Лифтон.Р.Исправ.мышл-я и псих-я тоталит

лингвистической, и с содержательной точки зрения переводить термин persuasion именно как «уговаривание», а не как «убеждение», чтобы не примешивался русскоязычный контекст этого последнего понятия. — Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*) и больше — о давлении, принуждающем к изменению идентичности. Я считаю, что верование с идентичностью связаны настолько тесно, что любое изменение в одном должно влиять на другое. Это означает, что на отношение любого человека к идеологиям и мировоззрениям, входящим в состав его собственной культуры или к внешним для нее, будет сильно влиять групповая идентификация (или, в более широком смысле, потребность в принадлежности), также как и вездесущая внутренняя борьба за восприятие себя сквозь призму чувства собственного достоинства. Исключительно значима также и проблема вины, особенно экзистенциальной вины. Это все то, что позволит человеку примириться со своим ощущением ограниченности и, в тоже время, предоставит ему чувство групповой принадлежности, а личностная целостность явится тем, во что он начнет верить.

Это психологическое взаимодействие всегда связано с более широкими историческими влияниями. Проблемы идентичности и верований особенно распространенными и выраженными становятся тогда, когда индивидуальные изменения связаны с быстрыми культурными переменами, — а во время нашей эпохи такие изменения становятся скорее правилом, а не исключением. Поэтому последовательность изменений идентичности, которую мы приводили для Китая в 19 главе, имеет существенный смысл и для других стран, которые все еще вырываются из традиционных личностных и социальных паттернов — стран Азии, Среднего Востока, частично в Европе, Африке, Южной Америке. У наций этих стран, хотя и в широком спектре форм, есть много общего в этосе сыновнего почтения и в идентичности почтительного сына. В настоящее время большая их часть находится на той или иной переходной стадии и заметны проявления протеста против почтительности к родителям и освоения идентичности современных студентов. Весьма крикливые «молодежные культуры» стали проявляться там, где никогда их не было, — молодежь открыто конфликтует с родителями и семейными обычаями, требуя самовыражения вместо детского почтения к старшим; находится в поиске активной позиции и даже активной общественной деятельности вместо прежней пассивности; испытывает жестокий гнев и мучительное чувство вины по поводу своего мятежа; претерпевает значительные сомнения в своей идентичности и испытывает отчаянный идеологический голод. Все это, видимо, является характерным паттерном культурных изменений в любом еще недавно традиционном обществе. Соперничающие идеологии — национализм, либеральная демократия (или демократический социализм) и коммунизм — борются сейчас так же, как они это делали в Китае.

Очевидно, что основная задача социальных наук заключается в соотнесении знаний о специфической культуре с существующими общемировыми альтернативами в направлении изменений — и в достижении большего понимания текущего процесса изменений как культур, так и отдельных людей. Джеймс Дьюи в 1949 г. написал: «Социальная ―наука‖ готова постичь тот факт, что единственно возможная стабильная система — равновесие движений (equilibria of movements) относительно друг друга. … Теперь, когда практически все находится ―в про-

цессе‖, неправильное понимание направления движения приводит к нынешней … дезорганизации»12.

Мы преуспеем в исследовании этой проблемы, если уделим особое внимание молодежи обоих полов в возрасте от 16 до 30 лет. Именно они с энтузиазмом поддерживают идеи и идеологии, способствующие изменениям. Есть достаточные основания полагать, что в этих группах, как это было в Китае, мы можем наблюдать культурные эксперименты с их собственными возможными направлениями развития. При этом я не имею в виду, что данная группа молодежи самостоятельно вызывает культурные изменения, и не отрицаю важности технологического и индустриального развития или изменения моделей воспитания детей и образования, новых идей и социальных институтов. Но я предполагаю, что молодежь представляет авангард человечества в том смысле, что она первый и наиболее яркий индикатор подобного рода психологических переживаний и изменений в идентичности, которые впо-

следствии произойдут во взрослой популяции конкретного общества.

Поэтому я верю, что фаза развития в позднем юношеском и раннем взрослом возрасте имеет особое значение для всех последующих изменений индивидуума. В этот период обретает форму взрослая идентичность, проявляется большой энтузиазм, заметная тенденция к поляризации эмоций, значительная идеологическая восприимчивость и максимальная интенсивность экспериментаторства. Я предполагаю, что во время любого изменения у взрослого необходимо как-либо оживить — или даже сохранить навсегда — преобладающие паттерны этого периода жизни, может быть, даже в большей степени, чем паттерны более раннего детства, которым современная психиатрия уделяет столько вниманием. Это не преуменьшает роли формирования личности в раннем детстве, но скорее предполагает, что изменение идентичности взрослого зависит от своего рода возвращения в значительной степени того эмоционального настроения, которое преобладало при завершении формирования взрослой идентичности. Этот взгляд совпадает со взглядом Вильяма Джеймса, ассоциировавшего религиозное обращение с «обычным этапом бури и натиска и сбрасывания старой кожи в юности» и высказывавшего убеждение, что «обращение в своей основе — нормальное явление в подростковом возрасте, свойственное переходу от маленького мира ребенка к более широкой интеллектуальной и духовной жизни времени зрелости»13. «Время линьки» в юности формирует у каждого человека модель для позднейших изменений взрослой личности, а внезапное проявление молодежной культуры может сходным образом предоставить социальную модель (или несколько альтернативных моделей) для последующих исторических изменений.

Все это имеет серьезное отношение к проблеме идеологического тоталитаризма. Чем большее глубоки деформации идентичности и чем более сильны паттерны отчуждения среди современных студентов любой страны, уходящей от традиций семейной иерархии, тем больше вероятность принятия ими экстремистских подходов для разрешения таких противоречий. В Китае это приняло форму коммунистической идеологии и «терапии» в виде «исправления мышления». Другие страны могут сходным образом реагировать на соблазны тоталитаризма как на средства достижения быстрого экономического и технологического роста и одновременного решения проблем идентичности, подобных описанным на примере Китая: разрушение традиционного семейного уклада, дискредитация западного либерализма, наведение порядка после переходного хаоса и возрождение семейных эмоциональных шаблонов для обслуживания замкнутого массового движения. Насколько их специфические культурные традиции позволяют подобное, эти страны также могут, вероятно, применить со сходными целями нечто, подобное «исправлению мышления». В изучении паттернов исторических изменений мы должны отказаться от психологической иллюзии, что сильные семейноиерархические традиции могут быть защитой от современного идеологического тоталитаризма (или, более конкретно, коммунизма). Правильным представляется обратное. Существует буквально отчаянная необходимость освободиться от загнивающих, но все еще сильных семейно-иерархических эмоций и обычаев (institutions), которые могут вызывать политический тоталитаризм.

Постиндустриальные культуры, — включая наше собственное «общество изобилия», — тоже не имеют иммунитета ни от равных по болезненности противоречий идентичности, ни от возможных соблазнов различных форм тоталитаризма. В нашей стране привлекательность тоталитаризма может возникать из чувства бесцельности, сомнений, слабой приверженности чему либо; из неудовлетворенности формализмом и механичностью, производным от заорганизованности наших профессиональных и социальных сфер (большое общество и массовое общество) (big society and mass society); из растущего числа фактов коррупции и безответственных поступков в общественной жизни и в средствах массовой коммуникации; а также из нашей относительной неэффективности перед лицом идеологических противников (включая долю зависти к видимой эффективности тоталитаризма). Некоторые паттерны молодежной культуры могут, опять же, быть показательными в этом смысле; и в лице американской молодежи мы встречаемся — среди преобладающего молчаливого конформизма — с бунтом, который реализует себя преимущественно не в политическом соперничестве, а в социальном

нигилизме, в иконоборческой критике существующих культурных форм и в порыве к непосредственному и абсолютному (чистому) «переживанию». Действительно, погружение американских битников в дзен-буддизм содержит в себе что-то весьма схожее с абсолютным отказом от своего прошлого в обмен на чужое, как у китайских интеллектуалов при первоначальном погружении в западные социополитические формы.

Это не говорит о том, что тоталитаризм является единственной (или даже наиболее вероятной) возможностью ни для нас, ни для переходных культур, которые мы рассматривали. Скорее это означает нетвердую позицию либеральных альтернатив по отношению к тоталитаризму, недостаток нетоталитарных социальных проектов будущего и неотложную потребность в таких проектах. Возможно, что самые пламенные либеральные антитоталитаристы,

— те, кто наиболее уверен в своих моральных позициях, — находятся среди тех интеллектуалов, кому знакомы наиболее экстремальные формы тоталитаризма, — среди китайцев, поляков и венгров, открыто выступающих против своих режимов. Акции этих групп имеют дополнительное значение, поскольку они демонстрируют, что открытый антитоталитарный способ существования достаточно испытан, чтобы стать частью свободного (незашоренного) человеческого сознания, и поэтому пригоден для широкого распространения и испытания в качестве жизнеспособной альтернативы тоталитаризму. Молодежные протесты против тоталитаризма в Восточной Европе, России и Китае видятся комбинацией устремлений к личной жизни (privacy), личностной свободе и самовыражению (часто выражаемому в интересе к некоммунистической литературе, искусству, джазовой музыке или в «буржуазной романтике») с паттернами нигилизма, не слишком отличающимися от тех, что проявляются в Соединенных Штатах и среди молодежи любой части мира.

Несомненно, стремления и поиски универсальны: человек ищет новые формы существования, — сочетающие научные, политические, художественные и духовные начала, — которые обеспечивают либеральные альтернативы тоталитаризму и создают ощущение содержательной и осмысленной связи с миром, самая постоянная черта которого — изменение. Никто не может предугадать, откуда такой проект, или его элементы, может возникнуть.

Мы можем быть уверенными, что эти альтернативные проекты будут частично зависеть от более точного понимания текущих трансформаций человека — индивидуальных, связанных со сменой поколений и в рамках общего эволюционного процесса. Вероятно, это знание откроет нам глаза на то, что нуждаемся мы — как подсказал соответствующий опыт примитивных обществ, — в целостных конфигурациях изменений, которые будут учитывать все аспекты человеческой жизни и в тоже время давать ощущение непрерывной связи с личным прошлым14. Но, вероятно, нам также придется затрачивать больше сознательных усилий, чтобы сохранить определенные элементы нашего наследия, даже учитывая, что большая его часть находятся в процессе изменений. Мы должны, несомненно, привыкать к жизни с множеством конфликтов, сомнений и брожений и в тоже время культивировать эмоциональный баланс «мышления, признающего пределы»15. Под словом «мы» я имею в виду человечество: «сообщество сегодня — это планета»16 и, на самом деле, уже даже шире.

При изучении «исправления мышления» и связанных с ним проявлений тоталитаризма я был глубоко впечатлен опасностями, с которыми сталкивается растущее человеческое сообщество, опасностями, которые исходят от человеческой тенденции представлять свою вселенную окруженной удушающим кругом ненависти. И настолько же я был впечатлен человеческой изобретательностью в разрушении этого круга, физической и эмоциональной эластичностью и экстраординарными возможностями человеческого дара воображения в моменты, когда человек ощущает максимальную угрозу своему существованию.

Приложение

Документ о признании вины

Ниже приводится признание профессора Шин Юлина, сделанное им во время кампании

по «исправлению мышления» 1951-52 гг., в варианте перевода в Current Background, No. 213, Генеральное консульство Америки, Гонконг, 1 октября 1952 г. Профессор Шин, на протяжении некоторого количества лет учившийся в этой [США] стране — главным образом, в Гарвардском Университете — был признан ведущим китайским специалистом по формальной логике.

Критика моей идеалистической буржуазной педагогической идеологии

Написано Шин Юлином

(Пекин, «Гуаньминь жибао», 17 апреля 1952 г.)

Рожденный в бюрократической семье землевладельца, я привык жить праздно и беззаботно. В возрасте девятнадцати лет я отправился за границу и оставался там на протяжении одиннадцати лет, пропитываясь образом жизни и пристрастием к разного рода удовольствиям, присущим европейской и американской буржуазии. Главным источником моих многочисленных наслаждений была упадническая философия буржуазного класса, и я в течение тридцати лет занимался игрой разнообразными концепциями. В эту игру я втянулся потому, что только так мог почувствовать себя счастливым и свободным и убежать от ограничивающей реальности общества. Так я воспитал в себе привычку убегать от реальной жизни, презирать ее и жить от нее в отрыве. Однако поскольку мне все-таки приходилось обитать в реальном мире, единственным способом оставаться отгороженным от реальности было приобрести определенные привилегии. Я нуждался в этих привилегиях, а потому пал жертвой идеологии особых привилегий.

Короста моего эгоизма

Моя университетская жизнь послужила к формированию этой покрывшей меня коросты, явив процесс, который удобно разделить на три фазы:

Моя упадническая буржуазная философия. В период обучения я постоянно распространял банальности метафизического идеализма, особенно глупости, связанные с метафизическими философскими методами. Когда я постепенно выдвинулся в руководители философского факультета университета Синьхуа (*СНОСКА* Университет Синьхуа в Пекине был основан в 1911 году сначала как подготовительная школа для тех студентов, которых затем посылали учиться в США, как университет начал функционировать с 1925 г.

— Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*), следствием этого неизбежно стал всевозможный вред, который я наносил людям в их делах и проявившийся в следующем: (1) Я препятствовал развитию философии диалектического материализма на кафедре философии Синьхуа. Хотя я никогда не чинил никаких реальных препятствий дискуссиям на темы диалектического материализма в преподавательской и студенческой среде, я, тем не менее, тормозил развитие философии диалектического материализма на кафедре философии Синьхуа постоянными окольными нападками на нее, остававшимися в рамках философских дебатов. (2) Я учил тех, кто был занят исключительно игрой в концепции, не интересовался политикой и даже вынашивал реакционные настроения. Так, например, Ин Фушинь, один из реакционных элементов, за обучение которого я отвечал, сейчас прислуживает бандитам Чана на Тайване. Помимо этого, я был одержим буржуазным воззрением, согласно которому обучения заслуживают только талантливые люди. Поэтому меня глубоко поразили способности к игре концепциями, которые демонстрировал профессор Шен Ютань. В результате моего пагубного влияния, профессор Шен даже по сей день остается весьма и весьма оторванным от реальности. (3) Я распространял сугубо техническое воззрение на логику. Я преподавал ее многим и многим студентам на протяжении двадцати лет. Все это время, однако, я старался преподнести логику лишь с фор-

малистической точки зрения: например, заботился только о правильности рассуждения, ничуть не волнуясь за истинность исходных посылок. Мой ошибочный взгляд на образование, положенное, якобы, лишь талантливым людям, заставил меня держаться высокого мнения о Вань Гао, который даже сегодня служит интересам американского империализма своими контактами с американским университетом. (4) Я способствовал развитию групповщины на кафедре философии Синьхуа тем, что делал акцент на крайне запутанном анализе концепций и окольных философских систем, усматривая в этом самые важные аспекты философии. Я даже считал, что кафедра философии Синьхуа замечательно подходит для таких дел. Подобного рода групповщина неизбежно явилась одним из обстоятельств, препятствовавших государственному контролю над деятельностью кафедр и факультетов.

Моя упадническая «надполитическая», «надклассовая», «внемирская» и «надчеловече-

ская» философия жизни. До национального освобождения, абсолютно не понимая той истины, что человеческий мир создан трудом, я ошибочно принимал человеческую расу за малозначительную, а историю человечества считал всего лишь мелким эпизодом в общем потоке событий. Поэтому я был склонен презирать мир, стоять выше политики и занимать надклассовую позицию. Моя поглощенность этой упаднической философией жизни привела меня к тому, что я с презрением относился к административной деятельности. Впоследствии я всеми силами старался свести к минимуму мою личную занятость и взял на вооружение абсолютно безразличное отношение ко всему и вся. После национального освобождения, когда на меня было возложено выполнение административных задач, мое ошибочное отношение неизбежно вылилось в идиотский бюрократизм. Я, хотя и был членом административного комитета университета, выступил лишь на одном из всех его заседаний, и совершенно честно признаю, что говорить мне было не о чем; невзирая на то, что декан школы искусств вовсе не перегружен работой, я пренебрегал даже тем малым, что мне поручили. Могло, например, показаться, будто я вообще не помню, что состою на должности декана, при выполнении таких задач, как возобновление выпуска «Синьхуа джорнэл», поддержание надлежащих отношений с различными колледжами (факультетами) и кафедрами, etc. В качестве заведующего кафедрой философии я пустил дела на самотек и никогда не заботился о кадровой политике.

Моя идеология особых привилегий. Поддержание привычного для меня образа жизни требовало особых привилегий. Я ощущал потребность в этих привилегиях, мне нравились эти привилегии, ибо я был одержим идеологией особых привилегий, и я сделался одним из представителей привилегированного меньшинства в Синьхуа. Хотя я находился в привилегированном положении, я продолжал отказываться от сопутствующих обязанностей. Таким образом, наслаждаясь особыми привилегиями в Синьхуа, я никогда не утруждал себя административной работой.

Три вышеперечисленные фазы составили самую суть покрывшей меня коросты. Кроме того, ее границы варьировали: в одной скорлупке воплощалось мое индивидуальное «я», в другой — кафедра философии, а в третьей — университет Синьхуа. Сделав ядром этой миниатюрной вселенной скорлупу моей личности, я, соответственно, оставался абсолютно индифферентным к вещам, не связанным с моими личными интересами. Какие бы материи ни вступали в конфликт с моей личной скорлупой, я неизменно давал им бой. Так, когда сын профессора Лянь Сученя захотел перейти с кафедры истории на кафедру архитектуры, я, будучи старым другом семьи и зная его с пеленок, пытался помочь ему, полагая, что занятие архитектурой подойдет ему больше. Несмотря на существование строгих предписаний, ограничивающих переход с кафедры на кафедру, я воспользовался моими особыми привилегиями, что привело к ряду серьезных ошибок. Это всего лишь один пример ситуации, вступившей в конфликт с моей скорлупой. Я противился изменениям в программе, ибо хотел сохранить в целости скорлупу кафедры философии в Синьхуа. Когда в 1950 году был учрежден государственный контроль над деятельностью кафедр и факультетов, я отчаянно сопротив-

лялся ему, ибо Университет Синьхуа был моей самой замечательной скорлупкой. Мотивированный бюрократизмом, сектантством и буржуазной педагогической идеологией, я изначально вредил программе контроля над кафедрами и факультетами. Если бы такой контроль осуществился в 1950 году, то только один университет Синьхуа лишился бы пяти-шести тысяч сотрудников, не говоря обо всей стране, где уволенных оказалось бы гораздо больше. Таким образом, неисчислимый вред был нанесен программе демократического строительства для всей страны. За это моя сегодняшняя ненависть к себе не поддается измерению.

Моя политическая установка

Моя короста опирается на господствовавший в прошлом социально-экономический фундамент, то есть — на капиталистическую общественную систему. Стремясь защитить эту скорлупу, я вынужден был политически поддерживать старую систему демократии. Как убежденный либерал индивидуалистического толка я всегда опирался на эту точку зрения в моих политических установках. Лишь теперь я осознал тот факт, что старая демократия есть не что иное, как диктатура буржуазного класса, а так называемая индивидуальная свобода есть всего-навсего «свобода» для буржуазии эксплуатировать и угнетать рабочий народ. Поэтому мои многочисленные прошлые преступления должны быть отнесены на счет моей приверженности индивидуальному либерализму.

Что касается моего отношения к американскому империализму, то, как следствие долгих лет обучения в Америке, я, оказавшись под влиянием буржуазного образования, большого количества американских друзей и постоянных контактов с американцами, напитался проамериканскими идеями, которые не позволили мне осознать, что американский империализм уже сотню лет вынашивает планы агрессии против Китая, и превратили меня в бессознательное орудие американской империалистической культурной агрессии. Я горько плакал над «Двадцать одним Требованием» (*СНОСКА* Речь идет об ультиматуме, поставленном Японией китайскому правительству в 1915 году. — Прим. науч. ред. *КОНЕЦ СНОСКИ*), но не обращал внимания на китайско-американский договор о дружбе, торговле и судоходстве. При том, что я крайне негодовал по поводу инцидента в Синане (Tsinan) во время Северной экспедиции и горой стоял за сопротивление японцам во время инцидентов в Мукдене и Люгоучяо, я, тем не менее, был слеп и не видел злодеяний, совершенных в Китае американскими солдатами. В 1943 году я был одним из китайских профессоров, отправившихся в Америку по приглашению американского госдепартамента. Будучи там, я, напрочь утративший свои национальные корни в силу моего проамериканского мышления, пытался даже склонить госдепартамент к тому, чтобы заставить бандита Чана ввести демократию.

Что касается моего отношения к Советскому Союзу, то я, неизменно взирая на СССР с позиции старой демократии, постоянно наговаривал и клеветал на Советский Союз и вплоть до национального освобождения считал, что в Советском Союзе не существует «индивидуальной свободы». Я полагал, что и Октябрьская революция, и внутрипартийные чистки «зашли слишком далеко», и что Советский Союз использовал зарубежные коммунистические партии для вмешательства во внутренние дела других государств. Все эти мысли были, конечно, ошибочными и реакционными. Моя главная ошибка заключалась в том, что я усматривал в Советском Союзе воплощение гонений на индивидуальную свободу. В то время, будучи не в состоянии увидеть в Октябрьской революции эпохальное историческое событие, я лишь пытался противостоять Советскому Союзу, исходя из моей проамериканской идеологии индивидуального либерализма. Только после национального освобождения я постепенно стал понимать смысл подлинной свободы, а потому переменил свое отношение к Советскому Союзу.

Что касается студенческих движений, то к тем из них, с которыми я сталкивался на протяжении моей преподавательской карьеры, я почти всегда относился негативно и двулично. С одной стороны, я «чурался» гоминьдановских бандитов Чана, тогда как с другой был в оппозиции к Коммунистической Партии Китая. Слово «чурался» я употребляю намеренно, так как никогда не пытался противостоять им в каком бы то ни было позитивном ключе. Перед отъездом в Америку в 1943 году мне пришлось пройти пятидневную подготовку в лагере го-

миньдана, что в Чанкине, чтобы получить паспорт, а также должен был написать для местных чиновников короткое эссе в две сотни слов насчет целесообразности посещения центрального правительства. Это был настоящий позор. Хотя я искренне чурался гоминьдана, важным было не это. Важным было то, что я был оппозиционно настроен по отношению к китайским коммунистам. Этот дуализм моей натуры лучше всего проявился в период Первого Декабрьского Инцидента (акций студенческого движения, имевших место в 1945 году в Кунмине). Хотя я был полон энтузиазма в начале движения, когда шел в ногу с прогрессивными элементами, впоследствии я утратил к нему интерес и в итоге стал ратовать за воссоздание прежней классовой структуры (resumption of class). Все это было связано с моим неприятием коммунистов. Вскоре после окончания движения я поссорился с профессором Чан Циѐ и совершенно серьезно, со слезами, сказал ему следующее: «Именно вы и вам подобные погубили Китай. После того, как Китай лишился «свободы», я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы она восстановилась».

Из трех вышеупомянутых аспектов видно, что моя политическая установка была поистине неприемлемой. Как могло получиться, что я, несмотря на то, что в юные годы любил свою страну и хотел спасти ее от расчленения, впоследствии оказался таким дураком? В этом я должен винить американских империалистов, которые использовали миссионерскую школу, т.е. колледж Синьхуа, и образование, полученное мною в Америке, чтобы превратить меня в орудие американской империалистической культурной агрессии; лишили меня национальных корней, не дали мне отличить друзей от врагов и побудили меня совершать пагубные для народа поступки.

Моя полная идеологическая перемена

Мое предварительное представление о об Народно-освободительной Армии и Коммуни-

стической партии. Чудеса, явленные Армией народного освобождения, потребовали от меня глубоко и искреннего уважения. Я никогда не верил в возможность такой дисциплины и такой любви к людям. В первые дни после национального освобождения я был глубоко тронут случаем с сыном моей служанки Лю. Когда ее сын, работавший на одном из заводов, допустил проступок, солдаты НОА, расположившиеся на этом заводе, попытались исправить его посредством перевоспитания. Потерпев неудачу, два товарища из НОА явились к Лю и потребовали, чтобы она шла перевоспитывать своего сына. В конце мероприятия солдаты накормили мать и проводили до дому. Я считаю, что такого рода вооруженные силы — уникальное явление в истории. Весной 1949 года мне повезло достаточно, чтобы иметь возможность услышать ряд докладов, с которыми выступили партийные руководители старшего звена. Их отношение к делу было исключительно честным и искренним, и они всегда были готовы воплотить свои слова в жизнь. Хотя все они занимали видные посты в партии, они отличались неизменной готовностью публично признать перед массами свои ошибки. По моему мнению, наличие в Китае такой партии — явление беспрецедентное. Однако такого рода признание с моей стороны было лишь предварительным этапом восприятия посредством эмоций, т.е. нечто, находящееся в пределах способностей всех китайцев.

Изменение моей философской идеологии. В общем и целом это изменение можно разделить на три периода. На протяжении первого периода я все еще не умел связать революционную действительность с марксизмом-ленинизмом. Хотя я уже приобрел предварительное представление о Коммунистической Партии и НОА, это еще не означало, что я был готов принять диалектический и исторический материализм. Когда товарищ Ай Сучи выступил с лекцией в университете Синьхуа, я даже пытался вступить с ним в спор. Начиная с мартаапреля 1949 года я стал посещать разнообразные собрания с целью обмена философскими взглядами. Даже к тому времени я все еще придерживался двух ошибочных точек зрения: вопервых, я все еще считал диалектический материализм и старую философию равноправными учениями и, находясь во власти иллюзии и считая, будто наши коммунистические товарищи ничего не смыслят в старой философии, хотел посвятить их в ее мистерии; во-вторых, ошибочно думая, что диалектический и исторический материализм недостаточно систематизиро-

ваны, я намеревался привести их в порядок при помощи моей тривиальной системы анализа. Мои неслыханные самоуверенность и невежество были вызваны тем фактом, что я попрежнему взирал на диалектический материализм с позиций старой философии. Когда, действуя в вышеуказанном духе, я принял участие в первой попытке реформировать учебную программу, у меня, естественно, ничего не вышло. Поэтому никакого прогресса на кафедре философии не состоялось.

Второй период продлился приблизительно с начала второй попытки пересмотра программы в 1950 году до весны 1951-го. С самого начала этого периода я уже принимал ведущие положения диалектического материализма и избавился от двух вышеупомянутых заблуждений. Таким образом, я считал диалектический материализм красной нитью, связующей воедино все отдельные области знания. Однако, хотя я признавал его важность в абстрактном смысле, мои подлинные интересы оставались в сфере философии как одной из областей знания, связанных диалектическим материализмом. Мысля так, я все еще пытался противопоставить старую философию новой. Как по причине моих ошибочных взглядов, так и в согласии с обстановкой, царившей на кафедре философии Синьхуа, я предложил разбить кафедры на три группы: истории философии, логики и истории искусств. Посколько это было изменением лишь по форме, но не по сути, я снова преуспел в торможении всяческого прогресса на кафедре философии Синьхуа.

Весной 1951 года я регулярно отправлялся в город для изучения работы «О практике» (сочинение Мао Цзэдуна). Именно в этот период моя идеология стала претерпевать радикальные изменения. На протяжении почти двух предшествующих лет я регулярно наведывался в город по воскресеньям для участия в научных мероприятиях Китайского философского общества. То, что я приобрел за эти годы, объединилось с моим изучением работы «О практике», дало мне возможность понять фундаментальную разницу между диалектическим материализмом и старой философией. Старая философия, будучи метафизической, изначально ненаучна, тогда как новая философия, являясь научной, содержит в себе высшую истину. Именно в период кампании 1951 года по пересмотру учебной программы мне удалось осознать, что задача кафедры философии заключается в подготовке пропагандистских кадров для распространения марксистско-ленинского учения. На этот раз реформа программы была осуществлена в сравнительно добросовестной манере. Однако, поскольку мое понимание диалектического материализма продолжало основываться на абстрактных понятиях, оно повлекло за собой серьезные последствия для кафедры философии университета Синьхуа.

Опасность идеализма и буржуазной педагогической идеологии для кафедры философии

Идеализм и буржуазная педагогическая идеология всегда занимали ведущие позиции на кафедре философии университета Синьхуа, и я все время был ярким представителем этой упаднической идеологии. Такая ситуация оставалась более или менее неизменной, начиная с момента национального освобождения и до сегодняшнего дня. Естественно, это привело к колоссальным потерям. Большей частью нашими главными недостатками выступают низкий уровень политической сознательности и оторванность теории от практики. Конкретным проявлением этого является следующее:

Подход к диалектическому материализму с позиции анализа понятий на деле означает применение к марксизму-ленинизму идеалистических метафизических методов. Если, к примеру, мы будем пытаться проводить в аудитории концептуальный анализ «необходимости и случайности» и «относительной и абсолютной истины», то мы неизбежно угодим в ловушку и примемся описывать замкнутые круги абстрактных понятий, все больше и больше запутывая студентов. Преподавание марксизма-ленинизма в подобной манере приведет лишь к его искажению. Марксизм-ленинизм, сам по себе конкретный, воинствующий и призванный служить руководством к действию, в наших руках превратился в груду безжизненных и абстрактных концепций.

Оказавшись под влияния такого рода идеалистической буржуазной педагогической идеологии, некоторые студенты, естественно, пали жертвами идеализма. Ярким образчиком этого

является студент по имени Ли Сючин. Ли поступил в Синьхуа в 1951 году и за полгода ухитрился прочесть Ван Янмина (идеалистического философа эпохи династии Мин), буддистскую философию Сун Шили, мусульманскую философию и многие прочие маловразумительные книги. Когда некоторые студенты почувствовали себя неспособными к изучению необходимых предметов, они, разумеется, прикрепились к другим кафедрам. Из тринадцати студентов, числившихся в группе на 1949 год, девять решили сменить кафедру; из семи студентов в 1950 году на другие кафедры перешли пятеро, а из восьми студентов в 1951 году таким же образом собираются поступить двое.

Еще одним нежелательным проявлением вышеупомянутых заблуждений в преподавании явилась догматическая попытка начинить студентов разнообразными теориями, не заботясь о решении идеологических проблем учащихся. Ввиду того, что диалектический материализм является одним из предметов, преподаваемых в рамках общего политического курса, которым охвачен весь институт, я относился к диалектическому материализму как к вспомогательной дисциплине, ошибочно полагая, будто ответственность за решение идеологических проблем лежит на общем политическом курсе, тогда как преподавание диалектического материализма на философском факультете должно ограничиваться лишь теоретическими аспектами. Таким образом, я сбивался на практику идеалистического отрыва проблем идеологии от теории с тем, чтобы посеять великую путаницу в студенческих умах.

Хотя марксизм-ленинизм призван решать практические проблемы, он, оказавшись в наших руках, совершенно утратил способность к решению идеологических проблем студентов. В качестве примеров можно назвать трех выпускников кафедры философии, закончивших обучение в 1950 году: один, по имени Тан, поступил в аспирантуру при кафедре философии, но все время выказывал больший интерес к математике; другой выпускник по имени Чоу махнул рукой на всю полученную подготовку и поступил на кафедру физики университета Пейта (Peita); тогда как еще один выпускник, по имени Шуи, хотя уже был зачислен в аспирантуру при философском факультете, предпочел поступить в Пейта для изучения химии. Хотя у всех трех студентов было не в порядке с идеологией, ни я, ни другие преподаватели кафедры философии не преуспели в оказании им своевременной помощи. Из студентов, вновь поступивших на кафедру философии в этом году, восемь уже озвучили свое желание изменить свою приписку. Даже при такой тяжелой ситуации, какая сложилась на нашей кафедре, мы по-прежнему не замечали ее, не говоря уже о том, чтобы исправить. Это всецело связано с тем фактом, что мы были столь глубоко отравлены, что не могли оценить серьезность ситуации и поправить ее.

Буржуазным педагогическим методом изначально не предусматривается никаких отношений между преподавателем и студентом. Сам я входил в аудиторию лишь с тем, чтобы читать лекции, не заботясь о том, понимают ли меня студенты, или у них имеются какие-то проблемы. Я часто пропускал внутриклассные дискуссии и не интересовался жизнью, идеологией и состоянием здоровья студентов. Заняв либералистскую позицию по отношению к занятиям студентов, преподаватели кафедры философии всегда оставляли все на откуп их индивидуальной работе. Так, мы игнорировали тот факт, что отдельно взятый студент занимается по семьдесят часов в неделю, и даже знай мы об этом, то все равно не предприняли бы решительно никаких мер.

Хотя задача кафедры философии заключается в подготовке кадров по распространению марксистско-ленинского учения, в результате господства на кафедре идеалистической философии и практики преподавания мы неизбежно проваливали это задание, тем самым порождая вышеупомянутые пагубные последствия. При том, что ответственность за это следует возложить на всю профессуру кафедры философии, наибольшая вина лежит на мне, так как именно я подводил их к отчуждению от политики и отрыву от реальности.

Педагогическое образовательное движение и кампания «Три Анти-»

Как сказано выше, была весна 1951 года, когда начал понимать научный и точный характер марксизма-ленинизма, хотя даже тогда это понимание оставалось абстрактным и концеп-

туальным. До начала образовательного движения для педагогов Пекина и Тяньцзина и Кампании «Три Анти-», мне так и не удалось связать марксизм-ленинизм ни с реальностью вообще, ни с моей жизнью в частности. Хотя я участвовал в многочисленных мероприятиях, проводившихся в университете Синьхуа и за его пределами, эти мероприятия никогда не оказывали на меня заметного влияния. Лишь в начале педагогического образовательного движения мне удалось связать все воедино, подвергнуть критике мою прежнюю либералистскую идеологию демократического индивидуализма и сделать первый шаг к правильному пониманию Советского Союза и американского империализма. Я все еще был не в состоянии приобрести правильное представление о моем прошлом идеологическом «я». Только с началом Кампании «Три Анти-» я стал осмысливать мое былое «я», мою скорлупу эгоизма и мои идеологические упущения. В конце весны 1951 года я стал прилагать старания к тому, чтобы сделаться хорошим учителем для народа. Однако мне так и не удалось преуспеть в этом. Я не только потерпел неудачу, но даже совершил ужаснейшие ошибки. При содействии других и следуя моему собственному предварительному анализу, ныне я вижу главный идеологический источник коросты моего личного эгоизма в крайне развращенной, эпикурейской, либералистской и буржуазной идеологии стремления к индивидуальной свободе. Философское проявление этой идеологии состояло в моей поглощенности абсолютно бесполезной и крайне абстрактной игрой в концепции. В личной жизненной философии эта идеология проявлялась в упадническом «надполитическом», «надклассовом», «надмирном» и «надчеловеческом» мировоззрении. В реальной институтской жизни эта идеология проявилась в моей попытке вести неизменно легкую и спокойную жизнь, окружив себя скорлупой особых привилегий. Идеология подобного рода была идеологией класса эксплуататоров, или, скорее, эксплуататорской идеологией «пайщиков» и «закулисных боссов» эксплуататорского класса. Именно в силу этой идеологии я пришел к отчуждению от социальной реальности и не мог приобрести правильного представления о народе даже после национального освобождения. Я разобью свою личную скорлупу и искореню буржуазную идеологию, годами правившую моей жизнью.

Мое решение

Тот, кто любит Новый Китай, должен знать, что в Новом Китае народ прочно стоит на ногах и вступил в свое право. В Новом Китае живет 470 000 000 китайцев, и я — один из них. Этот Новый Китай служит интересам и благосостоянию как китайского народа, так и всего мира. У меня нет желания оставаться сторонним наблюдателем революции и созидательной деятельности народа. Я хочу приложить руку к величественным и грандиозным делам, в которых может участвовать не только молодежь, но и люди всех возрастов, включая стариков. Сейчас мне под шестьдесят, и я — преступник, ибо грешил против народа. С этой поры, однако, я буду стремиться стать новым человеком и учить людей не только формально, но и по существу. Я посвящу себя не только работе; я буду учиться — год, два года, три года или даже пять или десять лет. И если мне хватит сил, я в конце концов достигну успеха.

Примечания

Глава 1 (3-7) (485:)

1Edward Hunter, Brain-washing in Red China, New York, Vanguard Press, 1951.

2Robert J. Lifton, ―Home by Ship: Reaction Patterns of American Prisoners of War Repatriated from North Korea,‖ American Journal of Psychiatry (1954) 110:732-739. Эта книга не интересу-

ется военным заявлением(применением) «Исправление мышления» Гражданам Запада. Много ценной работы на предмете могут быть найдены в содержании и ссылках(рекомендациях)

следующего тремя симпозиумами: ―Methods of Forceful Indoctrination: Observations and Interviews,‖ Group for the Advancement of Psychiatry, Symposium No. 4, July 1957; ―Brainwashing,‖ The Journal of Social Issues (1957) XIII, No. 3; и ―Communist Methods of Interrogation and In-