Бросается в глаза совершенно формальное отношение правительства и всего чиновничества к государственным делам. Ничего удивительного в этом нет. Министры, бюрократия рассматривались лишь как исполнители верховной воли. Зачастую Николая I упрекают за нерасположенность к переменам. Беда же заключалась в обратном, император брался за многие нововведения, не вникая в их суть, и старался лично, но лишь формально руководить каждым из них. В этом стремлении самодержца, даже при его прекрасной памяти и огромной работоспособности, таилась слабость государственного управления во второй четверти XIX в. Недостаточная компетентность Николая I имела в данном случае отнюдь не решающее значение.
Опасно было то, что чиновники, получая задания и оценку своей деятельности от монарха, оказывались в положении слепых и нерассуждающих исполнителей. Подобная работа не требует ни особого профессионализма, ни заинтересованности в ней. Более того, оценка сделанного чиновником мало зависела от конечного результата его деятельности. Николай I, естественно, не мог проследить за ежедневной работой государственного аппарата, поэтому он был вынужден удовлетворяться докладами министров, отчетами ведомств и т. п. Все это приводило к припискам, грубому обману, фанфарности отчетов. Россией начинал править не только Зимний дворец, но и бюрократия, точнее, ее среднее звено, поскольку об истинном положении дел в стране знали не министры, а столоначальники. Безнаказанность и круговая порука еще больше развращали государственный аппарат.
Реальная же ситуация была далеко не блестящей. В 1842 г., например, во всех служебных местах империи было не закончено 300 тысяч дел, изложенных на 3 млн листов бумаги.
Попытка Николая I походить в управлении страной на Петра I не удалась. Николай Павлович не сумел поставить все сословия на службу России. В его намерение входило подчинить все сословия власти монарха и возглавляемого им государственного аппарата.
Вместо государства «общего блага» Россия превращалась в государство общего бесправия. Жизнь страны, пронизанная не столько направляющей идеей, сколько всепроникающим шпионством и доносительством, бюрократизировалась и формализовалась.
Руководствуясь лозунгом: «Мне нужны не умники, а верноподданные», Николай! не требовал от своих министров инициативы и профессионализма в делах, знакомства с передовыми идеями и т. п. В таких руках управление империей не могло не прийти в упадок. Правда, для того чтобы это стало абсолютно ясно, понадобилась внешнеполитическая катастрофа, подчеркнувшая призрачность величия николаевского строя.
Крепостничество давно ощущалось правящими кругами как главная угроза существующему строю. С другой стороны, крепостное право являлось основным связующим звеном всего российского государственного механизма. Неудивительно, что в подобных условиях попытки самодержавия отменить или изменить крепостное право выглядели нерешительными и половинчатыми, говорившими скорее о желании «облагородить» этот варварский институт, нежели расстаться с ним.
На пути к земской контрреформе. Одновременно с проведением университетской контрреформы 1884 г. министр внутренних дел Д. А. Толстой разработал проект земской контрреформы. Он предусматривал ликвидацию выборности земских органов, а также их всесословного характера. Земства теряли свою независимость — они вводились в государственную систему. Проект министра отвечал намерениям царя, ненавидевшего «земский парламент», как называли земства в консервативной печати. С особой враждебностью Александр III относился к принципам выборности и всесословности. Он всей душой разделял мечту об очищении земства от «недворянских элементов». Но император был реалистом, отдававшим себе отчет в том, что земства органически вошли в русскую жизнь. В Европейской России эту жизнь уже невозможно было представить без земских школ и больниц, учителей, врачей, агрономов.
Не отказываясь от главной цели — уничтожения местного самоуправления, император понимал, что достижение ее будет многотрудным и длительным.
Важным шагом в этом явилось «Положение о земских начальниках» (1889). Назначавшиеся губернаторами из среды местного дворянства, они сосредоточили всю полноту власти на местах. К земским начальникам перешли и функции мирового суда, по «Положению» 1889 г. упраздненного. Им подчинялись сельское и волостное управления. Земские начальники могли приостанавливать и отменять решения сельских сходов. Крестьянство, по сути, попадало в личную зависимость от земских начальников: они могли без суда подвергать крестьян штрафам и арестам.
«Положение о земских начальниках» решало ряд важных для верховной власти задач. Оно укрепляло ее позиции на местах, подчинив ей крестьянское самоуправление. «Положение» создавало эквивалент помещичьей опеки, уничтоженной реформой 1861 г. Одновременно закон 1889 г. обеспечивал условия для престижной службы дворян на местах.
Следующим шагом в наступлении самодержавия на местное самоуправление было «Положение о земских учреждениях» (1890). Оно ограничивало независимость земств, поставив их под контроль бюрократии. Ни одно значительное земское постановление не могло быть отныне реализовано без санкции губернатора или даже министра внутренних дел.
«Положение о земских учреждениях» усиливало в них позиции дворян путем увеличения числа дворянских гласных: имущественный ценз для них был понижен. Ущемлен был не только принцип всесословности, но и выборности. Крестьяне лишались права избирать гласных непосредственно от себя: они назначались губернатором из числа выборных представителей от крестьянства. Основные производители страны снова оказывались самыми бесправными. Власть, заявлявшая о своем единстве с народом, о своей заботе о его благе, последовательно устраняла народ от участия в общественной жизни, ограничивая его даже в возможности решать хозяйственные дела местного значения.
Сословный характер политики самодержавия, ее антидемократизм сказался и в контрреформе городского самоуправления (1892). Первенство отдавалось владельцам городской недвижимости, среди которых было еще немало дворян. Городские низы — мелкие торговцы, работники сферы обслуживания — лишались избирательных прав. Власть последовательно продвигалась к уничтожению общественного самоуправления, ограничивая его, искажая принципы всесословности и выборности.
«Членовредительство» судебной реформы. Судебная реформа, самая последовательная из реформ 60-х гг., пользовалась популярностью во всех слоях населения. Она же была особенно ненавистна правоверным сторонникам неограниченной монархии. Независимый от правительства, гласный и открытый суд воспринимался самодержавием как учреждение чужеродное, вступающее в противоречие с традиционными основами управления.
Но, ощущая за новым судом широкую общественную поддержку, царь отказывается от фронтального наступления на него. Его тактика, одобренная Победоносцевым, а отчасти им и разработанная, состояла в поэтапном ограничении функций судопроизводства. Принципы судебных установлений — независимость, гласность, несменяемость судей — ущемляются не разом, а в продуманной очередности.
Серьезные изменения были внесены в судебные уставы в 1887 г. при министре юстиции А. Н. Манасеине. Принцип гласности ограничивался введением закрытого судопроизводства «там, где оно целесообразно». Был повышен имущественный ценз для присяжных. Из ведомства суда присяжных изымается значительная категория дел, в том числе и о сопротивлении властям (1889).
Незадолго до смерти Александр III назначил министром юстиции Н. В. Муравьева: он должен был не просто продолжить
наступление на судебные установления 1864 г., но и завершить его полным и коренным их пересмотром. Кончина царя заставила отложить судебную контрреформу. Несмотря на все «членовредительства» (как называл искажения реформы известный судебный деятель А. Ф. Кони), независимый суд присяжных просуществовал в России до 1917 г.
Внесудебный произвол. Вынужденный терпеть действующую судебную систему, самодержец постоянно вмешивался в судопроизводство, позволяя себе предрешать или изменять судебные приговоры по тем делам, которые его интересовали. Воля императора была выше закона, что делало принцип независимости судей весьма относительным.
Дела по политическим преступлениям Александр III предпочитал предавать военному суду, отличавшемуся быстротой следствия и тяжестью наказания. В политике предпоследнего самодержца можно отчетливо проследить это нарастание внесудебного произвола, неизбежного для власти, не ощущающей твердой общественной поддержки.
Нетерпимость к любым отклонениям от официальной идеологии, преследование личности не за противоправные действия, а за образ мысли, противоречащий казенному миросозерцанию, — эти черты тоталитарного государства присущи монархии Александра III.
Представленная в цифрах карательная политика самодержавия в конце XIX в. не выглядела особо жесткой. За период 1883—1890 гг. было вынесено 58 смертных приговоров, из них приведено в исполнение 12. За короткий отрезок времени революционного подъема — 1879—1882 гг. казней было 29. Личным волеизъявлением Александр III неоднократно заменял смертную казнь пожизненным заключением в Шлиссельбурге. Возможно, он догадывался, что многие «смертники» предпочли бы ее медленному умиранию в «государевой тюрьме».
Каторжный режим при Александре III был самым тяжелым, особенно с 1884 г., когда в Шлиссельбурге открылась «государева тюрьма». Весь мир в 1889 г. облетела весть о трагедии на Карийской каторге. Народоволка Н. К. Сигида за «оскорбление власти» (пощечина коменданту) подверглась наказанию розгами и в тот же день покончила с собой. В знак протеста приняли яд и несколько ее товарищей по заключению. По свидетельству министра внутренних дел И. Н. Дурново, именно царь потребовал такого наказания каторжанке, наложив резолюцию: «Дать ей сто розог».
Александр III не раз предоставлял своим подданным доказательства того, что неограниченная власть неотделима от произвола, а произвол несовместим с правопорядком. Самодержавие становилось главным препятствием на пути России к гражданскому обществу.
Цензурная политика. Ужесточение цензуры в годы правления Александра III явилось необходимым условием политики контрреформ. Укреплять самодержавие можно было, только подавив печать, лишив ее возможности обсуждать общественные проблемы, оставив это право лишь за охранительными изданиями.
«Временные правила» о печати, введенные в 1882 г. и утвердившиеся на десятилетия, предусматривали «карательную цензуру», которая крайне затрудняла возобновление приостановленных изданий. Под ее давлением закрываются либеральные газеты «Страна», «Порядок», «Молва», «Земство», «Голос» и др. В 1884 г. был закрыт журнал «Отечественные записки». Видные публицисты Н. К. Михайловский, С. Н. Кривенко, К. М. Станюкович на разные сроки высылаются из столицы.
Специальными циркулярами подтверждалось давнее запрещение касаться в печати государственного устройства империи и деятельности правительства, а также положения в деревне, проблем земской и думской деятельности. Накануне 25-летия отмены крепостного права было запрещено упоминать в газетах и журналах об этом событии.
Цензурные нападки терпело и книгоиздательство. Беспрепятственно пропуская издания охранительного характера, цензура иногда запрещала по идейным соображениям классиков русской литературы. Так, был запрещен в качестве отдельного издания для народного читателя отрывок из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Размышления героя романа — старца Зосимы о социальном неблагополучии в стране, его мечта о братстве людей были признаны вредными, «несогласными с существующими порядками государственной и общественной жизни». Подверглись запрету публицистические и философские произведения Л. Н. Толстого «В чем моя вера?», «Исповедь». За их чтение и распространение преследовали. «Мелочи архиерейской жизни» Н. С. Лескова цензура признала «дерзким памфлетом на церковное управление в России» и на нравы духовенства.
Но правительство было не властно остановить растущее в стране стремление к печатному слову, к книге. Цензурная политика самодержавия так и не смогла осуществить поставленных перед ней целей: установить контроль над интеллектуальной жизнью общества, водворить в ней казенное единомыслие.