Добавил:
proza.ru http://www.proza.ru/avtor/lanaserova Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Скачиваний:
9
Добавлен:
24.07.2017
Размер:
603.14 Кб
Скачать

29 Ср. аф. 113 «Утренней зари»: «Стремление отличиться. Стремление отличиться всегда нацелено на ближнего и ищет узнать, каково у него на душе,-но сочувствие и осведомленность, необходимые для удовлетворения этого влечения, крайне далеки от того, чтобы быть безобидными, сострадательными или благосклонными. Мы хотим, напротив, ощутить или догадаться, как именно ближний сносит нас во внешнем или внутреннем плане: каким образом он теряет власть над собою и поддается впечатлению, которое производит на него наша рука или просто наш взгляд; и даже в том случае, когда стремящийся отличиться производит и хотел произвести радостное, окрыляющее или просветляющее впечатление, он все-таки наслаждается этим успехом не в той мере, в какой он порадовал, окрылил, развеселил ближнего, а в какой он запечатлел себя в чужой душе, изменил ее формы и возобладал ею по собственному усмотрению. Стремление отличиться есть стремление возобладать ближним, все равно-косвенным путем и только в чувствах или даже в грезах. Существует целая градация этого тайно взыскуемого возобладания, и ее полный перечень почти совпал бы с историей культуры, от первых карикатурных еще ростков варварства до гримасы переутонченности и болезненной идеальности. Стремление отличиться причиняет ближнему - чтобы огласить лишь некоторые ступени этой затяжной лестницы-муки, потом удары, потом ужас, потом полное страха удивление, потом изумление, потом зависть, потом восторг, потом окрыленность, потом радость, потом веселость, ==821

потом смех, потом высмеивание, потом издевку, потом надругательство, потом удары без разбора, потом истязание: здесь, на самом конце лестницы, стоит аскет и мученик; он испытывает высочайшее наслаждение от того, что. сам несет как следствие своего влечения отличиться то именно, что его отражение, варвар, причиняет другому на начальных ступенях лестницы, желая отличиться от него и перед ним. Триумф аскета над самим собою, его обращенный при этом вовнутрь взор, который видит человека расщепленным на страдальца и соглядатая и впредь всматривается только во внешний мир, словно для того, чтобы собирать в нем хворост для собственного костра, эта последняя трагедия стремления отличиться с одним лишь действующим лицом, обугливающимся в самом себе,-вот достойный финал, загаданный самим началом: оба раза неизречимое счастье при виде пыток1. В самом деле, должно быть, нигде на земле не было большего счастья, помысленного как полнокровное чувство власти, чем в душах суеверных аскетов. Брамины выражают это в истории короля Вишвамитры, который тысячелетними тщаниями в покаянии выработал такую силу, что вознамерился воздвигнуть новое небо. Мне сдается, что во всем этом роде внутренних переживаний мы представляем собою нынче грубых новичков и бредущих на ощупь отгадчиков загадок: четырьмя тысячелетиями раньше были лучше осведомлены об этих нечестивых утонченностях самонаслаждения. Должно быть, и сотворение мира представлялось какому-то индийскому мечтателю некой аскетической процедурой, осуществленной Богом над самим собой! Должно быть, и сам Бог хотел загнать себя в приведенную в движение природу как в некий аппарат для пыток, дабы вдвойне ощутить при этом свое блаженство и свою власть! И если допустить, что это был как раз Бог любви: какое наслаждение для такого Бога-сотворить страждущих людей, истинно по-божески и по-сверхчеловечески претерпевать неуемную муку при виде их и тиранизировать таким образом самого себя! И допустив даже, что это был не только Бог любви, но и Бог святости и безгреховности: какие подозрения о горячечных бредах божественного аскета должны шевелиться в душе, если он сотворяет грехи и грешников и вечное осуждение и уготавливает под небом своим и престолом чудовищное место вечной юдоли и вечных стенаний! - Нельзя вполне исключить того, что и души Павла, Данте, Кальвина и им подобных проникли однажды в жуткие тайны подобного сладострастия власти; и можно при виде этих душ задаться вопросом: да, действительно ли круг в стремлении отличиться в конце концов замыкается на аскете? Нельзя ли было бы еще раз пробежать этот круг с самого начала с твердым настроением аскета и в то же время сострадающего Бога? Итак, причинять другим боль, чтобы тем самым причинять боль себе, чтобы через это снова торжествовать над собой и своим состраданием и блаженствовать от предельной власти!-Прошу прощения за несдержанность в осмыслении всего, что могло оказаться возможным в душевной несдержанности властолюбивой прихоти на земле!» (W. /, 1085-1087).- 745.

30 Ср. аф. 18 «Утренней зари»: «Мораль добровольного страдания. Какое наслаждение оказывается в период войны наиболее сильным у людей, принадлежащих к тем маленьким, постоянно подвергающимся опасности общинам, где царит строжайшая нравственность? Стало быть, у сильных, мстительных, враждебных, коварных, подозрительных, готовых к самому страшному и очерствевших в лишениях и нравственности душ? Наслаждение жестокостью: и это столь же верно, сколь верно и то, что в этих состояниях к добродетели такой души причисляется также изобретательность и ненасытимость по части жестокости. Община услаждается содеянными жестокостями и стряхивает

==822

с себя на время угрюмость постоянного страха и осторожности. Жестокость принадлежит к древнейшему праздничному настроению человечества. Следовательно, и богов воображают себе услаждающимися и празднично настроенными там, где их потчуют зрелищем жестокости,-таким образом вкрадывается в мир представление о том, что добровольное страдание, свободно поволенная мука есть нечто вполне осмысленное и значимое. Постепенно обычай формирует в общине практику, сообразную этому представлению; отныне всякий избыток хорошего самочувствия возбуждает подозрение, а все тяжело болезненные состояния-уверенность; говорят себе: боги, должно быть, взирают на нас немилостиво из-за счастья и милостиво из-за нашего страдания-отнюдь не сострадательно! Ибо сострадание считается чем-то презренным и недостойным сильной, внушающей страх души,- но они взирают на нас милостиво, поскольку развлекаются тем самым и «делаются беспечными»: ибо жестокий наслаждается сильнейшим зудом чувства власти. Так, в понятие «самого нравственного человека» общины входит добродетель частого страдания, лишения, сурового образа жизни, жестокого самоистязания-повторим это снова и снова-не как средство дисциплины, самообладания, взыскания индивидуального счастья, а как добродетель, которая создает общине хорошую репутацию у злых богов и точно фимиам некой непрерывной примирительной жертвы воскуривается им на алтаре. Все духовные водители народов, которые были в состоянии оживить нечто в косном, ужасном омуте их нравов, нуждались, кроме безумия, в добровольной муке, дабы обрести веру,_ чаще всего и прежде всего, как правило, веру в самих себя! Чем больше ступал их дух по новым стезям и, стало быть, мучился угрызениями совести и страхами, тем жесточе бешенствовали они против собственной плоти, собственных прихотей и собственного здоровья,-как бы предлагая божеству, озлобленному, должно быть, из-за запущенных и подавленных обычаев и новых целей, некий суррогат удовольствия. И не вздумайте слишком быстро поверить в то, что нынче мы полностью избавились от подобной логики чувства! Пусть наиболее героические души посовещаются с собою по этому поводу! Каждый крохотный шаг на ниве свободного мышления, лично выпестованной жизни с давних пор завоевывался духовными и телесными муками: не только продвижение вперед, нет! прежде всего сама поступь, движение, изменение нуждались в неисчислимых мучениках-в долгой веренице нащупывающих пути и основополагающих тысячелетий, о которых, разумеется, и не думают, разглагольствуя, как водится, о «мировой истории», этом смехотворно маленьком отрезке человеческого существования; но даже и в этой так называемой мировой истории, которая, в сущности, есть шум вокруг последних новостей, не существует более значительной темы, чем древнейшая трагедия мучеников, тщившихся сдвинуть с места болото. Ничто не куплено более дорогой ценой, чем та малость человеческого разума и чувства свободы, которая нынче составляет нашу гордость. Но именно эта гордость и лишает нас почти возможности сопереживать чудовищный временной отрезок «нравственности нравов», которая предлежит мировой истории как действительная и решающая основная история, сформировавшая характер человечества: когда действительными были-страдание как добродетель, жестокость как добродетель, притворство как добродетель, месть как добродетель, отрицание разума как

добродетель, напротив, хорошее самочувствие как опасность, любознательность как опасность, радость как опасность, сострадание как опасность, жалость со стороны как оскорбление, труд как оскорбление, безумие как дар Божий, изменение как нечто безнравственное и чреватое погибелью!-Вы думаете, все это изменилось и человечество должно было сменить свой характер? О, вы, ==823

знатоки человеков, узпайте-ка получше самих себя!» (W. 1, 1026- 1027).- 745.

11 Ср. аф. 401 «Утренней зари»: «Опаснейшее отучивание. Начинаешь с того, что отучиваешься любить других, и кончаешь тем, что не находишь больше в себе ничего достойного любви» (W. 1. 1214).- 746.

32 Ср. аф. 235 «Странника и его тени»: «Общительная натура. «Я не перевариваю себя,-сказал некто, желая объяснить свою тягу к обществу.-Желудок общества покрепче моего, он вынесет меня»» (W. /, 970).- 746.

33 Ср. черновой набросок к «Заратустре»: «Даже деградация, упадок, в случае отдельных людей и всего человечества, должны порождать свои идеалы: и всегда будут верить в то, что идут вперед1. Идеал «обезьяна» мог бы когда-нибудь стоять перед человечеством-как цель» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1881-1885. Bd 12. S. 201).- 746.

34 Ср. аф. 274 «Смешанных мнений и изречений»: «Женщина исполняет, мужчина предвещает. Через женщину природа показывает, с чем она до сих пор справилась, работая над человеческим образом; через мужчину показывает она, что ей пришлось при этом преодолевать, но и то, что она затевает еще сделать с человеком.-Совершенная женщина во всякое время есть праздность Творца в каждый седьмой день культуры, отдых, обретаемый художником в его произведении» (W. /, 838).- 747.

35 Ср. черновой набросок к «Утренней заре»: «Допустим, что нашей культуре привелось бы нуждаться в благочестии. Она не смогла бы породить его из себя. Для этого будет недоставать последней внутренней решимости и умиротворенности. Умов, более, чем когда-либо, воинственных и охочих до авантюр! Поэтам еще предстоит открыть возможности жизни, в их распоряжении звездные миры, а не какая-нибудь Аркадия и долина Кампаньи: возможно бесконечно смелое фантазирование, опирающееся на знания о развитии животных. Вся наша поэзия представляет собою нечто столь мелкобуржуазно-земное; еще отсутствует великая возможность высших людей. Лишь со смертью религии открытия в божественном смогут вновь изобиловать» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1876-1880. Bd 11. S. 227- 228).- 747.

36 Ср. аф. 140 «Смешанных мнений и изречений»: v. Держать язык за зубами. Автору следует держать язык за зубами, когда его произведение раскрывает рот» (W. 1, 790).-745.

37 Ср. аф. 129 «Смешанных мнений и изречений»: «Читатели сентенций. Самыми скверными читателями сентенций оказываются друзья их автора, в случае если они усердствуют в обратном гадании от общего к особенному, которому сентенция обязана своим возникновением: ибо этой привычкой совать свой нос во все кастрюли они сводят на нет все старания автора, так что теперь им вместо философского настроения и поучения в лучшем или худшем случае выпадает на долю в качестве выигрыша не что иное, как удовлетворение пошлого любопытства» (W. /, 787).- 748.

38 Ср. аф. 124 «Странника и его тени»: «Идея Фауста. Маленькая белошвейка поддается соблазну и делается несчастной; злодей - великий ученый, имеющий за плечами все четыре факультета. Может ли, однако, здесь обойтись без нечистого? Нет, конечно, нет! Без подмоги всамделишного черта великому ученому не удалось бы сие осуществить.- Неужели этому и в самом деле суждено было стать величайшей немецкой «трагической мыслью», как принято говорить среди немцев?-Для Гёте, однако, названная мысль была еще и слишком страшна; его кроткое сердце не могло не поместить маленькую белошвейку, ==824

«добрую душу, лишь однажды забывшуюся», после ее насильственной смерти в окружение святых; и даже великого ученого путем злой шутки, сыгранной с чертом в решающий момент, доставил он в нужное время на небо, его, «доброго малого» с «темным порывом»,-там, на небеси, любящие наново обретают друг друга.- Гёте сказал однажды, что для подлинно трагического природа его была слишком примирительной» (W. /,927).-749.

39 Ср. аф. 239 «Утренней зари»: «Намек моралистам. Наши музыканты сделали великое открытие: в их искусстве возможно и безобразие, вызывающее интерес! Так, точно опьяненные, бросаются они в этот разверзшийся океан безобразного, и никогда еще делать музыку не было столь легким занятием. Лишь теперь приобрели общий темный фон, на котором и крохотная полоска света прекрасной музыки получает блеск золота и изумруда; лишь теперь осмеливаются разъярять и возмущать слушателя, держать его в постоянном напряжении, чтобы после, погружая его на мгновение в покой, даровать ему чувство блаженства,- от чего выигрывает только его оценка музыки. Открыли контраст: только теперь возможны-и общедоступны-сильнейшие эффекты: никто не спрашивает нынче о хорошей музыке. Но вам впору поторопиться! Каждому искусству, которому удалось это открытие, отведен лишь короткий срок.-О, если бы у наших мыслителей были уши, чтобы вслушаться в души наших музыкантов с помощью их музыки! Сколь долго приходится ждать, пока снова обнаружится повод поймать с поличным искренних людей на месте преступления и в полном неведении относительно содеянного! Ибо нашим музыкантам недостает и малейшего чутья относительно того, что они перелагают в музыку свою собственную историю, историю обезображивания души. Некогда хороший музыкант едва ли не ради своего искусства должен был стать хорошим человеком.-А нынче!» (W. /, 1170-1171).-750.

ю Ср. аф. 110 «Странника и его тени»: «Письменный стиль и речевой стиль. Искусство писать требует прежде всего суррогатов для способов выражения, которые свойственны лишь говорящему: стало быть, для жестов, акцентов, тонов, взглядов. Оттого письменный стиль представляет собою нечто совершенно иное, чем речевой стиль, и нечто гораздо более трудное: он хочет с меньшим количеством средств быть столь же понятным, как и последний. Демосфен произносил свои речи иначе, чем мы их читаем: сначала он перерабатывал их для чтения.-Речи Цицерона с этой же целью должны были быть прежде демосфенизированы: теперь в них намного больше римского форума, чем в состоянии выдержать читатель» (W. /, 922).- 751.

Ср. аф. 116 «Странника и его тени»: «Читать вслух. Умение читать вслух предполагает умение исполнять: нужно всюду применять бледные краски, но определять степень бледности в точных пропорциях к полностью и густо окрашенному оригиналу, всегда предносящемуся взору и дирижирующему,-т. е. сообразно исполнению той же партии. Следует, таким образом, овладеть этим оригиналом» (W. /, 923-924).-751.

42 Ср. черновой набросок к «Веселой науке»: «За периодический стиль, как за одеяние, хватаются все, кто не намерен демонстрировать свою наготу,- оттого ли, что они бесформенны, оттого ли, что привыкли слишком стыдиться себя. Их мысли пугливы и неуклюжи без покрывающей их оболочки-та толика грации, на которую они способны, обнаруживается лишь тогда, когда складки периода придают им мужество и веру в собственное достоинство. Давайте вынесем и даже одобрим в них это: попросим лишь эти запутавшиеся в складках вешалки не делать из себя никакого закона морали и красоты: периодический стиль есть и остается паллиативом» (Nie lische. Schriften und Entw?rfe 1881- 1885. Bd 12. S. 148).-752.

==825

43

Ср. черновой набросок к «Заратустре»: «Учреждения как последствия великих личностей и как средства захоронения и укоренения великих личностей-пока, наконец, не появятся плоды. Все, что обычно есть мораль, стало здесь любовью» (ibid., S. 217).-753.

44 Ср. аф. 287 «Смешанных мнений и изречений»: «Источник большой любви. Откуда возникает внезапная страсть мужчины к женщине, глубокая, сокровенная? Только из чувственности меньше всего; но если мужчина обнаруживает одновременно в каком-либо существе слабость, беспомощность и к тому же высокомерие, то в нем происходит нечто такое, словно его душа стремилась бы излиться через край: он чувствует себя в одно и то же мгновение растроганным и оскорбленным. Из этой точки пробивается источник большой любви» (W. /, 841).-756.

45 Ср. черновой набросок к «Утренней заре»: «Натуры, не думающие вообще о себе, в особенности же не склонные подмечать в себе известные вещи (скажем, женщины-деятельность желудка, не говоря уже о половом влечении),-толкуют явления иначе и не желают видеть и признавать в них простое основание. Так, их страсть требует чего-то мечтательного и для себя самой мистического; они уступают ей гораздо раньше и порывистей, чем следовало бы, так как думают о ней идеалистически. Что знают незамужние женщины о неутоленном половом влечении в обуревающей их страсти к искусству и некоторым его течениям, или в сострадании, или в том, как слепо они отдаются какой-то мысли!» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1876-1880. Bd 11. S. 251- 252).- 756.

16 Ср. аф. 95 «Смешанных мнений и изречений»: ««Любовь». Тончайшая уловка, которою христианство превосходит прочие религии, заключается в одном слове: оно говорит о любви. Так стало оно лирической религией (тогда как в обоих своих других творениях семитизм подарил мир героически-эпическими религиями). В слове «любовь» заключено нечто столь многозначное, возбуждающее, напоминающее, обнадеживающее, что даже самый отставший в развитии интеллект и ледяное сердце ощущает еще нечто от сверкания этого слова. Умнейшая женщина и пошлейший мужчина думают при этом о сравнительно бескорыстнейших мгновениях их совместной жизни, даже если Эрос в их случае и не взлетел особенно высоко; и те бесчисленные люди, которые недосчитываются любви-от родителей, детей или возлюбленных,- в особенности же люди, обладающие сублимированной половой чувствительностью, нашли в христианстве свою находку» (W. /, 772).- 756.

47 Ср. черновой набросок к «Утренней заре»: «Мужчины заключают брак, чтобы приобрести чувство власти; женщины тоже (чтобы быть независимыми). Но и те и другие заблуждаются. Любовь не служит основанием для брака, скорее, контроснованием: глубокое чувство скрывает себя» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1876-1880. Bd 11. S. 370).- 758.

48 Ср. черновой набросок к «Утренней заре»: «Чахлость многих людей обусловлена тем, что они всегда мыслят о своем существовании в головах других, что значит: они принимают всерьез свои действия, а не то, что действует,-самих себя. Наши действия, однако, зависят от того, на что должно быть оказано действие, и, следовательно, не подлежат нашей власти. Отсюда такое количество беспокойства и досады» (ibid., S. 384).- 759.

49 Ср. аф. 64 «Смешанных мнений и изречений»: «.Жестокосердный из тщеславия. Поскольку справедливость часто служит ширмой для слабости, справедливые, но слабые люди подчас из тщеславия прибегают к симуляции и ведут себя подчеркнуто несправедливо и черство, чтобы оставить за собою впечатление силы» (W. /, 765).-761.

==826

50

Ср. заключительную часть предисловия к «Утренней заре»: «Однако напоследок: к чему было нам столь громко и с таким усердием говорить о том, кто мы такие, чего мы желаем и не желаем? Взглянем на это холоднее, отдаленнее, умнее, выше, выскажем это, как тому и подобает быть сказанным среди нас, столь тихо, чтобы все пропустили его мимо ушей, чтобы все пропустили нас мимо ушей! Прежде всего скажем это медленно... Это предисловие запаздывает, но не очень уж,-что, в сущности, значат каких-нибудь пять, шесть лет? Книге вроде этой, проблеме вроде этой некуда торопиться; мы оба к тому же дружны с lento, я, как и моя книга. Не зря сподобился стать филологом, должно быть, все еще продолжаешь им быть, учителем медленного чтения,-наконец, и писать начинаешь медленно. Это принадлежит нынче не только к моим привычкам, но и к моему вкусу-возможно, злому вкусу?-не писать больше ничего, что не довело бы до отчаяния всякого рода человека, которому «некогда». Филология и есть как раз то почтенное искусство, которое требует от своего почитателя прежде всего одного: отойти в сторону, не торопиться, успокоиться, стать медленным-словно некое ювелирное искусство и знание слова, которое справляется с исключительно тонкой, осторожной работой и ничего не достигает, если оно не достигает чего-то lento. Ho оттого именно и нужна она сегодня больше, чем когда-либо; именно этим сильнее всего привлекает она нас и чарует в самый разгар эпохи «труда», хочется сказать: спешки, неприличной и взопревшей прыткости,-эпохи, которая тщится одинаково «покончить» со всем, включая и каждую старую и новую книгу: сама филология не столь легко дает покончить с собою, она учит хорошо читать, т. е. читать медленно, глубоко, с оглядкой назад и вперед, с задними мыслями при оставленных открытыми дверях, чуткими пальцами и глазами... Мои терпеливые друзья, эта книга желает себе только совершенного читателя и филолога: учитесь хорошо читать меня!-» (W. 1, 1016).-762.

51 «Продавать себя ухитряется та, которой не удалось отдаться» (франц.).- 763.

52 Ср. черновой набросок к «Смешанным мнениям и изречениям»: «Никогда не общаться с тем, кто не умеет слушать, но демонстрирует себя и осенившие его мысли, полагая таким образом вести разговор. Это отличительный признак эгоиста, будь он даже весьма одарен» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1876-1880. Bd 11. S. 151).- 764.

53 Ср. аф. 242 «Странника и его тени»: «Искусство извиняться. Когда кто-то извиняется перед нами, он должен делать это весьма умело: иначе мы сами предстаем себе виновными и испытываем неприятное чувство» (W. /, 972).- 764.

54 Ср. черновой набросок к «Заратустре»: «Они все лишены характера: какая польза была им от этого! То, что они должны были украсть себе таковой» (Nietzsche. Schriften und Entw?rfe 1881-1885. Bd 12. S. 275).- 764.

55 Ср. черновой набросок к «Заратустре»: «Берегись кошек: они никогда не отдают, они даже не отплачивают-они лишь ощериваются и мурлычут при этом» (ibid., S. 227).- 766.

Соседние файлы в папке Ницше