и погребения. Оба автора представили крайне скупые сведения о петербургских реформатах.

Безусловный интерес для нас представляют записки западноевропейских путешественников, побывавших в Петербурге в первой половине XVIII в., – Геркенса (который, как полагает Ю.Н. Беспятых, был сочинителем «Точного известия о новопостроенной Его Царским Величеством Петром Алексеевичем на большой реке Неве и Восточном море города и крепости Санкт-Петербург»), Ф.-Х. Вебера, П.Г. Брю­са и др.⁴⁷ Авторы путевых заметок ставили перед собой задачу максимально точно передать западноевропейскому читателю детали строительства новой столицы России, записывая подробности жизни петербуржцев и жителей бывших шведских колоний. Свое внимание путешественники уделяли и наблюдению за деятельностью протестантских общин в городе – большей частью эти писатели сами были протестантами.

Те или иные сведения заключают в себе и другие описательные источники, имеющие форму докладов или мемуаров, – такие, например, как «Доклад о России в 1705–1710 гг.» Г. Грунда,⁴⁸ «Россия в начале XVIII в.» Ч. Уитворта⁴⁹, «Записки» Ю. Юля⁵⁰. Степень достоверности этих источников высока, хотя в оценке фактов русской жизни иностранцами были возможны и некоторые смысловые неточности.

Источниками и одновременно справочными изданиями по истории Петербурга XVIII в. являются «описания» А.И. Богданова⁵¹ и И.Г. Георги⁵². В трудах каждого из них есть информация и о протестантах. В целом, несмотря на скупость, а порой и неточность приводимого авторами материала об иноверцах, значение этих работ переоценить невозможно, поскольку в них представлен общий контекст бытовой жизни Петербурга в первые десятилетия его существования.

Работы главных деятелей протестантского движения М. Лютера и Ж. Кальвина также сами по себе являются источниками. Значительная часть трудов обоих религиозных реформаторов написана в форме обращений к низовым общинам по различным вопросам веры и организации христианской жизни. Из текстов основных произведений – «Свобода христианина», «О светской власти» М. Лютера⁵³, «О христианской жизни»⁵⁴ и «Наставление в христианской вере»⁵⁵ Ж. Кальвина – в диссертации выделены понятия о конфессиональных постулатах протестантства, об идеальных моделях построения общины, о религиозно-психологических мотивах неустанной социальной самореализации. Эта группа источников важна для постижения сути протестантства как формы идеологии.

Совокупность используемых в диссертации исторических источников позволяет утверждать, что по своим видовым характеристикам и содержащейся в них уникальной информации они являются серьезной репрезентативной основой для решения поставленных перед автором задач.

Научная новизна работы заключается в том, что диссертация является первым специальным комплексным исследованием проблем генезиса протестантских общин на территории Санкт-Петербурга. Автор впервые системно восстановил целостную картину появления лютеран и реформатов в новой столице России, проанализировал сферу законодательства XVIII в. об иноверцах, определил приблизительную численность состава протестантских общин города, имена наиболее активных подвижников-протестантов, способы получения доходов петербургскими общинами, механизмы управления общинами и т. д. На основе вводимого в научный оборот массива не известных ранее источников автор сделал попытку рассмотреть протестантские общины Петербурга как историко-культурный феномен со своими структурой, функциями, стилем деятельности. Новизна подходов автора к изучению проблем проявляется и в попытке объяснения социальной и конфессиональной активности протестантов в России мощной мотивационной сутью основных положений лютеранского и кальвинистского вероучений.

Практическая значимость исследования. Полученные в диссертации результаты могут быть использованы в исторических, социологических и культурологических научных исследованиях, фактографический материал – при разработке лекционных курсов гуманитарных дисциплин, при подготовке пособий для учебных заведений, справочных изданий по истории России, истории Петербурга, истории государства и права, истории религий, истории педагогики.

Апробация работы. Основные положения и результаты диссертации нашли отражение в статьях, опубликованных в различных сборниках научных трудов; в выступлениях на международных и всероссийских конференциях (Арзамас, 1998; Челябинск, 1998; Санкт-Петербург, 2001; Челябинск, 2001; Санкт-Петербург, 2002; Челябинск, 2003; Челябинск, 2004; Челябинск, 2005; Челябинск, 2007); в изданной в 2006 г. монографии (объемом 25 п. л.).

Текст диссертации обсуждался на заседании сотрудников Отдела источниковедения и Научно-исторического архива Санкт-Петербургского Института истории РАН.

Структура диссертации обусловлена логикой проводимого автором анализа и состоит из Введения, шести глав (включающих в себя 15 параграфов), Заключения, Списка источников и литературы.

Основное содержание работы

Во Введении обосновывается актуальность темы; определяются объект, предмет, хронологические и территориальные рамки исследования, методологические подходы; формулируются цель и задачи диссертации; характеризуются историография по проблеме и источниковая база.

В первой главе – Правовое положение протестантов в России XVI–XVIII вв. – подробно рассматриваются вопросы обеспечения протестантов правовыми свободами со времен зарождения первых в России общин до конца XVIII столетия. На основании анализа более сотни законов императоров, Сената и Синода автором сделан вывод, что система законов Петра I о свободе проведения неправославными богослужений и строительстве кирок, о возможности заключения протестантами и католиками браков с православными без перемены собственной веры явились прочной правовой основой развития протестантских общин на территории страны. Юридические свободы для иноверцев оказались значимым фактором в истории России – с первой четверти XVIII в. статус иностранцев в обществе ключевым образом изменился и теперь они могли активно влиять на общественную жизнь российского государства.

Вторая глава – Конфессиональный состав протестантских общин в Санкт-Петербурге в XVIII в. – посвящена исследованию аспектов возникновения и становления всех городских приходов с выявлением примерной численности общин.

Протестантская диаспора города в XVIII столетии представляла собой сложное многонациональное и многоконфессиональное образование. Процессы становления общин носили стихийный характер, но укладывались в рамки четкой внутренней логики хода синхронного развития всей совокупности различных приходов.

В течение XVIII в. в Петербурге сложились 12 самодостаточных протестантских общин (три немецкие лютеранские, шведская лютеранская, финская лютеранская, две разнонациональные в кадетских корпусах, голландская реформатская, сводная немецкая реформат­ская и французская реформатская, англиканская и немецкая «евангелических братьев»). Совокупное число только взрослых членов общин в конце столетия превышало 6000 человек (подсчеты производились автором на основании данных приходских книг о регистрации обрядов крещений, венчаний и погребений). Каждая из общин прошла долгий эволюционный путь собственного развития от стадии отсутствия принципов организации деятельности стихийно собиравшейся группы единоверцев до этапа прочного оформления своих ­управленческих структур со строительством приходской кирки. Численность состава общин различалась – в городе параллельно сосуществовали и крупнейшие приходы, в которых насчитывались сотни и даже тысячи человек, и небольшие общины в несколько десятков человек.

В ходе становления общин отсутствовала какая-либо форма зависимости фактора времени возведения ими каменных храмов от их численности или продолжительности истории их бытования. Социальный статус прихожан определял степень авторитетности общин и динамику тенденций их развития. Главным условием стабильного существования приходов являлось, таким образом, наличие системы их финансовой состоятельности, формировавшейся до окончания строител­ьства кирок, в основном за счет добровольных пожертвований тех же прихожан и протестантов из городов России и стран Западной Европы. Впоследствии казна общин стала пополняться и благодаря источникам экономической деятельности, что в конечном итоге дало возможность развивать другие элементы инфраструктуры приходов. Большинство общин в конце столетия уже не испытывало дефицита мест для прихожан в кирках во время проведения богослужений, остальные же искали пути разрешения задач возведения нового храма или реконструкции прежней постройки.

В первой четверти XVIII в. шли процессы становления общин, характеризующиеся высокой степенью конфессиональной взаимопомощи,– одни и те же пасторы часто выполняли ритуалы и читали проповеди у лютеран и реформатов разных наций, кирка во дворе вице-адмирала К. Крюйса попеременно использовалась представителями различных общин. По мере укрепления системы финансовой обеспеченности общин усилилось влияние прежде незначительного фактора стремления их церковных советов строить отдельную кирку и образовывать этнический приход, в результате чего за несколько десятилетий раскололись все имевшиеся разнонациональные объединения (исключением стали приходы кадетских корпусов, ключевым принципом деятельности которых было подчинение регламенту внутреннего распорядка жизни училищ). Даже после разделения общин их руководители часто не теряли связей между собой, в крайних случаях выручая друг друга денежными займами или предоставлением залов своей кирки для проведения богослужений соседями.

В третьей главе – Внутриобщинная деятельность протестантов в Петербурге в XVIII в. – исследуются вопросы конфессиональной и экономической жизни приходов.

Городские общины лютеран и реформатов способами управления на практике не отличались от протестантских общин Западной Европы. Безусловной ­особенностью стиля их развития, однако, была непродолжительная задержка формирования двух институтов власти в приходах – церковных собраний и советов общин. Специфика хода начальной истории протестантских организаций в городе была связана с факторами стихийности ситуации их формирования и серьезного опекунства над ними патрона К. Крюйса, имевшего высокий статус в обществе и личное благорасположение царя. Вице-адмирал заботился о приглашении пасторов в общины, обеспечивая возможность регулярного проведения богослужений и олицетворяя собой законодательную власть в собственном приходе, – необходимости в деятельности церковных собраний и советов в течение нескольких лет, таким образом, не было вообще. В период увеличения численности прихода кирки во дворе К. Крюйса и формального разделения его на лютеранскую и реформатскую части стала образовываться и структура новых органов власти

Процессы прочного становления церковных собраний как формы управления общинами стали четко обозначаться к началу 1720-х гг. в связи с возникновением проблемы сбора «корабельных» денег в пользу прихода на Адмиралтейской стороне. Представители всех этноконфессиональных традиций города (за исключением финских и шведских лютеран) обсуждали с К. Крюйсом возможности пополнения бюджета совместной лютеранско-реформатской общины за счет взимания «кирочных» пошлин с экипажей иностранных судов, прибывавших в петербургский порт. Политика согласованных действий прихожан кирки во дворе К. Крюйса проводилась недолго – в период фазы окончательного оформления структур различных общин на их собраниях стали подниматься вопросы об автономизации приходов и по этническому, и по конфессиональному признакам, что в конечном итоге привело к расколам прежде существовавших межобщинных союзов.

Церковные собрания после обособления общин проводились уже регулярно, хотя в некоторых приходах и не каждый год. Выносимые на обсуждение вопросы в течение всего XVIII столетия могут быть сведены к категориям строительства новой кирки и определения суммы общих расходов и личных взносов; приглашения или утверждения в должности пастора; избрания нового патрона общины; избрания новых членов совета; принятия бюджета общины на текущий год; выработки положений устава общины; регламентации деятельности приходской школы; решения различных проблем текущей деятельности общины.

Все виды контроля за деятельностью общин между собраниями осуществляли церковные советы (иначе называемые конвентами) приходов – они составлялись на этапе само­идентификации общин из числа самых уважаемых ее членов, и в дальнейшем уже определяли все перспективы их развития. Структура советов общин образовывалась на первых собраниях новых приходов. Старейшим из всех советов города является конвент объединенной лютеранско-реформатской общины на Адмиралтейской стороне – его история начинается в 1710 г. В 1717 г. появился свой церковный совет у голландцев, а чуть позже, в 1723 г., – у немецких лютеран на Литейном дворе и примерно в это же время – в шведско-финской общине Я. Майделина (хотя эта община в «Финских шхерах» была образована в 1703 г., нет сведений, что до начала 1720-х гг. она имела конвент). В 1724 г. уже действовал и совет общины французско-немецких реформатов. Все учрежденные впоследствии приходы также в первые годы своего существования объявляли составы конвентов. Особняком в этом списке стоит община Св. Екатерины на Васильевском острове, заявившая о своей независимости от общины на Адмиралтейской стороне в 1728 г., собственный совет она смогла создать лишь к началу 1750-х гг.

Старшины и диаконы на практике несли основную финансово-хозяйственную должностную нагрузку в деятельности общин; статусные полномочия первых, однако, позволяли им давать диаконам поручения и контролировать ход их реализации. Подавляющее большинство тех и других являлись торговцами, остальные же принадлежали к сословиям ремесленников и, гораздо реже, – военных и чиновников различного ранга (от коллежских асессоров до государственных и надворных советников). В промежутке между собраниями старшины и диаконы занимались ежедневной рутинной работой, связанной с деятельностью общины, – следили за возведением кирок и отделкой их интерьеров, закупали необходимые строительные материалы, вызывали по обоюдному согласию с патроном пасторов в Россию, перевозили собранные в городах Европы суммы пожертвований для строительства кирок в Петербурге, вели интенсивный поиск учителей в школы и распоряжались деньгами общин.

Старшины и диаконы разрабатывали и основные принципы деятельности общины, находившие выражение в составлении приходского устава. Будучи, как правило, достаточно богатыми людьми, они помогали приходам своими денежными средствами. Старшины и диаконы общины проявляли заботу о пасторах, выделяя порой даже собственные средства на съем или покупку для них жилых домов; распоряжались об оставлении этих строений в долговременное пользование членам семей умерших служителей.

Система замещения вакантных должностей членов совета в каждой общине была индивидуальной и совершенст­вовалась в течение всего столетия. Срок службы старшин и диаконов к концу XVIII в. длился, как правило, два-три года (в шведском приходе Св. Екатерины, однако, всего год, а у голландцев – более трех лет), после чего старшина в любом случае слагал с себя полномочия, возвращаясь в круг рядовых членов общины, а диакон мог рассчитывать на избрание на должность старшины. Случаи непрерывного старшинства в течение долгих лет являлись исключением – И. Брауэр служил в голландской общине 24 года. Были примеры пребывания диаконами по шесть-семь лет. По истечении срока в несколько лет бывший член совета мог выставить свою кандидатуру перед собранием на прежнюю должность.

Общее число всех избиравшихся в конвенты старшин и диаконов в XVIII в. подсчитать невозможно, поскольку часть источников по деятельности лютеран и реформатов утеряна; по приблизительным подсчетам оно могло составлять значительно более 1000 человек.

Наиболее видными деятелями в составах петербургских советов являлись патроны общин, которые имели привилегии назначать час заседаний (в некоторых приходах они проводились по необходимости, в других – в определенные дни месяца), выполнять на них роль председателей и решать любое дело в свою пользу при паритете мнений в вопросах голосования. Каждый из патронов имел в кирке прихода особое место для участия в богослужениях. .Всего в XVIII столетии круг обязанностей патронов исполняли несколько десятков человек. Опекунами городских общин почти во всех случаях становились западноевропейцы дворянского происхождения, вступившие на службу россий­ским монархам и добившиеся постов высших государственных сановников или по крайней мере воинских чинов не ниже звания генерал-майора Возраст патронов превышал 40 лет, а срок их нахождения в этой ответственной должности исчислялся, подсчетам автора, в среднем пятью-восемью годами (особняком в сетке последнего показателя стоят параметры общины Св. Петра – средняя величина служения составляла 17 лет). Причиной сложения с себя полномочий мог быть долговременный отъезд из Петербурга; в этом случае, а также в случае смерти патрона община пребывала без покровителя до тех пор (иногда и до двух десятилетий), пока кто-либо из влиятельных прихожан не соглашался отправлять эти хлопотные, но почетные обязанности. Бывали примеры и совмещения должности патрона одновременно в разных общинах. В общинах Св. Михаила и 2-го кадетского училища по­кровителями были начальники корпусов, а у англикан патроном, по существу, выступала торговая фактория, выразителями воли которой являлись все послы английских монархов. У голландских реформатов, утвердивших опекун­скую должность в 1774 г. (упраздненную, кстати, уже в 1803 г.), двое из троих патронов – Я. И. де Сварт и барон Я. В. де Хоггэр – были резидентами Генеральных штатов в России. В финско-шведских лютеранских и немецко-французской реформат­ской общинах процесс складывания традиции патронатства был заторможен в течение всего столетия по причинам финансовой несостоятельности прихожан – роль покровителей здесь играли наиболее обеспеченные денежными средствами члены церковных советов.

Процессы оформления основных статусных элементов структур городских приходов шли параллельно с поступательным ходом их становления – фактор наличия патрона, имевшего возможность использовать свой авторитет для решения вопросов функционирования общины имел важнейшее значение в период начального развития протестантских организаций; этап же их укрупнения характеризовался уже процессами возрастающего влияния церковных собраний и церковных советов, вырабатывавших стратегические идеи дальнейшего развития приходов и осуществлявших непосредственный контроль за обеспечением их жизнедеятельности. По мере развития общин степень зависимости их от системы патронатства, возможно, уменьшалась, поскольку церковные советы сами становились опекунами своих общин и могли представлять интересы приходов перед надзирающими органами государства; тем не менее должность патрона оставалась востребованной почти во всех общинах в течение всего XVIII столетия.

Подавляющее большинство из 97 служивших в городе пасторов относилось к категории вынужденных переселенцев, искавших пасторское место вдали от родины, и различия их национальных и возрастных признаков не скрывают фактора их стремления обрести в Петербурге многочисленный и финансово обеспеченный приход. В отличие от своих коллег, занимавших пасторские должности в общинах Западной Европы, проповедники в Петербурге затрачивали неизмеримо больше сил на строительство собственных приходов, испытывая на себе все тяготы условий бытовой жизни в городе; источники, однако, почти не отмечают случаи скорого отъезда из Петербурга прибывавших в него протестантских богословов.

Пасторами были, как правило, уроженцы городов (в большинстве немецких), имевших богатейшие традиции в развитии протестантской идеологии – Геттингена, Бремена, Любека, Лейпцига, Гамбурга, Страсбурга, Лондона и пр. Два пастора (Г. Геннинг и С. Алопеус) родились непосредственно в Петербурге, а И. Гоффман – в Ораниенбауме.

Сословный состав семей их родителей был различным – отцы подавляющего большинства пасторов являлись ремесленниками или, реже, военными; отцы как минимум двенадцати проповедников (Л. Вагнера, И. Тёрне, Л. Трефурта, Н. Бютцова, С. Алопеуса, И. Крогиуса, Я. Гаргона, Я. Гарольда, М. Вольфа, И. Дюсинга, Х. Щиттениуса, Е. Индрениуса) сами были пасторами. Отцы Ф. Бюнинга и И. Северина служили администраторами в учебных заведениях, а Г. Толле – отец первого в истории города немецкого лютеранского пастора – имел профессорскую должность в Геттингенском университете и звание доктора теологических и педагогических наук. Для полноты и яркости палитры генеалогических соцветий в системе обстоятельств жизни пасторов города в детстве можно отметить, что отец А.Ф. Бюшинга был адвокатом; И.Х. Грота – полицейским и налоговым управляющим, а И. Лонсерта – бургомистром.

В Россию пасторы, за редким исключением, приезжали выпускниками теологических факультетов университетов (в том числе и самых авторитетных – Виттенбергского, Галльского, Геттингенского, Кембриджского и пр.) и колледжей в возрасте 20–30 лет. Служение в чужой для них стране они главным образом рассматривали как способ подвижнической деятельности в среде братьев по вере с мотивационной целью оправдания доверия Бога, «избравшего» каждого из них для деятельного труда на Земле. Важной причиной было и желание получить собственный приход, чтобы, заручившись со временем положительными рекомендациями от патрона и членов совета общины, вернуться на родину для продолжения карьеры проповедника (их прихожане, напротив, мечтали об удачной карьере именно в России). Миграционный характер политики смены пасторов был естественным образом предопределен отсутствием в России протестантских университетов. Некоторые проповедники приезжали в Петербург с женами (браки с которыми- были заключены на родине или, например, как в случае с Т. Консеттом, – в Москве) и порой с детьми. Как минимум 20 пасторов, т.е., пятая часть всего состава, в брак вступили уже в Петербурге. В семьях в среднем было по два-три ребенка; бывали и многодетные отцы вроде голландского пастора И. Рейтера, воспитывавшего шестерых сыновей и дочерей, некоторые же пасторы в браке детей не имели. Судя по всему, в течение всей жизни холостяками оставались Р. Дюнант, К. Майнтель и Р. Дюмонт; некоторые же пасторы вступали в брак два раза, а Т. Плешниг, С. Алопеус и С. Маевски – даже трижды.