Глава IV
Вечное путешествие вдали от Петербурга
Незаметно, вперемежку между занятиями в корпусе и танцами на балах и маскарадах пролетел год и наступила весна 1782 года. А вскоре закончились и выпускные экзамены, отзвенели праздничные фанфары, и Алексей Бобринский поручиком выпущен в гвардию. Из всех гвардейских полков был выбран Конный, и далеко не случайно. Мы не знаем, учитывалось ли при распределении мнение самого Алексея, но доподлинно известно, что именно Конный лейб-гвардии полк в июньские дни 1762 года возвел Екатерину на престол.
Итак, молодой офицер, только что зачисленный в полковой штат, стал готовиться в... путешествие. Именно здесь наша история делает неожиданный поворот, и уже поэтому на данном обстоятельстве следует остановиться особо.
Сохраняя и даже регулярно повышая в дальнейшем чины и звания Алексея, императрица тем не менее предпочла изолировать его и от армии, и от гвардии. Еще до поступления Алексея в Кадетский корпус она уже знала другой вариант, подходящий ей гораздо больше.
23 февраля 1782 года Алексей записывает в своем дневнике: «После обеда Бецкой сказал мне, чтобы я ехал за ним в моей карете, так как его карета одиночная. Так мы приехали в Эрмитаж. Государыня была уже там. Я имел счастье поцеловать у нее руку и приветствовать ее... Ее Величество села в кресла и стала говорить со мною о предстоящем мне путешествии по России и о том, что следует сначала узнать свой край, а уже потом смотреть чужие. Она милостиво сказала мне, что надеется, что я доволен распоряжениями, сделанными относительно меня. У меня выступили слезы, и я едва удержался, чтобы не расплакаться. Через несколько времени она встала и ушла. Я имел счастье в другой раз поцеловать ее руку».
Действительно, в те поры путешествовать было очень даже модно, но при этом все пути вели исключительно на Запад. В то время как план путешествия Алексея предполагал сначала поездку все же по России, а только потом — по Европе. Судя по одному этому, можно заключить, что путешествие предполагалось неординарное, для тех времен нетипичное. Для молодых людей, воспитанных иностранными гувернерами на европейский манер, плохо владевших, а то и просто не знавших родного языка, Россия представлялась отсталой и малоинтересной. И потому они вырывались из нее на Запад, полагая, что именно там — свет и воздух.
И вот перед нами чуть ли не единственный в своем роде случай из ХVIII века, когда молодой, высокообразованный человек уезжает в путешествие по России. Добро бы на месяц-другой, а то на целый год. И только после этого — трехлетнее и не менее пристальное знакомство с Европой. И для русского, и для европейского этапов поездки самым тщательным образом разрабатывался и ее маршрут. Подробно рассчитывались дни и даже часы переезда от одного пункта до другого, вплоть до дней пребывания в том или ином месте назначения. А чтобы не скучно было в пути, Алексею предложили по собственному усмотрению выбрать себе попутчиков, коими и стали три его однокашника: А.У. Болотников, Н.С. Свечин и Н.И. Борисов.
Похоже, путешествие Алексея было важнее его пребывания при государыне. Почему? Откуда вообще возникла сама идея такого путешествия? Не стандартного, не характерного для своего времени.
Обычно ее приписывали И.И. Бецкому, поскольку именно от него получил Алексей подробную инструкцию о целях и задачах многолетнего турне, которое предстояло ему совершить. На самом же деле Бецкой был только исполнителем. Авторство же принадлежало не ему и даже не Екатерине, а самому Дени Дидро. Во время своего пребывания в Петербурге осенью 1773 года французский философ, в очередной раз беседуя с императрицей, как-то затронул вопрос о подготовке к предстоящему царствованию великого князя Павла Петровича. Старик, уже давно почивавший на лаврах общеевропейского признания, посчитал себя вправе дать совет монархине, как это лучше сделать. Тогда-то он и высказал мысль о необходимости отправить Павла Петровича в путешествие. Но продумать его необходимо таким образом, чтобы оно включало в себя сначала ознакомление с собственной страной, а уж потом с Европой. При этом целью путешествия должно стать не развлечение, а практическое изучение им своего отечества и своего народа, и только после этого, настаивал Дидро, — основательное приобщение к великой европейской культуре и новейшим достижениям в области экономики и политики. Так определились главные пункты европейского маршрута великого князя. «Поездка в Англию даст понятие о политике; поездка в Голландию — о торговле; поездка во Францию — о науке, литературе, земледелии и хорошем вкусе; поездка в Италию — об изящном искусстве». Таким образом, резюмировал свои доводы французский философ, «проезжая по различным странам Европы, он в состоянии будет быстро схватить все то, что в нравах, обычаях, законах, науке и художествах их населения окажется приложимым к благу родного народа». В дальнейшем почерпнутые в поездке знания, убеждал Дидро, станут Великому князю хорошим подспорьем в осуществлении им, уже как императором, государственного управления.
Но прежде чем отправлять великого князя в путешествие, «я послал бы в разные части империи, — наставлял императрицу Дидро, — астронома, географа, врача, натуралиста, юриста и военного с приказанием основательно изучить страну каждому по своей части. Таким образом я приготовил бы для своего сына товарищей по путешествию, которые показали бы ему на месте то, что сами заметили». Но такое «громадное путешествие, — продолжал он, — может быть предпринято лишь после основательной литературной подготовки, после чтения всего, что написано и напечатано о целом государстве».
Тогда государыня, с трудом сдерживая непонятное для Дидро раздражение, поблагодарила его за столь дельные советы, но пускать их в ход не спешила, а положила под сукно, до лучших времен. Предложенная Дидро программа, направленная на основательное знакомство непосредственно на местах с политической, экономической жизнью страны, ее культурой, историей, обычаями и нравами народов, ее населяющих, подкрепленное затем глубокими знаниями аналогичных областей в жизнедеятельности европейских стран, предполагала тем самым так или иначе введение Великого князя в систему государственного управления вообще и прямое приобщение к тем его формам и принципам, которые осуществляла сама Екатерина II, в частности. Как известно, посвящать Павла в закоулки своей внешней и внутренней политики августейшая мать не собиралась, поскольку уже давно не рассматривала его как своего преемника.
Целых девять лет вынашивала Екатерина втайне от всех план путешествия. Но в поездку по маршруту, подсказанному Дидро, отправился не Павел, а Алексей. А поскольку бастард все же не Великий князь, то рассчитывать на компанию профессоров Алексей не мог. Поэтому вся наука в группе молодых путешественников была представлена всего лишь одним профессором Н.Озерецковским. Правда, в 1781 году Цесаревич с женой тоже путешествовали, но не по России, а только по Европе. И эта поездка не имела ничего общего с программой, предложенной Дидро.
Но ведь Алексей уже давно не предполагался на роль престолонаследника. Тем не менее программа его путешествия, в отличие от великокняжеского, целиком и полностью основывалась на рекомендациях Дидро. Таким образом, императрица ориентирует своего бастарда, как видим, на цели, весьма далекие от военной карьеры. Скорее наоборот, открывает перед Алексеем те самые, высокие сферы, куда доступ имеют лишь одни монархи. Но если ее «левому сыну» государева участь не грозит, то откуда эта государственная направленность всей его поездки? Поскольку мы имеем дело с политиком экстракласса, то за всем этим кажущимся несоответствием надо, следовательно, искать какую-то интригу, которую повела императрица. Интригу настолько тонкую, что никто из ее участников: ни Павел, ни Бецкой, ни даже сам Алексей, что особенно любопытно, так никогда о ней и не узнали. Екатерина провела всех!
Предваряя странствие младшего сына, она загодя создала комиссию, которую отправила, как рекомендовал Дидро, «в разные части империи» с последующим составлением подробнейшего отчета. Уже к январю 1782 года, то есть года выпуска Алексея из корпуса, вся эта научная работа была завершена и даже издан ее итоговый документ.
13 февраля, когда Бобринский в очередной раз обедал у Бецкого, присутствовавший за столом граф Миних спросил его, слыхал ли он «про путешествие профессоров нашей академии внутри России и читал ли... описания этих путешествий»? На что Алексей отвечал, что не только слышал про них, но имел у себя эти описания. Из этой дневниковой записи видно, что «путешествие профессоров» не только не составляло никакой тайны, а даже напротив, было предано гласности. И в этом ничего экстраординарного нет, поскольку в те поры в обществе любили читать описания родной страны, которые составлялись разного рода исследовательскими экспедициями, в том числе организованными Академией наук, которая и публиковала их отчеты. И потому ни у кого не должно возникнуть вопроса, как и почему сей труд, доступный всем, попал в руки юноши.
Как видим, уже с наступлением нового, 1782 года теоретическая подготовка Алексея к поездке шла вовсю. Но Екатерине почему-то надо было все обставить так, чтобы она носила не частный, а официальный характер — как награда юному кадету за хорошую успеваемость.
Согласно Уставу Сухопутного шляхетского кадетского корпуса, лучшие из его учеников при выпуске «награждались медалями, а наиболее достойные имели право путешествовать три года за границей» за счет корпуса. Дело оставалось за малым: Алексею надо было стать медалистом, что сразу снимет излишние вопросы и осложнения. А они уже начали возникать. Точнее, вся эта ситуация стала привлекать к себе внимание. Будучи на обеде у Бецкого в самом начале января, «г. Мятлев, — читаем мы в дневнике, — сделал мне честь говорить со мною о предстоящем нам выпуске и о путешествии, которое мы затем предпримем». Иными словами, уже известно не только о самом путешествии, но и о составе его участников, если Алексей говорит не «я», а «мы». При таких обстоятельствах без медали не обойтись! Сделать это было не так просто, поскольку особой тягой к знаниям он, как известно, не отличался. Тем не менее поставленная задача была решена старым как мир способом. В дневнике Бобринского 10 февраля 1782 года появляется запись: «Рибас сказал мне, что накануне у Бецкого говорено обо мне, что мне остается мало времени жить в корпусе, что я должен готовиться к выпуску, что уже сделаны соответствующие распоряжения». Полученные «распоряжения» сработали безотказно. В итоге аттестат Бобринского хоть и не дотягивал до уставной медали, но в целом, похоже, был не так уж и плох. И видимо, настолько, что вынуждены были даже ставить вопрос о дифференциации самого понятия «наградная медаль», которая в уставе не была расписана на «большую» и «малую». Наличия медали как таковой, независимо от размера, было достаточно, чтобы привести в действие соответствующую статью корпусного устава, предоставляющую медалисту право на путешествие. Используя это право, Екатерина могла успешно продвинуться в реализации своего замысла, не затронув при этом ничьих интересов, а главное, не посеяв ни у кого никаких сомнений, а тем более подозрений. Поскольку медаль была все же малая, то вводилась корректировка в финансирование. Поездка будет осуществлена, но не на деньги корпуса, а за свой счет. Именно это и было нужно Екатерине. Материально не подотчетные корпусу, путешественники формально были свободны и в выборе маршрута, и от санкции корпусного начальства на него. Да, эта золотая медаль, несмотря на свою малость, давала большие преимущества.
Товарищи Алексея, разумеется, согласились составить ему компанию. Тем более что это им ничего не стоило. «Поелику сие путешествие,— писал Бобринскому в инструкции Бецкой, — будет совершено на вашем иждивении, то доходы ваши коих вы ежегодно — 37 645 р. — то есть каждый месяц по 3000 р., а в последний 12-той 4645 р. получать будете, доверяются вашему собственному произволу и распоряжению»*. Бесплатно товарищам Алексея предоставлялась возможность не только проехаться по России, но и познакомиться чуть ли не со всей Европой.
Поразительна организационная сторона вопроса. Губернаторам Москвы, Новгорода, Твери, Калуги, Пскова, Ярославля, Рязани, Орла, Могилева, Полоцка, Владимира, Нижнего Новгорода, Воронежа, Тамбова, Харькова, Пензы, Симбирска, Саратова, Малороссии, Чернигова, Новгорода-Северского, Тобольска, Астрахани, Новороссийской губернии, Азова, Риги, Ряжска и других городов, через которые пройдет маршрут путешественников, были отправлены соответствующие уведомления:
«Имея высочайшее Ея Императорского Величества повеление касательно до путешествия в российских землях четырех господ, выпущенных из Кадетского Шляхетного Сухопутного корпуса, лейб-гвардии поручиков Алексея Григорьевича Бобринского, Алексея Ульяновича Болотникова, Николая Сергеевича Свечина, Николая Ивановича Борисова и отправленного с ними господина полковника Алексея Михайловича Бушуева во время проезда по губернии, вами управляемой, препоручаем их вашего сиятельства или превосходительства (в зависимости от титула. — М.П.) вспомоществованию, надеяся, что не изволите оставить, по желаниям их согласному с советами г-на Бушуева, преподать им легчайших способов во всем том, что как к удовольствию их любопытства приобретающего им полезнейшего о своей земле познания, так и всего, что к достижению полагаемых в сем путешествии предметов нужно, от вашего наставления или какова другова пособия, и в сей надежде о вашей к ним благосклонности пребуду на всегда с почтением. Иван Бецкой».
Аналогичные письма ушли и к нашим послам в Варшаве, Париже, Мадриде, Лиссабоне, Неаполе, Дрездене, Гааге, Лондоне, Берлине, Копенгагене, Стокгольме, Гамбурге, Гданьске, Венеции и т.д. И это далеко не полный перечень городов как в России, так и в Европе, которые должен посетить Бобринский со товарищи.
Поскольку главы губернской администрации — а среди них такие видные деятели екатерининского царствования, как З.Чернышев, Т.Тутолмин, Н.Репнин, А.Мельгунов, П.Пассек, Р.Воронцов, П.Коновницын, П.Румянцев-Задунайский, А.Милорадович и др., многие из которых сочетали свою должность с исполнением других обязанностей при дворе и зачастую проживали не у себя в губернии, а в Петербурге, — то для них фамилия «Бобринский» означала не пустой звук. Точно так же, как и для наших дипломатов: кн. Барятинского, гр. Несельрота, гр. Разумовского, кн. Белосельского, кн. Голицына, кн. Долгорукова, Остен-Сакена, гр. Мусина-Пушкина и др., не совсем, надо полагать, оторванных от столичной жизни.
Как видим, в организации путешествия поручиков оказались задействованы чиновники самого высокого ранга, которые должны были к тому же под личную ответственность обеспечить не только проезд, пребывание, включая квартиру, и даже досуг, но и охрану путешественников. Во всяком случае, за жизнь одного из них они отвечали головой. И в этом из них никто не сомневался.
Европейский маршрут, составленный не менее тщательно, чем российский, был рассчитан на три года. По плану, первым пунктом назначения была Италия, которую путешественники должны были в течение почти двух месяцев проехать всю с севера на юг и обратно: из Рима через Флоренцию, Ливорно, Лукку на Парму, затем Милан, Генуя и Турин. Далее на месяц в Швейцарию, в Женеву, а уж оттуда 20июля через Страсбург в Брюссель и Голландию. 8 октября предполагалось ехать через Ганновер в Англию, на знакомство с которой выделялось целых полгода. А на Францию — еще больше. За первые пять месяцев, начиная с 1 мая 1785 года, надо было объехать Брест, Бордо, Лангедок, Прованс, Ниццу и Лион. 30 сентября возвратиться в Париж и посвятить только знакомству с его достопримечательностями еще целых пять месяцев. А за оставшиеся до конца путешествия полгода успеть прибыть в марте 1786 года в Германию, посетив там Франкфурт, Дрезден, Берлин, Брауншвейг, Ганновер, Гамбург. Потом свернуть в Голландию, а оттуда через Копенгаген держать путь в Швецию, на Стокгольм. А уже оттуда 31 августа 1786 года возвратиться в Петербург.
Чтобы научно-познавательная деятельность потаенного сына императрицы, особенно во время его пребывания за границей, также не вызывала никаких вопросов, Екатерина пишет «Правила для дворян, отправленных в чужие края для обучения», где предписывается не только изучать иностранные языки, вплоть до латыни, но и «всем обучаться моральной философии, истории, а наипаче право естественного и всенародное и несколько и римской империи прав». А кроме того, «всем вообще ходить на публичные диспуты и другие ученые университетские собрания», что впоследствии и делал Алексей, выполняя высочайшее предписание, обязательное для всех «дворян, отправленных в чужие края для обучения».
Данный документ, сохранившийся в архиве, в личном фонде Екатерины II, не датирован, но, скорее всего, предусмотрительная императрица могла издать «Правила» не к началу путешествия, что было бы слишком нарочито, а заранее, чтобы ни у кого не возникало никаких ассоциаций.
На первый взгляд поездка Алексея носила ознакомительный характер, но уж слишком много места в ее программе занимало получение непосредственных сведений «о новом Учреждении наместничества, о естественных произведениях земли, о хлебопашестве, о торговле; о нравах и обычаях жителей; о их приволиях и недостатках».
Иными словами, Алексей, судя по инструкции Бецкого, должен был ознакомиться с тем, как осуществляется вновь учрежденная вертикаль власти, поскольку наместники есть представители императрицы на местах. В задачу путешественников входило также поближе узнать географию страны, в частности, ее недра и их разработку, то есть уровень и специфику промышленного развития регионов, существующие формы и системы хозяйствования, обусловленные, в свою очередь, особенностями данных климатических зон. Так, наряду с политической задачей: как реализуется власть на местах, встает и другая, не менее существенная: выявить общую картину экономического развития различных регионов. И здесь же— историю и культуру народов, их населяющих. Программа, прямо скажем, серьезная. И это только по России.
Зарубежное турне предполагало в связи с этим еще более широкий круг вопросов. «Всякое путешествие в чужия края, — наставлял Бобринского в своей инструкции Бецкой, — должно иметь себе предметом просвещение, приобретаемое познанием света, то есть людей, разностью климатов и правлений, до бесконечности отличаемых; их нравов, обычаев; великолепных остатков их минувшей славы, и чем ныне они славятся; их образа правительства и следствий онаго причинствующего возвышения, упадки, благоденствие и удручения народов; их успехов в науках и художествах, их полезных заведений, установлений воспиталищ и обращения в беседах; и словом всево, что достойно похвалы и подражания, и даже и того, что подвержено осуждению для избежания оного...» В связи с этим Бецкой призывал Алексея «не пропустить ничего заслуживающего уважения из сей пространной живой книги», и «почерпнуть все нужные сведения к большему образованию вашего сердца и разума; дабы со временем, — словно на что-то намекая, продолжал он, — принесть существительные услуги своему отечеству».
Не путешествие, а просто целая научная экспедиция! Недаром к группе отъезжающих был приставлен даже университетский профессор Н.Озерецковский, которого Алексей знал как «честного и образованного человека, безо всяких притязаний». Таким он и отрекомендовал его Бецкому. «Такой человек и нужен», — заметил Иван Иванович.
Профессорское звание определило и обязанности Озерецковского: не только сбор и обработка полученных сведений, но и регулярно отправляемый в Петербург обстоятельный отчет.
Судя по дневниковым записям, январь и февраль 1782 года были особенно напряженными в связи с подготовкой и к экзаменам, и к отъезду. И мать начала даже беспокоиться за здоровье Алексея. «Ее Величество, — запишет он после очередного визита в Эрмитаж, — раза два-три спрашивала меня, как я себя чувствую, и сообщила, что, по словам Рожерсона, я полнокровен и надо мне пустить кровь». Больше в дневнике никаких упоминаний о посещении Зимнего дворца нет.
Маловероятно, чтобы эта встреча была последней перед долгой разлукой. Ведь когда-то должна же она была передать сыну символический знак его владения тульским имением. Еще в 1775 году, будучи на Москве, императрица заехала на обратном пути в Тулу, а оттуда тайком выбралась в Богородицк, где навсегда осталась памятка о ее пребывании. Станция, на которой она остановилась, с тех пор называется Жданка. Говорят, именно так выразилась императрица, раздраженная долгим ожиданием лошадей.
Приехала же сюда Екатерина, чтобы проверить, как идет начавшееся строительство дворца. Тогда же, разговаривая со своим управляющим А.Болотовым, она достала печать, преломила ее и вручила ему одну половину, сказав при этом, что кто предъявит вторую половину, тот и будет настоящим владельцем имения. Мы не знаем, когда Алексей получил эту вторую половину печати — в год своего выпуска или раньше, так как в дневнике об этом ни слова. Не сохранилось никаких документов, проливающих хоть какой-то свет на этот счет. Но известно, что перед самым отъездом он передал ее на хранение своему учителю Лёхнеру, которому очень доверял.
Вполне возможно, что Екатерина не полностью посвятила Алексея в его тульские дела. Учитывая, что все это произойдет еще не скоро, она могла окружить открывающуюся перед ним перспективу чрезмерной секретностью. И потому залогом осуществления замысла может и должно стать молчание их обоих. А если учесть, что Алексей был такой же скрытный, как и она сама, то выполнить эту задачу ему было очень легко. Потому целый ряд интересующих нас фактов так и остался «за кадром», включая и сцену прощания. Ничего не пишет Бобринский и о том, что в это же самое время некий художник, имя которого не дошло до нас, пишет его портрет в маскарадном костюме: в черном домино, треуголке и с маской в руке. И этот портрет, как и предыдущие два, из мастерской художника сразу же перекочевал в личные покои императрицы. Таким она и запомнит сына — двадцатилетним юношей, очень похожим на нее. Никакими другими его изображениями эта портретная галерея уже пополняться не будет. Расстаться предстояло надолго.
Но тут возникает совершенно неожиданный поворот сюжета. Мать откажет и себе, и Алексею в переписке. Можно понять этот запрет по соображениям секретности на его письма к ней, как тогда говорили, «в собственные руки». Но ведь оставалось семейство Де Рибасов. И Анастасия Ивановна, как любимая камеристка государыни, могла бы, наверное, обеспечить бесперебойную и тайную доставку почты, если уж так боялась Екатерина официальных каналов. Но нет! Она перекрыла их все. Странная складывается картина.
Приблизить сына к себе в течение всего восьмилетнего срока его пребывания в корпусе; ввести через Бецкого в великосветское общество, в котором тайна рождения ее незаконнорожденного сына стала уже секретом полишинеля; пойти на прецедент отступления от корпусного устава ради столь необходимой медали; поставить по струнке своих губернаторов, послов и даже священнослужителей в связи с предстоящим путешествием Алексея; создать при Воспитательном доме совершенно новое учреждение — вариант банка — только ради того, чтобы завести там для Алексея лицевой счет, который начал расти как на дрожжах; наконец, купить для него огромное имение и потом всю жизнь приращивать его новыми деревнями, селами и даже целыми волостями— и все это ради того, чтобы потом на целые годы отгородиться от него стеной молчания?
В этой кажущейся непоследовательности есть, видимо, какая-то своя логика, продиктованная продуманной стратегией действия. Если мы правы в своей догадке относительно грандиозного проекта Екатерины, то Алексей, как его эпицентр, становится, особенно теперь, после выхода из корпуса, политической фигурой. И не только для матери. И потому если она хочет сохранить инициативу в своих руках, то должна, по логике, действительно свести на нет свои отношения с младшим сыном и сделать все, чтобы имя его исчезло не только из официальных источников, но даже из приватных великосветских бесед. Чтобы не было не только подозрения, но даже намека на то, что между матерью и ее бастардом сохраняются хоть какие-то отношения. Ей надо было напрочь вывести Алексея из поля зрения Павла и всех партий при дворе, чтобы здесь, в столице, о нем забыли или по крайней мере потеряли из виду. Столь решительные действия оправдываются только очень серьезными намерениями.
Алексей не был посвящен в таинственные недра материнского замысла. Не успев осознать искусственность своего сиротства, он, только что обретший мать, сразу же теряет ее. И остается ему вечный его спутник — одиночество.
Князь Орлов уже давно уехал с женой за границу и, можно сказать, забыл о сыне. Да и живя здесь, в Петербурге, он не играл существенной роли в его жизни и судьбе. Все хлопоты и заботы об Алексее взяла на себя мать, выстраивавшая свои отношения с ним мягко и деликатно, но прочно привязывая его к себе своей доброжелательностью и теплотой. И вот теперь он не сможет больше делиться с ней, как прежде, своими раздумьями, вопросами, новыми впечатлениями, наконец, трудностями, которых впереди будет, наверное, немало, равно как не будет и ее советов, помощи и поддержки своим сочувствием, своим участием в его радостях и треволнениях. Может быть, еще и поэтому, а не только в целях конспирации, морально подавленный Алексей и не пишет ничего об этом в дневнике.
Разумеется, мать понимала его состояние, и потому, чтобы чувство одиночества не захлестнуло его совсем, ему тогда и предложили самому выбрать себе компанию. А поскольку все они люди молодые и, конечно, будут нуждаться в разумном наставничестве человека с большим жизненным опытом, то к ним и приставили полковника А.М. Бушуева, «коего испытанность, осторожность, честность и просвещение, — объяснял Бецкой в инструкции Бобринскому, — заслуживают всю вашу к нему послушную доверенность и которую он, конечно, приобретет своим благонравным с вами обращением, зная то, что кроткие советы от друга всегда с приятностью в сердце остаются».
А в довершение всего выяснилось, что сноситься Алексей будет только с Бецким. Но даже через него он не сможет присылать матери от себя весточку. При этом Екатерина прекрасно знала, что Алексей не очень-то жалует Ивана Ивановича, считая, что тот постоянно придирается к нему, следит за каждым его шагом, словом, шпионит за ним. Она всегда с улыбкой выслушивала эти нарекания и, убеждая в их несправедливости, пыталась всякий раз разуверить Алексея. Именно поэтому должна была понимать: особой откровенности в его письмах к Бецкому не жди. И дабы наладить отношения между будущими корреспондентами, разбить стену недоверия между ними, она заранее, еще в феврале, специально свела их в Эрмитаже в примиренческом разговоре. «Бецкой говорил о своей искренней дружбе ко мне, на которую я никогда не считал его способным, — читаем мы в дневнике запись об этом разговоре. — Я ему бесконечно обязан за то».
Тем не менее доверительных отношений с Бецким все же не сложилось. Алексей станет писать ему редко, раз в два-три месяца, при этом его письма будут необычайно кратки и сдержанны. Понять из них что-либо будет крайне затруднительно, прежде всего ей. Поэтому вся надежда у нее будет на А.М. Бушуева. Тот будет писать Бецкому регулярно, через каждые десять–двенадцать дней, а то и чаще, как ему и вменено в обязанности. Причем подробно о всех фактах, событиях и происшествиях в дорожной жизни подопечных, особо отмечая свои наблюдения за Бобринским. Что же касается корреспонденции Алексея, то о характере ее можно судить хотя бы по его ответному письму Бецкому, написанному уже из Вены. Он начинает свое послание просто, без обиняков: «Пишу только потому, что во время представления австрийскому императору тот спрашивал у меня о здоровье вашего высокопревосходительства и говоря, что всегда особливо вас помнит и почитает как такого человека, который оказал много пользы своему отечеству, и потому приказал уверить вас о его к вам почтении». И все. А о себе, о своем здоровье, о встрече с императором и вообще о своей жизни, впечатлениях — ничего. В отличие от Алексея, Бецкой будет писать ему гораздо чаще. В них не будет скучных нравоучений, но очень искренние наставления, дабы уберечь молодого человека от разного рода соблазнов. При этом достаточно деликатно, не задевая самолюбия, попеняет Алексею за его, так сказать, «неразговорчивость». «При сем желал бы, что б вы уведомляли меня подробнее о всех происшествиях... дабы я узнать мог как о том, какое они удовольствие вам приносят, так и о том, что вы в познании света к вашему сведению приобретаете». Алексей не знал, что и его письма, и письма Бушуева — все до единого тут же ложились на стол императрицы. Знай он об этом, может быть, был более в них откровенен. Но возможно, Екатерина просчитала и этот вариант и умышленно не сказала сыну, что именно она будет получателем всей корреспонденции, дабы придать переписке более естественный, правдоподобный характер. Лишь изредка в конце писем Бецкого неожиданно будут появляться маленькие приписочки в одну, редко в две фразы, разумеется, измененным почерком, вроде этой: «Ее Величество велела мне кланяться вам». Вероятно, Алексею не стоило большого труда догадаться, чья рука выводила эти слова, написанные по-французски. И тогда он, ленивый до писем, порой даже испытывавший стыд за свое многомесячное молчание, сразу же хватался за перо. Он реагировал на малейшее упоминание об императрице, а особенно в связи с ним. Узнав из очередного письма Бецкого о том, что накануне государыня «вспоминала о нем», в тот же день, вдохновленный этим известием, писал из Кизляра: «Приписание ваше о высочайшем благоволении Ея Императорского Величества принял я с наичувствительнейшею благодарностью, почитая отменным щастием, что удостоен Ея воспоминанием». Переполнявшие его чувства подсказали ему, достаточно скованному в словах, даже не просто превосходную, а наипревосходнейшую степень, которая, похоже, только одна и могла точно выразить его «щастие».
Начавшееся путешествие приносило немало радостей. Все было интересно, все было в новинку: новые земли, новые люди, новые впечатления. Правда, Алексей не в первый раз отправлялся в дальнюю дорогу, но то было в далеком детстве. Да и целью было не само путешествие, а конечный пункт самой поездки, будь то Швейцария или немецкий Лейпциг. Теперь же главная цель определялась самим проездом по широким просторам России, знакомство с ее городами и весями, облик которых столь необычен и своеобразен и так отличается от архитектурной вычурности и стилевой выдержанности Петербурга, не говоря уже о европейских городах. «Все не ездившие прежде путешественники ревностного преисполнены любопытства и не упускают без примечания ни одного предмета, им встречающегося. В дороге прилежно рассматривают они натуральные вещи, а в городах все свое внимание обращают на достопамятности и выгоды каждого места», — сообщал с дороги Н.Озерецковский. И хотя он здесь утверждает, что «всем нашим упражнениям ведем мы обстоятельную записку», тем не менее дневниковые записи Алексея мало чем отличаются от его писем Бецкому. Хроника событий хоть и представлена в них, но не столь уж обстоятельно, как об этом пишет Озерецковский. К сожалению, в дневнике мы не найдем всего того, чем всегда привлекают подобного рода документы, — впечатлений, оценок, размышлений. А учитывая особую направленность путешествия, его программный характер, естественно было бы ожидать живого участия, анализа всего увиденного, узнанного, открывшегося. Но нет, ничего подобного в дневнике мы не найдем. В качестве примера можно привести хотя бы запись от 21 июля 1782 года, сделанную уже в Нижнем Новгороде. «Приехали на Макарьевскую ярмарку... где бесчисленное множество всякого народа: французов, англичан, итальянцев, бухарцев, немцев, жидов, татар, чувашей, мордвы, черемисов, казанских татар, армян, сибиряков и т.д. Я потерял ключ».
Гораздо обстоятельнее в этом отношении, по обязанности своей, А.М. Бушуев, из донесений которого мы узнаем о посещении в Москве кремлевских соборов и монастырей, департаментов Сената, Грановитой, Казенной и Ружейной палат, а также дворцов: Екатерининского, Царицынского, Коломенского и Петровского. Были они и в Московском Воспитательном доме, университете, Петропавловской и Екатерининской больницах, Инвалидном и Рабочем домах. Посетили также Шелковую фабрику Милютина. Наконец, заглянули даже в Государственный архив, где особенное внимание привлек «кабинет И.Г. Демидова, заключающий в себе собрание редких раковин и птиц, насекомых и минералов». Заходили они и в Главную московскую аптеку. Ездили в Кусково, к графу Шереметеву, и даже в Воскресенский монастырь, или Новый Иерусалим. Будучи в Туле, приобрели «тамо нужные сведения о состоянии губернии и осмотрев оружейный завод».
В Ярославле и Костроме получили «сколько нужно было для приобретения сведений о состоянии живущих в оных губерниях жителей, о промыслах и торговле». По дороге в Екатеринбург путешественники «видели... многие медные и железные заводы... и золотопромывательные мраморные карьеры». А уж по прибытии в сам Екатеринбург приобрели «познание, какое только возможно было, о сокровищах здешнего края, о производстве работ и о состоянии жителей». На обратном пути к волжскому тракту получили «нужные сведения о новом устроении здешней губернии, о состоянии иноверцев, наполняющих оную, и о связи их по торговле с заграничными жителями».
Заинтересовали их и добыча илецкой соли: «...каким образом работа над оною производится, как велико количество оной добывают и какие способы можно было бы употребить к лутчему сохранению оной тамо на месте...» А проезжая по Волге, отметили «Симбирское наместничество— как самое плодороднейшее хлебом и примечания достойное в рассуждении торговли». Как видим, насыщенная программа не оставляет возможности для праздного времяпрепровождения. И Бушуев сообщает в Петербург: «...поведением его (А.Г. Бобринского. — М.П.) я несказанно доволен и смею похвалиться ево ко мне доверительностью и любовью». При этом полковник отмечает, что Бобринский «охотно трудится записывать свои примечания». С той лишь разницей, что не столь подробно, как это делал тот же Бушуев, не говоря уже о профессоре Озерецковском. Но при этом Алексей не забывает каждый раз отметить приезды к ним высокопоставленных лиц. «Прежде обеда был у нас г-н губернатор с визитом, с вице-губернатором, — запись, сделанная уже в Симбирске. — Званы были отобедать завтрашний день у губернатора».
К моменту приезда наших путешественников в тот или другой город все губернаторы, оставив столичную жизнь, были уже на местах. И первым делом присылали «городничего, спросить, не имеем ли в нем надобности». Окружив приезжих вниманием и заботой, не только губернатор, но и сам наместник затем лично наносил визит к безусым юнцам, поскольку, путешествуя «с целью принести пользу Отечеству, подобные люди заслуживают всяческого уважения», заявил при встрече с ними видный государственный деятель, сенатор и Владимирский наместник граф Р.И. Воронцов, посетивший наших героев в полном параде и даже в голубой, Андреевской, ленте. А московский градоначальник фельдмаршал граф З.Г. Чернышев и гражданский губернатор Москвы Н.П. Архаров выбивались из сил, чтобы «доставить... нам способ обозреть здесь все, что особливо примечательного достойно». При этом куда бы ни отправлялись путешественники для ознакомления с губернией, они «препровождаемы всегда были нарочно назначенным штаб-офицером».
После отъезда молодых людей далее по маршруту местное начальство спешило тут же уведомить И.И. Бецкого об «употреблении... возможных способов, дабы открыть им (путешественникам. — М.П.) все», что в веренных им территориях «могло сыскаться нужное и полезное к сведению, споспешествуя при том похвальному их любопытству», — отчитывался, например, действительный тайный советник, наместник Ярославский и Вологодский А.П. Мельгунов. Точно так же вели себя и священнослужители. Для них «Высочайшее повеление» значило ничуть не меньше, чем для военных или гражданских лиц, поскольку императрица была к тому же главой Церкви. Отсюда особое их внимание к Бобринскому и его спутникам. И когда молодым людям захотелось посмотреть, например, Ипатьевский монастырь, то сопровождал их здесь не кто-нибудь, а сам архиерей. А в Астрахани в благодарность за внимание и прием Алексей даже «подарил архиерею свой телескоп», о чем не преминул записать в своем дневнике, в котором светская хроника чередуется с информацией о том, кому принадлежит Билимбаевский завод; сколько пудов чугуна плавят из 100 пудов руды; какова зарплата рабочих; когда Никита Демидов основал свой «железный завод» и на каком расстоянии от Екатеринбурга; в каком году основан и сам город и по чьему указу.
Вообще в ходе этой поездки в Алексее «неожиданно» пробудился интерес к проблемам «медицины и метеорологии, геодезии и минералогии, ювелирного дела, химии и ботаники, финансов и управления государством, военного дела». Все это так не вяжется с образом самого Алексея, который особого рвения к наукам никогда не проявлял. И вновь ловишь себя на мысли: а зачем, собственно, 20-летнему поручику такая, можно сказать, энциклопедическая широта знаний? Когда и зачем они могут понадобиться ему, да еще в таком объеме? Не на государственном же поприще? Или все же именно к нему готовила своего бастарда Екатерина, обеспечивая его путешествие, как видим, на высочайшем уровне? Вопросы, которые так и остаются пока без ответа.
Между тем знакомство с Отечеством продолжается, и в дневнике появляются новые записи о посещенных городах и весях. И вдруг как искра промелькнула запись: «Мне сказывали, что экипажи князя Орлова проследовали в Царицын, что сам он в Москве и только в августе месяце отправляется на царицынские воды».
Запись сделана 22 июля, еще в Нижнем. До августа — рукой подать. Наверное, вселилась тайная надежда, что пути их, может, пересекутся, и он встретится с князем, с которым не виделся уже два года, когда тот уехал с женой за границу. Еще в корпусе Алексей узнал о смерти в 1781 году его любимой жены. И вот теперь князь возвращается в Россию. А если едет на воды, уж не болен ли он? Да и Астрахань также значилась в их маршруте. Но только путь к ней лежал не прямо вниз по Волге, а через Уфу, Пермь, Екатеринбург, Тобольск и только потом опять волжские города: Саратов, Симбирск и, наконец, Астрахань, куда они прибудут только в декабре.
Не проходит мимо Алексея и информация из петербургских газет «об учреждении нового ордена Св. Владимира для служащих в статской и гражданской службе. Сей орден надела государыня 23-го числа сентября». И кажется, что эта короткая информация об «экипажах князя Орлова», и занесенная в дневник точная дата, когда государыня надела впервые вновь учрежденный ею орден, и упоминание императрицы о нем,— все это Алексею гораздо важнее и интереснее, чем сведения о «Билимбаевском железном заводе, принадлежащем гр. А.С. Строганову, при р.Билимбаевке, которая впадает в Чусовую».
К слову сказать, с Г.Г. Орловым Алексею встретиться так и не пришлось. В мае будущего, 1783 года, когда позади уже были и Урал, и Волга, и Северный Кавказ, и почти вся Новороссия, которая только-только начала хозяйственно осваиваться, Алексей, «переправляясь через Днепр-реку близ Карнауха, — читаем мы в его дневнике, — узнал, что князь скончался». И тут же сразу, без всякого перехода записывает: «От сего местечка до Херсона около 300 верст». Словно прикрываясь от сильного и неожиданного удара, рука машинально выводит эту географическую справку, почему-то засвербившую в голове. Впервые смерть подошла так близко к Алексею, и он, замкнутый, переживает ее в себе, не делясь ни с кем, даже с дневником. Но может быть, потрясенное сознание было просто не в состоянии сразу переварить эту страшную весть. И через несколько дней, как бы начав осознавать, что же произошло, он повторно запишет: «На пути в Херсон я узнал, что князь Орлов умер, но не знал никаких подробностей».
Не Бог весть каким отцом был князь Орлов, но и такой он все же был ему дорог. Из дневника мы узнаем, как Алексей страдал, получив известие из Москвы о насмешках над поведением вернувшегося из-за границы осенью 1782 года уже душевнобольного князя, вдруг вздумавшего свататься к совсем молоденькой девушке, которую и увидел-то в первый раз. И вот его нет. Это была первая в жизни Алексея утрата. И с этим нельзя было не считаться. Ведь у него теперь из всех близких осталась только одна мать. Но она не написала ему ни строчки, хотя лучше других знала, как тяжело ему сейчас.
Подобное в свое время и ей довелось пережить, когда, уже будучи великой княгиней, получила в 1747 году известие о смерти отца — принца Христиана-Августа Анхальт-Цербстского. Мать Екатерины к тому времени уже давно выслали из России, подозревая в шпионаже в пользу Пруссии. Разделить свое горе тогда ей тоже было не с кем. Хорошо еще, что «дали досыта выплакаться», и то только «в течение недели». Елизавета Петровна сочла срок вполне достаточным для оплакивания человека, который «не был королем». Но у Екатерины уже тогда хватило твердости парировать бестактное заявление императрицы: «Это правда, что он не король, но ведь он мой отец». Поэтому ей, как никому, было понятно, что сейчас творится в душе сына. И утешить его некому. Но все же удержала себя, не стала рисковать. Да и саму Екатерину «смерть Орлова свалила... в постель». Целых три дня пролежала она в обмороке и в бреду.
Несмотря на то что партия Орловых уже давно потеряла вес при дворе, тем не менее императрица все же не могла пройти равнодушно мимо постигшей их трагедии. Едва придя в себя, села писать им письмо: «Вместе с вами оплакиваю его; чувствую в полной мере цену потери и никогда не позабуду его благодеяний». Правда, официальное выражение соболезнования и личное переживание не помешали ей в том же 1783 году отправить А.Г. Орлова-Чесменского в отставку с поста председателя Военной коллегии, назначив главой ведомства Светлейшего князя Г.А. Потемкина. После этого уже нельзя было отказать в ее просьбе выкупить у клана Орловых Охотничий замок в Гатчине, Мраморный дворец, построенные ею для своего любимого «Гри-Гри», и дом на Мойке, выкупленный для него же у купца Штегельмана. В сложившейся ситуации просьба императрицы все равно что приказ.
Между тем, приобретя, в частности, штегельмановский дом, Екатерина вложила в его капитальный ремонт еще 100 000 рублей и, записав в особую дворцовую собственность, оставила до поры до времени ждать своего будущего хозяина — А.Г. Бобринского, которому впоследствии и собиралась его передать.
Так постепенно начало умножаться и недвижимое имущество Алексея Григорьевича. Прибавьте сюда еще дом в Богородицке с великолепным парком, разбитым по проекту управляющего имением А.Т. Болотова, ставшего первым в России профессиональным агрономом, а также дворец в Бобриках, закончить который она, правда, так и не успела.
Впоследствии младший сын Алексея Григорьевича — Василий, которому в наследство и достались Бобрики, будучи декабристом, решил объявить «войну дворцам» и разрушил, хоть и незавершенное, строение Ивана Старова.
Но вернемся к нашим путешественникам. Молчание матери, в поддержке которой Алексей тогда, после смерти князя, особенно нуждался, задело его и без того раненую душу. С тех пор его словно подменили. И вот в донесении Бушуева от 31 июля 1783 года уже из Варшавы мы читаем: «Он долго под притворною своею тихостью скрывал тяжелый нрав свой, но по множеству случаев не мог открыть себя. Нет случая, где бы не оказал он самолюбия неумеренного, нет разговора между сотоварищей своих, где бы не желал он взять над ними поверхности, и случилось сколько раз с оказанием суровости... Что же принадлежит до моих советов, то на все есть всегда какая-нибудь неосновательная оговорка или досада, которая дни два или три его не оставляет. К тому же заметил я, что он закосневает и в злобе. Он столь надменен и столь щекотлив, что каким бы ласковым и дружеским образом что ни сказано в пользу его было, то все приемлет он с оскорблением и хотя исполнит все, но досады при том сокрыть не может. Он уверен в себе так, что он уже в таких летах, где не нужны ему советы, и что он сам собою уже управлять может. Сверх сего приводит меня в несказанное затруднение и побуждает как наинежнее с ним обходиться, частые жалобы ево на несчастье, что он не может быть не под глазами, и что всегда поведение ево отчету подвержено».
Пробудившийся в Алексее еще в корпусе дух независимости, усиленный теперь обидой на мать, начал разрушать его дружеские отношения со своими товарищами. «Они же, будучи ему обязаны и чувствуя цену ево одолжения, считая, может быть, много на нево и вперед, столь нежны в расположении своем к нему, что всегда ему уступают, — сообщает Бушуев, — и каждый случай удаляют, где только хотя мало мог бы он оскорблен быть». Став нетерпимым, «Алексей Григорьевич так живы, так стремительны, что побраниться и подраться ни во что считают...».
Вдобавок ко всему начались финансовые проблемы, которые все списали на скупость Алексея, так как поездка проходила за его счет. «Самый умеренный расход имеем мы, никакой приход не имеет места, — жаловался Бецкому Бушуев. — Но чего им (спутникам. — М.П.) стоит, чтоб выпросить сколько-нибудь». Даже профессору Озерецковскому, на котором лежала главная задача: обеспечить учебно-познавательный процесс, и тому Алексей отказал в деньгах со словами, «что он никогда ему вспоможение делать от себя не обещался». Но возможно, отказ этот был вызван не столько скупостью Алексея, сколько «неудовольствием», которое «по какому-то случаю причинил ему еще перед отъездом из Петербурга» профессор. Остро реагируя на каждое слово, Алексей окончательно рассорился с ним и даже во время своей болезни «не только принять что-нибудь, но и слушать его не хотел». В итоге профессор, сославшись на свое пошатнувшееся здоровье, вынужден был отказаться ехать со всеми за границу и вскоре возвратился в Петербург.
Никто из спутников Алексея не знал и даже не догадывался, почему вдруг в нем произошла такая резкая перемена, а он, неся свою боль в себе, никому не мог открыться. Отсюда это желание побыть одному. А его товарищи, видя, что с ним происходит что-то неладное, напротив, стремились развлечь его совместными прогулками, что каждый раз вызывало у него только раздражение. По той же причине появились в нем «беспечность и нерадение видеть или узнать что ни есть полезное... Его ничто не трогает, ничто не занимает, и часто с трудом уговорить ево могу с нами вместе поехать. При том имеет он великую ленность написать что-нибудь и для того оставил и журнал свой, который начал было вести, — докладывал Бушуев Бецкому, — и ваше превосходительство поверить не изволите, с каким трудом уговорить ево возможно написать письмо к вам: надобно времени сутки трое всегда. Не любит он и большого собрания, признавшись мне, что они крайне его отягощают, а особливо учтивость и внимание, которые больше ему, нежели другим, оказываются». Вместе с тем, чтобы немного отвлечься от тягостных мыслей, Алексей много читает, и в связи с этим Бушуев в письме Бецкому доносит: «...ничего не упущу, чем бы поддержать его охоту к чтению».
«Нерадение и беспечность» подавляли не только интерес ко всему окружающему, но и к собственному внешнему виду. Появились неряшливость, «неопрятность». Состояние депрессии затянулось, и надолго. Не развеялись печальные мысли даже тогда, когда Алексей оказался уже в Польше, с которой началось его зарубежное турне.
Излишне говорить, что в соответствии с «Высочайшим повелением» в Европе все повторилось один к одному. Теперь уже русские послы лично устраивали им аудиенции не только у видных государственных деятелей, но и у самих королей и императоров. В частности, в Варшаве «мы представлены от г-на Посла, — писал Бушуев, — к королевской фамилии братьям и сестре Его Величества, которые так же весьма учтиво и обязательно с спутниками, а особливо с Алексеем Григорьевичем обращаются». Что же касается Станислава-Августа Понятовского, хорошо помнившего, кому он обязан своим королевским троном, то он Бобринскому «всегда больше показывал внимания». И когда тот приболел, то лично трижды навещал его, чем вызвал неудовольствие Екатерины, заявившей, что хватило бы и одного раза.
Аналогичная картина была практически в каждой стране, куда приезжали наши герои. Особенно в этом отношении отличился наш посол в Австрии— действительный тайный советник, генерал-поручик князь Д.М. Голицын, которому удалось добиться представления путешественников императору, да еще в неурочное время. «Князь Дмитрий Михайлович, — сообщал из Вены Бушуев, — сказывал мне, что сей милостивый прием тем более ценить мы должны, что Его Величество другим иностранцам отказал и что принял нас в такое время, когда занят весьма делами, да еще в простой день, сверх обыкновения двора здешнего». Сей прием оказался «милостивым», надо полагать, не только потому, что Австрия и Россия были тогда союзными державами. Если Иосиф II, пренебрегая занятостью, отказав «другим иностранцам», среди которых было, наверное, немало титулованных особ, все-таки принял Бобринского и компанию, да еще в «простой день, сверх обыкновения», следовательно, он знал, кому дает аудиенцию, и понимал, как важно, чтобы она все же состоялась.
Спустя всего четыре года, разумеется, прежде всего по соображениям государственного порядка, а также в силу ничем не омраченных между обеими странами отношений, австрийский император получит личное приглашение Екатерины Великой принять участие в ее знаменитом путешествии в Крым в 1787 году. Таким образом, Бобринский, сам того не ведая, оказался центром дипломатического притяжения. А наши послы, в отличие от него, как раз прекрасно осознавали ту обязанность, которую возложил на них Бецкой по «Высочайшему повелению». Европейский прием Бобринского, даже при том, что у него нет никаких династических прав и ни на что претендовать он не может, тем не менее должен пройти так, чтобы не оказались задеты чувства его августейшей матери. И, судя по тому, как принимали в самых разных странах бастарда Российской императрицы, можно утверждать, что он мало чем отличался от того, как был обставлен визит сюда цесаревича Павла Петровича. Формально официальный протокол, соблюдаемый в случае приезда высоких особ, на Бобринского, разумеется, не распространялся. Но фактически и в России, и в Европе его встречали на самом высоком уровне, с оказанием и внимания, и почестей, которые выпадают по меньшей мере на долю первых лиц государства. Если и не устраивались балы непосредственно в честь Бобринского, то все равно гвоздем программы на этих званых вечерах был именно он, и ради него съезжался сюда местный бомонд, чтобы не только посмотреть на него, но и засвидетельствовать ему свое почтение. Необходимо отметить, что это внимание не вскружило ему голову, а даже, напротив, тяготило. Не в том он был состоянии.
А тут еще до Алексея дошли слухи о том, что «государыня очень опасно больна». В тот же самый день, когда об этом ему стало известно, Бушуев вечером «получил письмо... сообщающее то же самое, — читаем мы в дневнике. — Я хочу написать прошение, чтобы мне позволили не продолжать путешествие. В письме говорится о раке в груди и будто врачи объявили, что нет никакой надежды вылечиться. Вечером мы уговорились с полковником, как написать прошение».
Алексей еще не успел отойти от одного удара судьбы, усугубленного обидой на мать, как на него со всей силой навалился другой. В этот момент, опасаясь за ее жизнь, он простил ей, кажется, все. Движимый только одним: желанием как можно скорее вернуться в Петербург, он, наверное, в тот же вечер и поделился с Бушуевым охватившим его волнением и одновременно беспокойством за свое будущее, если болезнь действительно окажется смертельной. Он испугался обнажившейся вдруг перед ним неизвестности. Если государыня не успеет сделать никаких распоряжений о нем, с чем он останется? С кем он останется? И останется ли вообще? Не в состоянии самому понести эту тяжесть, он тогда, может быть, впервые в жизни и открыл свою душу постороннему человеку. Причем человеку, которого он, по признанию самого Бушуева, «терпеть не мог». Прежние распри и постоянно выказываемое недовольство тягостным попечением разом отошли куда-то. Насколько он был подавлен всем этим, если мгновенно забыл о своей еще совсем недавней неприязни к полковнику! Зато полковник не забыл, как Алексей, пренебрегая его советами, «положил себе за правило непрестанно делать все противное». По словам полковника, Алексей не столько «опечален болезнью Ея Величества», сколько «возмущен» тем, что вопрос о его будущем так и остался без всякого решения.
Получая подобные сведения, Екатерина, естественно, не могла остатьcя равнодушной. Еще раньше через Бецкого она пыталась вразумить и наставить Алексея. «Мне ваша чувствительность известна, вы наполнены честностью и бесстрашием, но имеете нрав несколько горячий и не весьма склонны к уступчивости и, словом, таков, какой по большей части имеют молодые люди». Если сопоставить стилистику этого письма, его мягкий, успокоительный тон при одновременном нравоучении, но без нажима, с другими письмами императрицы, в частности к Гримму по поводу Алексея или же к нему самому, о чем речь впереди, то можно предположить: автором текста является именно она, хотя письмо и ушло, как всегда, за подписью Бецкого.
Бушуев по-своему распорядился доверительностью Алексея и в своем донесении Бецкому все переиначил, исковеркал и опорочил. Из его послания выходило, что прошение Бобринского «о исходатайствовании ему высочайшего позволения возвратиться в Петербург» продиктовано только и исключительно эгоистическими соображениями. Оттого и соответствующая преамбула: «Едва ли возможно сыскать другого подобного ему человека, который бы столько любил собственность!» Потому-де он и жалуется часто, «что удален без сведения, что у нево есть, и что утверждено ли и ограничено ли так ево состояние, — чтоб возможно ему было не беспокоиться в рассуждении будущего времени». Екатерина не могла не сознавать, что происходит с ее сыном и по какой причине. И потому результат для Бушуева оказался совершенно обратным тому, которого он ожидал.
«По получении сего извольте со всеми вашими сопутниками незамедлительно возвратиться в Петербург, не заезжая никуда и нигде себя не представляя». Приказной тон письма Бецкого не оставлял никаких сомнений: акция Бушуева с треском провалилась и еще неизвестно, чем все это может для него закончиться. Сокращая путешествие на целый год, Екатерина, как нам кажется, все же не только отвечала на полковничий демарш, но и реагировала на психологический дискомфорт Алексея, страшась его перспективы. Особенно теперь, после недавней смерти его отца, Г.Г. Орлова. Если нельзя убрать главный раздражитель душевного покоя Алексея, то сменить обстановку и его окружение не только можно, но и должно. При всем том, возвращая сына в Петербург, она вовсе не собиралась здесь его долго держать, а вызывала его только затем сюда, чтобы сразу же отправить в продолжительную морейскую экспедицию под командованием А.Г. Орлова-Чесменского. Но экспедиция не состоялась. И тогда в Париж к Бушуеву полетело другое письмо Бецкого: «Если же Алексей Григорьевич там остаться пожелает, оное в его воле, но вам всем и без него немедля ехать». Здесь же на отдельном листке рукой императрицы приписано: «Сколько же вам надобно денег на обратный путь, столько возьмите с собою, а прочее оставьте у Алексея Григорьевича, если же за сим ему надобно денег и сколько, о том он может отписать». Неизвестно, знал ли Бушуев, кому принадлежит этот почерк, но Алексей понял, кто пытается убедить его в том, что без денег он здесь не останется.
На него не давили, но при этом много рассуждали о предоставляемой ему свободе в выборе страны, в которой он только пожелает жить. И здесь же предлагали поселиться в Швейцарии, поскольку помнили, что она полюбилась ему еще с детства.
«Если вам по тому предписанию не будет угодно возвратиться, — писал Бецкой 12 марта 1785 года, — то, как вы прежде со мною, разговаривая о Швейцарии, оказывали всегда отменную склонность к сей земле, можете один отправиться в Женеву, куда и деньги, сколько надобно будет из ваших доходов, по письмам вашим или по данному кридитиву всегда переводить буду. Также перешлю к вам, буде надобно, и рекомендательные письма к тамошнему министру (послу. — М.П.) или кому другому. Если вы примите сие намерение, то прошу обо всем тотчас меня уведомить. И не сомневайтесь, когда оное вам угодно, получите на то соизволение Ея Императорского Величества». В своем письме от 22 апреля 1785 года Алексей лишь уведомил Бецкого о получении его «писания». Но про себя он хорошо понял: его возвращения в Россию не хотят. Ослушаться монаршей воли он не смел.
В самом конце сентября 1785 года все его спутники покинули Париж. Тогда же, 28 сентября, полковник информировал Бецкого: «Вручил я ему кридитивное письмо, по которому за взятою на проезд наш сумою и за уплачением всего здесь остается для нево 52 225 голландских флоринов».
Оставшись один, да еще при больших деньгах, Алексей наконец-то мог вздохнуть спокойно. Ему стоило большого напряжения выносить присутствие своих «сопутников» рядом не только потому, что смертельно устал от них, но и еще по одной, может быть, гораздо более важной причине. Вот уж сколько месяцев, как из Петербурга пришла весть, что ее величество, слава Богу, жива и здорова. Никакого рака и в помине нет. Да и не болезнь это была вовсе, а сердечные страдания по безвременно усопшему фавориту Александру Ланскому. «Убитая горем» императрица несколько месяцев никому не показывалась, почему и поползли слухи о ее якобы неизлечимой болезни.
Никак не комментирует Алексей полученное известие, ничто в дневнике не выдает его мыслей и чувств по этому поводу. Обиду, захлестнувшую его с еще большей силой, переживает в себе, ни с кем не делясь, никому не доверяя, особенно после того, как Бушуев предал его доверие. А к «нерадению и беспечности», о которых говорил полковник, прибавились тогда новые несообразности в поведении Алексея, о чем Бушуев, естественно, тут же сообщил в Петербург. Из его донесений следует, что время Алексей проводит праздно: то спит до полудня, забывая, как в Кадетском корпусе вставали в 5 часов утра. То с головой уходит в кутежи, азартные игры, проигрывая немалые суммы — чуть ли не 5000 луидоров. То вдруг в Париже, вскоре после отъезда его товарищей, начал волочиться за какой-то актрисой из дешевого театра и которая не знает, как от него отделаться. В какой-то момент, словно опоминаясь, он все бросает и начинает посещать лекции, заглядывает в библиотеки, покупает книги, даже учит стихи, а потом опять срывается, и все начинается сызнова. Не говоря уже о возникающих в связи с этим новых финансовых проблемах, которые и без того не оставляли путешественников на протяжении всего пути. Никакие увещевания не помогают, никакой строгий тон писем Бецкого на него не действует. Даже полученное им известие о том, что с 1 января 1785 года он из гвардии поручиков произведен в секунд-ротмистры, никакой радости не принесло и никакой роли в его утихомиривании не сыграло. Алексей живет в каком-то одному ему понятном ритме, то учащенном, то расслабленном. Ничего сказать, посоветовать, а тем более сделать замечание, пусть даже справедливое, — нельзя. Мгновенная вспышка гнева и протеста. А в таком состоянии молодому человеку без всякого жизненного опыта, да еще оставшегося без опеки взрослых, до серьезных неприятностей — один шаг. Они и не заставили себя долго ждать.