Глава II
«Голштинская история» в Зимнем дворце
Все завертелось вокруг отцовского наследства Павла Петровича — герцогства Голштинского. Еще в 1713 году Дания захватила Шлезвиг, расположенный в северной части владений Голштейн-Готторпских герцогств. 7 мая 1745 года владельцем герцогства Голштинского стал Петр Федорович, уже живший тогда в России и к тому же объявленный наследником российского престола. Горячая любовь русского великого князя к своей германской родине впоследствии грозила серьезными осложнениями внешней политики России, у которой и без того отношения с Пруссией были далеко не лучезарными. Датское правительство также предвидело неприятности в случае воцарения Петра Федоровича, поэтому предложило ему обменять Голштейн на датские владения в Германии — Ольденбург и Дальменгорст. Переговоры по этому вопросу велись в течение нескольких лет, но однажды «его высочество внезапно изволил декларировать, что сие дело пресечено быть имеет и он более о том слышать не хочет».
Возможно, «пресечение дела» было вызвано тем, что в 1754 году Елизавета Петровна разрешила ему наконец выписать из Голштинии довольно большой отряд солдат и офицеров, благодаря чему тоска по родине пошла явно на убыль. И в 1755 году он специальным рескриптом передал своей жене, великой княгине Екатерине Алексеевне, вообще все полномочия по ведению голштинских дел. И следовательно, она была абсолютно в курсе всего того, что их касалось. Вплоть до мельчайших подробностей.
В 1765 году, когда Павлу было всего одиннадцать лет, императрица решила вплотную заняться решением голштинского вопроса. Его актуальность проявится еще не завтра. Но Екатерина Алексеевна была человеком предусмотрительным, и она предпочитала заранее подготовиться, чтобы вовремя нанести упреждающий удар. Это время наступит еще не скоро — только в сентябре 1773 года, когда Павлу исполнится девятнадцать лет. Немецкая принцесса, она хорошо знала, что по законам Пруссии именно в этом возрасте Павел будет признан совершеннолетним и может вступить во владение своим наследством. А это необычайно укрепило бы позиции Его Императорского Высочества, за спиной которого в этом случае сразу же вырастала бы огромная тень Фридриха Великого с его военной и политической мощью. В связи с этим активизировалась бы и стоявшая за Павлом партия канцлера Н.И. Панина, известного своими пропрусскими настроениями, в которых он и воспитывал своего подопечного. Оказавшись в зоне перекрестного огня, Екатерине вряд ли удалось бы спастись, то есть усидеть на троне.
Предвидя загодя малоприятную «голштинскую перспективу», Екатерина II еще в 1765 году предприняла превентивные меры, начав переговоры с Данией об обмене Голштинии на датские владения в Германии: Ольденбург и Дальменгорст. А поскольку она была посвящена во все тонкости данного вопроса, то уж конечно она прекрасно знала о двухмиллионном долге, висевшем на Голштинии еще с 1720 года. А так как никто — ни сам Петр Федорович, у которого просто не было таких денег, ни Елизавета Петровна, начавшая войну с Пруссией, ни тем более сама Екатерина, став императрицей, — не собирался гасить этот долг, то он все время увеличивался за счет своего процентного роста. В те поры в долг, как частный, так и государственный, давали под самую распространенную тогда ставку — 5 процентов годовых. Не составит труда подсчитать, насколько вырос этот долг за пятьдесят с лишним лет и какое иго берет на себя Павел Петрович, а вместе с ним и Россия, принимая столь убыточное наследство. Формально как раз эта проблема и стала оселком всей «Голштинской истории». Именно под предлогом освобождения любой ценой от такого колоссального долга Екатерина и жертвует Голштинию Дании, которая при этом берет на себя оплату всех долгов «Герцогского Дому... нажитых как до, так и после 1720 г.», что и было зафиксировано в так называемом «Запасном трактате». В последующих его статьях говорится, что в обмен на «великокняжеские части в Голштинии» Дания в свою очередь отдает под юрисдикцию России два графства — Ольденбургское и Дальменгортское, также освобождая их от всех долгов. Для сохранения эквивалентного статуса оба графства здесь же отдельной статьей («Артикулом») «возвышались в герцогство». Таким образом, с помощью этого трактата Россия в лице Павла Петровича навсегда освобождается от долгового бремени, за что и следует ему быть благодарным «всеавгустейшей Государыне Матери своей». Ольденбург был выбран не случайно, так как на его территории находилось принадлежащее семейству Екатерины Иеверское имение. Разумеется, вопрос об иеверском наследстве был здесь не определяющим, но и не столь уж малозначащим, довольно существенно корректируя направление главного удара — политическое ослабление позиций Павла.
Были в трактате и другие артикулы, о чем мы скажем ниже, сепаратные и даже секретные статьи, решавшие вопросы торговли и т.д. Была и велеречивая преамбула, объясняющая «побудительные причины к заключению трактата». Ну, разумеется, главная из них — не голштинские дела, хотя именно они фигурируют в самом титуле договора, а исключительно стремление сохранить «тишину и спокойство во всех северных областях», которые постоянно нарушаются Швецией и Францией. В преамбуле этот вопрос представлен необычайно обстоятельно, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что же является «главным предметом натурального союза».
В исторической науке сам факт заключения данного договора оценивается не очень высоко, так как Россия от него-де мало что выиграла, а территориально даже и проиграла. Но надо полагать, что Екатерина II была не настолько глупа, чтобы, инициируя данный трактат, работа над которым шла целых два года, заложила бы в него заведомый проигрыш. И следовательно, конечную цель в трактате надо искать в других сферах.
В отличие от наших предшественников, изучавших сей документ в дипломатическом ракурсе, мы попробуем посмотреть на него с иной, так сказать, династической точки зрения.
Даже при первом знакомстве с текстом трактата сразу же бросается в глаза, что титул Павла Петровича, к тому же полный, называется очень часто. Но само имя цесаревича — великого князя, наследника, Его Императорского Высочества — не упомянуто ни разу. В отличие от «датского принца Фридриха», от которого требуется лишь формальное согласие на действие, которое целиком и полностью зависит от великого князя.
Если учесть, что в международных договорах каждая из сторон преследует свою собственную выгоду и уже поэтому каждое слово в тексте предельно выверено, то случайность в пропуске имени носителя титула великого князя и наследника должна быть полностью исключена. И следовательно, сделано это сознательно. Возможно, под предлогом: всем и так хорошо известно, как зовут единственного сына Екатерины II и наследника российского престола. Но, обезличив титул, государыня тем самым дает нам повод для мысли: носители титула приходят и уходят, а титул остается. И подозрения начинают нарастать как снежный ком. А что, если сей трактат был заключен не только и даже не столько ради погашения долга? А что, если долг — всего лишь отвлекающий маневр, прикрытие, за которым решаются совсем иные задачи? Возникшее сомнение находит невольную подпитку в преамбуле трактата, где за дипломатической декоративностью «побудительных причин» возникает очень четкий статус будущего владельца новоприобретенных герцогств. Статус, в обрисовке которого чувствуется твердая, направляющая рука дальновидного политика. Статус, который при этом мало вяжется с личностью самого Павла.
Поскольку в 60-е годы Екатерина еще не была столь сильна, чтоб действовать напрямую, она пока соглашается на признание «особы Российского Цесаревича и престола наследника... навсегда ваззалом Германской империи и Императора», но тут же выторговывает ему право «при каждом случае, по спорным германским делам, или же по одной Голштинии»... быть вовлекаемым «во многие хлопоты», то есть участвовать в решении внутринемецких дел и даже влиять на них, чему и «подвергает Его Императорское Высочество подобное ваззальство», а «отдаленность места» не имеет значения. Иными словами, данное право сохраняется за ним независимо от места его пребывания: Пруссия или Россия.
Разумеется, Его Императорское Высочество берет на себя заботу о «прочном пристроении» и «щедрейшем попечении... младшей линии Готторпского дома». Но за это он остается «на всегда Главою Готторпского Дома», который все же не должен «отягощать» Российскую империю, но при всем том обеспечивать ей «на Имперских собраниях Голос... надежный», то есть везде и во всем искать выгоду для России. Выгоду, на которую и нацелены права и обязанности русского владетельного герцога. Ею пронизаны все положения его политического статуса, завязанного, как видим, только и исключительно на интересах российских. Но тут-то и возникает явное несоответствие характера поставленных задач с образом самого Павла Петровича, который как раз был расположен ко всему прусскому. Поэтому совершенно очевидно, что этот державный форпост на далеком Западе страны можно передать только в надежные руки — соратника и единомышленника, то есть своего человека, с отменной личной преданностью матушке-императрице. Но тогда невольно напрашивается мысль о том, что, начав переговоры с Данией, Екатерина II уже на стадии ратификации «Запасного трактата», а то и раньше исключала участие Павла в дальнейшем осуществлении достигнутых договоренностей. Но как же это возможно, если предметом двусторонних переговоров являлось не что-нибудь, а отцовское наследство Павла?
А что, если, начав «голштинскую историю», государыня попыталась разыграть многоходовую партию, где политическое ослабление великого князя Павла Петровича — далеко не главный, а всего лишь промежуточный этап? И даже более того, всего лишь средство для достижения цели? А что, если сама конечная цель, тщательно оберегаемая, определялась какими-то другими, далеко идущими замыслами? Каковы же эти замыслы, если борьба за власть — лишь условие их реализации? И кто в центре этих замыслов: Павел, Екатерина или еще кто-то?
Похоже, императрица не случайно деперсонифицирует титул нового владетельного герцога. Все дело в том, что когда этот трактат подписывался, в России еще не было закона о престолонаследии. Он появится много позже, уже в царствование Павла I. А пока этот важный для династии и государства вопрос оставался открытым. Этим и хотела воспользоваться Екатерина II в надежде издать со временем соответствующий закон, положив в его основу идею Петра I «о том, что царствующему государю принадлежит право выбрать себе в наследники кого ему заблагорассудится». Тем более что многие деятели первых лет екатерининского царствования, начинавшие свою государственную службу еще во время правления Петра Великого, «сами присягали на соблюдение этой “правды воли Монаршей”». Как известно, потребность в этом монаршем волеизъявлении возникла у Петра в силу конкретных драматических обстоятельств в его семейной жизни. Именно в этой — «наследной» части интересы Петра и Екатерины совпали, поскольку точно так же, как и сын Петра I, теперь уже ее сын Павел не разделял тех основ, на которых его августейшая мать осуществляла государственное строительство. Таким образом, прецедент, созданный великим предшественником императрицы, полностью развязывал ей руки.
Хорошо известно, что Екатерина с самого начала вынашивала мысль о смене наследника, который в ее сознании все больше связывался с образом еще не родившегося внука. Сама идея возможности передачи власти внуку, минуя отца, также не принадлежит Екатерине. Ее подлинным автором является сама Елизавета Петровна, недовольная своим племянником и потому «незадолго до смерти думавшая отстранить его от престола в пользу сына его Павла Петровича». И следовательно, Екатерина II, пытаясь решать по-своему вопрос о престолонаследии, побуждаемая собственными, сугубо личными интересами, при этом ничего нового, от себя, не привносила, опираясь исключительно на национальные, исторические прецеденты. Она мечтала воспитать еще не родившегося внука как подлинного воспреемника власти, в умонастроениях и принципах, близких ей, и для которого авторитет бабушки будет абсолютным и непререкаемым. Вот тут-то, казалось бы, все и сошлось. Ан нет! По мере продвижения по тексту трактата ясности в интересующих нас вопросах не только не прибавляется, но даже наоборот, ее становится все меньше. Наконец вовсе заходишь в тупик, когда наталкиваешься на «Артикул ХХVII», в котором записано следующее: «О соглашении Датского принца Фридриха на установленную размену, и об уступке графства Ольденбургского и Далменгортского свойственнику Его Императорского Высочества».
Оказывается, Его Императорское Высочество мало того, что должен согласиться на эквивалентный обмен своей Голштинии, он еще вдобавок тут же, не успев заполучить новоприобретенные земли, должен уступить их какому-то свойственнику. А с чем же тогда сам он остается? Лишь с номинальным титулом герцога? И на кого же в таком случае рассчитаны все выверенные права и обязанности реального владетельного герцога, изложенные в преамбуле договора? Неужели на свойственника? А как же Павел? А он, похоже, вообще выводится из игры, что и должно было означать его фактическое поражение. И все это называется дипломатическим просчетом Екатерины II? скорее такой расклад напоминает заранее спланированный и юридически просчитанный исход дела.
Вообще, свойство — это одна из форм родственных связей, а свойственники — это родственники одного из супругов: или жены родных братьев, или мужья родных сестер. Но в тексте договора фигурирует мужская линия родства — мужья родных сестер.
По понятным соображениям имя свойственника в тексте документа также не названо. Ведь на момент подписания трактата, в 1767 году, Павлу всего 13 лет и говорить о расширении круга его родственных связей преждевременно. Логика железная!
Примечательно, что в преамбуле мысль об «уступке» также присутствует, но чуть более развернутой, как «свойственнику младшей линии» Готторпского дома. Но в самом артикуле эта самая младшая линия отсутствует. Что это: описка, случайность? Как мы знаем, в таких документах ничего подобного не бывает. Значит, сделано это с умыслом, дабы в дальнейшем, видимо, обеспечить свободу для какого-то маневра. Преамбула в трактате изложена как свод «побудительных причин» к действию. Само же действие заключено в статьях, определяющих и регламентирующих его.
Екатерина II, будучи уже к тому времени автором целого ряда законов и даже капитального «Наказа», пройдя школу Монтескье и Бекария, была, можно сказать, асом в вопросах юриспруденции. И она знала, что делала, когда в артикуле освобождала «вчистую» «свойственника Его Императорского Высочества» от груза «младшей линии».
При этом нет никаких сведений о том, чтобы муж одной из сестер сначала Наталии Алексеевны — первой жены Павла, а затем Марии Федоровны фигурировали в качестве свойственника, которому бы Павел Петрович в эпоху царствования своей матери официально уступал, согласно договору, Ольденбургское и Дальменгорстское герцогства. И тогда возникшее у нас подозрение еще более укрепляется мыслью, что сей трактат действительно нацелен не на Павла Петровича, а на кого-то другого. А от великого князя, по его совершеннолетии, требовалась всего лишь одна роспись, после чего договор и вступит в силу.
Но кто же этот другой, ради которого, похоже, все и затевалось? Внук? Но ведь даже если он и будет официально объявлен престолонаследником, то в соответствии с «Артикулом ХХVII» все равно должен «уступить» оба герцогства своему свойственнику. Поскольку императрица, как известно, никогда не расставалась с мыслью короновать внука в обход его отца, то, следовательно, уже тогда, в 1767 году, она намеревалась со временем породнить еще не родившегося внука с тем, кому должны перейти Ольденбург и Дальменгорст. Иными словами, сделать их свойственниками, то есть женить на родных сестрах, что позволит этому инкогнито одновременно стать членом императорской семьи и получить титул герцога, то есть принца, и тем самым стать вровень с великими князьями. Это означает, что в будущем дочери новоявленного и, в отличие от Павла, владетельного герцога могут точно так же, как и все немецкие принцессы, «баллотироваться» в невесты отпрысков королевских домов Европы, в том числе и российских императоров. В то же время сыновья герцога могут брать в жены королевских, а также царских дочерей. Иными словами, реализация статьи ХХVII «Запасного трактата» раскрывала перед кем-то необычайно широкие горизонты, когда, равный по своему положению членам императорской фамилии, он остается при этом самостоятельным и независимым от них. Последнее невольно рождает желание идентифицировать этого инкогнито с бастардом Екатерины II, которая, возможно, пыталась таким образом устранить «историческую несправедливость» по отношению к своему незаконнорожденному сыну.
Если мы правы в своих догадках, то именно в «Запасном трактате» 1767 года оказалась закручена пружина всей династической политики Екатерины II, которая ради этого вполне могла пожертвовать некоторыми территориальными потерями. Слишком велика и судьбоносна была конечная цель — и для нее, и для России.
Сложная, полная юридической казуистики двухлетняя работа над трактатом была закончена как раз весной 1767 года. И тогда же — 22 апреля, как подарок самой себе на свой день рождения, он был «апробован и ратифицирован».
В то же самое время приближалась к завершению и другая, не менее значимая работа над «Наказом», документом, который всей своей направленностью должен был заложить правовой фундамент под государственное строительство, начатое Екатериной II.
Таким образом, вдохновленная удачей на дипломатическом фронте, предвкушая успех своего «Наказа», усталая, но довольная собой, императрица вполне могла позволить себе небольшую передышку и отправиться в плавание по Волге. Да еще взять с собой «левого» сына и, пренебрегая общественным мнением, поселиться с ним открыто в губернаторском доме.
Плавание было недолгим. 21 июня 1767 года все путешественники вернулись в Петербург и разъехались по домам, вернее, по летним дачам. Императрица отправилась к себе в Царское Село, а Шкурины и Алеша к себе — в Елизаветино. Туда-то обычно и наведывалась каждый раз мать для встречи со своим потаенным сыном. С самого начала, может быть, не часто, но раз в месяц уж обязательно, она приезжала к нему то с Орловым, то со своей приятельницей Прасковьей Брюс. Приезжали обычно ближе к сумеркам, чтоб не было так заметно, и не прямо в Елизаветино, а в соседние Кайкуши, где и проходили их встречи.
Так продолжалось до 1770 года, когда по настоянию Григория Орлова Алешу отправили в военную школу в Лейпциге. Эта школа была давно известна в России, и немало русских офицеров начинали обучение именно там.
За пребывание в Лейпциге своего ребенка Екатерина ежегодно выплачивала 2438 рублей 71 копейку. А чтобы эта выплата, отмеченная в «Книге прихода-расходу Кабинетных Ея Величества денег», не выглядела слишком явно, то в нее было включено содержание еще нескольких дворянских детей: двух братьев Олсуфьевых, двух братьев Зиновьевых и трех братьев Шкуриных, одним из которых и числился Алеша. Как младший Шкурин, он и был отправлен в Лейпциг, поскольку своей фамилии у него еще не было.
Содержание на счет императрицы семи мальчиков, обучающихся за границей, не вызывало ни у кого никаких вопросов или сомнений. Записи подобного рода хоть и нечасто, но встречаются в «Книге прихода-расходу Кабинетных Ея Величества денег». Екатерина оплачивала, в частности, пребывание нескольких девочек-сирот в Смольном институте благородных девиц и мальчиков-сирот в Кадетском корпусе. Из «Кабинетных», то есть личных, денег императрицы осуществлялось и пенсионерство молодых художников, получивших вместе с большой золотой медалью при выпуске из Академии художеств право на заграничную поездку, где они проходили мастер-классы у видных европейских мастеров того времени. Таким образом, ежегодные отчисления в Лейпциг естественно и органично вписывались в благотворительную деятельность государыни-императрицы.
Кстати, она и участвовавший в обсуждении данного вопроса Бецкой были против этой лейпцигской затеи. Боялись и за здоровье мальчика, и за то, как еще скажутся на его психике резкие изменения образа жизни. За его психику Екатерина боялась, может быть, больше всего, зная, что мать Орловых сошла с ума. С такой наследственностью рисковать было небезопасно, поскольку по своему психическому статусу Алеша был хоть и тихий, домашний ребенок, но в минуты сильного недовольства он становился необычайно упрямым, обнаруживая свой тяжелый характер и «суровое хладнокровие». Поэтому с ним удавалось справляться только искренне любящим его и к кому он сам был душевно привязан.
Орлов же, не обремененный педагогическими познаниями, не переполненный отцовскими чувствами, смотрел на все гораздо проще: будущее Алексея — военная карьера, что должно, по мнению Орлова, и дисциплинировать мальчика, и выправить его характер, и закалить его волю.
Но у Екатерины и Бецкого была прямо противоположная точка зрения вообще на принципы воспитания, сформированная их совместной продолжительной работой над школьной реформой. Ее конечной целью было создание новой породы людей, что предполагало их просвещение, получение ими обширного системного образования. Кроме того, Екатерина и Бецкой закладывали совершенно иные, отличные от палочной дисциплины, правила и нормы взаимных отношений преподавателей и учащихся. Характерным примером здесь могут служить «Привилегии и Устав» Академии художеств.
В основе «Привилегий...» лежало прежде всего уважительное отношение к детям, воспитание их без принуждения. «Без добровольного с ними договору, — говорилось в документе, — ни в какой работе не приневоливать». Строжайше запрещались и телесные наказания, «дабы юношество не видело ни мало примера суровости». Наконец, «во всем непременно поступать с ними как с вольными и свободными людьми, а в случаях оказывать им всевозможные защищения и вспомоществование во всей нашей Империи». Таким образом, «Привилегии и Устав» исключали насилие.
Предположить нечто подобное в лейпцигской школе с ее военной муштрой и человеческой обезличенностью не приходится. Поэтому Екатерина с Бецким и сопротивлялись. Разгорелся спор, чреватый дальнейшим обострением ее отношений с Орловым, который и без того уже начал сильно тяготиться своим положением при ней, и потому их почти семейная жизнь в последнее время очень часто омрачалась ссорами. В итоге, оказавшись между двух огней, императрица уступила Орлову, хотя мыслями и была на стороне Бецкого.
А вскоре художник К.-Л. Христинек получил заказ: написать для одного очень высокопоставленного лица детский портрет семилетнего мальчика. Законченная в срок, работа была принята благосклонно. Так в 1769 году в личных покоях императрицы появляется еще один портрет Алеши. Портрет, который будет находиться там все время. И даже тогда, когда через четыре года Алеша вернется в Россию.
«Проиграв» своему «Гри-Гри», Екатерина в конце концов восстановила покой в отношениях с ним, но ненадолго.
Все произошло осенью 1772 года. Этот год принес ей как императрице большую внешнеполитическую удачу: продолжительная война с Польшей закончилась ее первым разделом. Россия смогла наконец получить, хоть и не все целиком, некогда отвоеванные у нее земли.
Но в частной жизни государыни этот год был необычайно трудным, чтоб не сказать — кризисным. Она пережила тяжелую личную драму, расставшись в сентябре со своим любимцем Григорием Орловым. Закрывать глаза на его постоянные амурные похождения больше уже было нельзя. Последней каплей стало известие о его новом романе с какой-то горожанкой. Факт сам по себе хоть и малоприятный, но его можно было бы и не заметить. Но когда выяснилось, что в дом новой пассии Орлова стали перекочевывать вещи из Зимнего дворца, притом те, что подарены были графу самой Екатериной, то уязвленным оказалось не только чисто женское самолюбие, но и ее достоинство и авторитет как императрицы. А это уже — за пределами сердечной чувствительности. Там — иные, высшие ценности, и размену они не подлежат, поэтому решение могло быть только одно.
Екатерину связывало с графом не только его непосредственное участие в перевороте 28 июня 1762 года, но и более десяти лет их почти семейной жизни.
О том, что чувство к Григорию Орлову не было легковесным и рана, нанесенная женскому сердцу, еще долго не заживала, видно из слов ее «Чистосердечной исповеди», написанной через полтора года Г.А. Потемкину. «Сей бы век остался, — писала она о Григории Орлове, — естьлиб сам не скучал, я сие узнала в самой день его отъезда на конгресс из села Царского, и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила». Она еще долго будет ее мучить, вплоть до самой смерти Григория Орлова. Забегая вперед, скажу, что, узнав о его кончине в 1783 году, она была настолько потрясена, что «слегла в постель с сильнейшей лихорадкой, бредом, — признавалась она в письме к М.Гримму, — мне должны были пустить кровь».
А тогда, в 1772 году, она своей рукой написала проект о награждении Г.Г. Орлова при увольнении. И, словно откупаясь, выделяет ему из своих собственных, «Кабинетных», денег ежегодное содержание в 150 000 рублей. Полагая, что этого, может быть, недостаточно, — еще 100 000 рублей на покупку дома. Согласно указу, Орлов вправе занять любую ее подмосковную дачу, пользоваться, как прежде, придворными экипажами. Она одарила его 10 000 душ крепостных, которых он мог выбрать по собственному усмотрению в любом из казенных имений. Словно опасаясь, что и этого недостаточно, она осыпает его дарами: парадный серебряный сервиз, другой «для ежедневного употребления», дом у Троицкой пристани — знаменитый Мраморный дворец, построенный ею и подаренный своему любимцу, а также мебель и вещи из его апартаментов в императорском дворце и т.д. Взамен просила только одного — покоя: «Я же в сем иного не ищу, как обоюдное спокойствие, кое я совершенно сохранить намерена».
В довершение всего Г.Г. Орлов в октябре был возведен в княжеское достоинство, получив титул Светлейшего.
Разорвав связь с любимым человеком, оставшись один на один со своим женским горем, Екатерина переключилась на сына. Сосредоточившаяся на конкретных действиях по дальнейшему обустройству его будущего, она тем самым не давала сердечной боли окончательно захлестнуть все ее существо.
Пока она жива, Алеше ничего не грозит. Все, что от нее зависит, она сделает, не останавливаясь ни перед чем. Но что будет с ним потом, когда ее уже не станет? По собственному опыту она знала, какая его могла ждать участь.
Укрепляя свое положение на троне, Екатерина убирала одного конкурента за другим. Сначала Петр III. Затем Иван Антонович. Драматическая судьба Брауншвейгского семейства — родителей, сестер и братьев Иоанна VI — также была на ее совести. Не она сослала их в Холмогоры. Задолго до нее это сделала еще Елизавета Петровна, но Екатерина ужесточила режим их содержания. И только после того, как появились на свет ее внуки, самим своим рождением продолжившие династию Романовых, а значит, узаконившие и ее собственное пребывание на престоле, она могла наконец вздохнуть спокойно. Но оставалось еще одно обстоятельство, омрачавшее жизнь императрицы.
В Италии вдруг объявилась так называемая дочь Елизаветы Петровны — княжна Тараканова, у которой вообще не было никаких прав, даже если она действительно была ее дочерью.
Но Екатерина по себе знала, что отсутствующие права, бывает, завоевывают. И, расправившись в 1775 году с «самозванкой», она впоследствии, в 1785 году, и настоящую дочь Елизаветы — Августу под именем монахини Досифеи заточила в Ивановский монастырь в Москве без права кому-либо разговаривать с ней. По иронии судьбы Елизавета Петровна велела незадолго до своей смерти отремонтировать этот монастырь, привести его в порядок. Как будто предчувствовала, где проведет свои последние двадцать пять лет ее дочь.
Все это были малоприятные, но все же факты биографии самой Екатерины Алексеевны. Справедливости ради заметим: как законодатель, она отрицала, в частности, конфискацию имущества в качестве меры наказания.
Но кто ей поручится, что те, кто придет после нее, не конфискуют все, что она скопила для Алексея, и не расправятся с ним и его потомками? Именно поэтому ей нужны были твердые, несокрушимые гарантии.
Нет, не правы были иностранные министры, славшие донесения своим патронам тогда, осенью 1772 года, о состоянии якобы полной отрешенности императрицы, подавленной своим разрывом с Орловым. На самом же деле именно в это время Екатерина приступила к осуществлению одной из самых сложных политических акций, направленных на защиту и укрепление своей власти. Приближалось девятнадцатилетие великого князя Павла. Вот тот самый момент, к которому заранее, еще начиная с 1765 года, готовилась императрица, работая над российско-датским договором.
Екатерина прекрасно сознавала, на что замахивается. У нее на руках самые крупные козыри, поэтому она смело могла разыгрывать долговую карту.
Если у Павла есть средства, чтоб заплатить многомиллионные долги за свою Голштинию, пусть платит. Если нет, то и говорить не о чем, тем более что и в государстве, изрядно поиздержавшемся на войнах в последние годы, таких денег тоже нет. Ведь только что закончилась Польская война (1768–1772). Второй год продолжается мятеж, учиненный старшиной Бородиным в войске яицких казаков. Запылали первые костры пугачевщины. Ну и наконец самое главное. Начиная с 1768 года Россия уже пятый год находится в состоянии войны с Турцией, и конца-края ей не видно. А тут вынь да положь такие огромные деньги.
В итоге сопротивление Павла все же удалось подавить, и в мае 1773 года в Царском Селе он подписал свое, скажем так, добровольное отречение от наследственной Голштинии в пользу благоприобретенных для России герцогств. Территориально они, возможно, и уступали Голштинии, но зато были свободны от всех долгов. Если это не прямая выгода и для отечества, и для престолонаследника, то что это? Хотя бы уже поэтому оценивать негативно данный документ было бы не совсем справедливо.
Итак, Екатерина выиграла дело, основательно ослабив политические позиции своего конкурента и обеспечив себе оперативный простор для продвижения к намеченной цели, контуры которой стали вырисовываться не сразу, а только через двадцать лет.