Но ехать в повозке? Чтобы колеса катились по каменистой почве, по пням и корягам? Никто во всем Усеберге не поверил бы, что такое возможно.

Но что бы я ни думал, мне приходилось скрывать это в глубине своего сердца – и он Хеминга тоже.

Хеминг поглядел на меня и чуть улыбнулся. Поднял колесо, повернул его и показал линию, которая едва заметно проходила по дереву и обвивалась кольцом вокруг цветка и змеи. Потом немного устало отложил колесо в сторону.

–Хочешь смолы? – Из мешка, висевшего на поясе, он вытащил комок смолы, отломил кусочек и предложил мне. Жуя смолу, чтобы успокоиться, он пошел к двери, бросив быстрый взгляд на все еще спавшего Эйнриде.

–Да, – сказал Хеминг, – даже он…

–Что он?

–Даже Эйнриде не верит, что это колесо когда-ни- будь прокатится от усадьбы до капища. А знаешь, в чем я сам не уверен?

–В чем?

–Нужно ли вообще ездить к этому капищу?

Мы тихо беседовали, сидя на высоком пороге. Я снял сапоги и поставил их на траву. Роса холодила голые пальцы. Хеминг смотрел в землю. Я чувствовал к нему искреннее расположение и надеюсь, он ко мне

тоже. Мне было приятно от тепла его молодого тела.

–Я факельщик, – сказал он и усмехнулся, – только без факела. Он мне не нужен. Когда другие спят, я режу дерево, и это приносит мне радость. Но я не хочу, чтобы мою резьбу зарывали в землю с этим старым трупом!

Он вскочил, таким я его еще не видел. Глаза у него пылали. Когда я тоже поднялся, он схватил меня за рубашку и тряхнул.

–Понимаешь, – тихо и проникновенно заговорил он, – хотя Эйнриде, что спит там, очень умный и хороший человек, хотя он мой верный друг, он только тупо таращит на меня глаза, когда я кричу, что королева не имеет права зарывать в землю наши мысли

инаши бессловесные мечты, чтобы они там сгнили. Нет! – кричу я. Да, отвечает он. Разве Один не протянет руку, чтобы открыть перед ней ворота Вальгаллы, говорит он, хотя она и женщина, а женщины попадают туда очень редко? Разве этим она не окажет честь и нам, не прославит нас?

Нет! – кричу я.

Это не так. Я режу по дереву, потому что я счастлив или несчастлив, может, кто-нибудь обидел меня злым словом. Я – сын всего, что меня окружает, дитя, растущее из глубокого горя! Я режу по дереву, только когда мне этого хочется! Я не унижаюсь перед королевой.

Мои мысли принадлежат мне, я ни перед кем не унижаюсь и не позволю ей красть мои вещи и закапывать из в землю. Если захочу, я сам заброшу свое колесо в море, пусть себе плывет по волнам. И верь мне: ко- гда-нибудь его выбросит на берег в другой стране, и какая-нибудь женщина найдет его и обрадуется, потому что поймет, что его вырезал молодой мужчина. А потом покатит его, и оно будет катиться, катиться, а она будет бежать за ним, со временем она поседеет, колесо упадет в траву, и она положит на него голову и уснет вечным сном. Я имею право верить в это. И я не позволю ей зарывать в землю свою работу.

Он стоял передо мной такой красивый, молодой, сильный, такой далекий от всех наших общепринятых обрядов и надоевших обычаев. Меня захлестнуло доброе чувство к нему.

Тут закричал петух.

Обитатели Усеберга уже проснулись.

– Мой путь тяжел, – сказал он, наклонив голову. Мы пошли, чтобы встретить людей.

Яркий утренний свет заливал Усеберг и невысокие окрестные горы. Туман на болотах развеялся, из отверстий в крышах поднимался дым, на двор начали стекаться люди. Они все собрались здесь. И хозяева мелких усадеб с их женами, почти прозрачными от

неестественной худобы. И множество ребятишек, голодных, но все-таки румяных, как шиповник, – жизнь в них била через край. Хотя были среди них и крохотные бледные существа, светлые глаза которых уже пометила смерть. Был тут и Лодин со своим изуродованным ртом. Он не глядел на меня – неужели почувствовал, что рано утром я уже видел его? И Арлетта – могучая, неряшливая, безобразная. Рядом с ней – старая Отта, дальше – Хаке в своей кожаной перчатке, старый Бьернар, весь вид которого выражал недоверчивость и тоску. И в стороне – Эйнриде.

Эйнриде – высокий красивый старик с гордой осанкой, в нем нет и тени высокомерия, меня он приветствовал дружеским кивком головы. Подбежал еще один человек, должно быть оружейник, швеи хихикали и зевали, глаза у них были еще сонные, были здесь также мальчишки-пастухи, двое вооруженных стражей и Хеминг.

Хеминг идет между двумя рядами мужчин и женщин, в левой руке он держит бронзовое блюдо, правой бьет в него. За Хемингом – Одни, нарядная, приветливая, юная. Она слегка приплясывает. За ними иду я. Двери в королевские покои раскрываются. Хеминг и Одни отступают назад.

В сенях четверо стражей и ни одной женщины, они не здороваются со мной, я – с ними. Из покоев раз-

дается удар в бронзовое блюдо. Один из стражей – у него как будто нет лица, волосы и борода сбриты, кожа кажется восковой, – распахивает дверь. Я вхожу внутрь.

Она сидит одна, старая женщина, и вид у нее совсем не такой суровый, как я думал. Дверь за мной закрывается. Она слегка кивает, приветствуя меня, мягко и женственно, несмотря на преклонный возраст. Я кланяюсь ей с достоинством, не слишком низко.

Это Аса, королева Усеберга. Плечи у нее закутаны

вволчий мех. Шея спереди обнажена. Лицо и шея в морщинах. Глаза слезятся. Но я чувствую, что силы

вэтой женщине больше, чем может показаться по ее немощной внешности, во взгляде – угроза, словно ка- кой-то скрытый третий глаз наблюдает за мной.

–У тебя под одеждой оружие? – спрашивает она. Голос у нее хриплый. Я отрицательно мотаю голо-

вой.

– Сними плащ!

Я снимаю плащ, встряхиваю его, она кивает, но этого ей мало. Я снимаю рубаху и стою перед ней голый по пояс, и все-таки она еще не уверена, что у меня нет оружия. Тогда я стаскиваю и сапоги, остаюсь в одном исподнем. Поворачиваюсь кругом, перетрясаю свою одежду, она кивает – теперь она спокойна.

– Одевайся.

из Ирландии ее сын, Хальвдан, когда в прошлый раз вернулся из викингского похода.

–Один монах – кажется, их там так называют, – перед тем как его убили, сказал Хальвдану: возьми одну розу для своей матери, отвези ей и скажи, что я прощаю ее сына. Это напугало Хальвдана. Он привез корни роз в мешке с землей.

Она рассказывает мне это и улыбается, но вдруг умолкает и глядит на меня. Взгляд ее становится суровым, потом она плачет. Не знаю почему. Отворачивается. Проводит рукой по лицу, словно стирает с себя все, что чувствует; когда она оборачивается ко мне,

яснова вижу перед собой королеву.

–Пришло время рассказывать? – спрашивает она. Я киваю.

Она говорит долго.

БЕСЕДА С ЖЕНЩИНОЙ

Взгляд Асы, королевы Усеберга, устремлен вдаль.

– Это было в дни моей юности, – начинает она, обращаясь ко мне. – Он шел за мной по росе. Я была босиком, высокая трава намочила край моей юбки. В первый раз я тогда подумала, что он смотрит на меня, замечает, что на мне одето. Мысленно я все перебрала: юбка кроваво-ржавого цвета с синей полосой по бедрам, на шее платок, рубаха бледно-зеленая, словно трава, пробивавшаяся из-под старого снега. Самая искусная красильщица у нас в усадьбе майской ночью накопала нужных корней и выжала из них красящий сок. Я была юная, стройная, сильная, волосы цвета меди свободно падали на спину.

За мной шел он, Фритьоф, мой слуга, которого отец подарил мне, когда у меня прорезался первый зуб. Теперь мне было тринадцать, – ему семнадцать. Потом Фритьоф стал отцом Хеминга. Понимаешь, гость из неведомого, потом он стал отцом Хеминга! Фритьоф повсюду сопровождал меня, он ходил с длинным ножом, висевшим на поясе, а в тревожные времена брал с собой еще и короткий меч. Когда наступал вечер, служанки выгоняли его из моих покоев. Но Фритьоф спал у дверей и чуть что сразу вскакивал,

однажды он даже вбежал ко мне. Ему что-то приснилось, так он сказал. Никто не знал его снов, кроме меня. Но я выгнала его прочь.

В то утро на нем была зеленая рубаха. Я сама так захотела. Сперва, когда он стоял на дворе и ждал меня, на нем все было коричневое. По-моему, зеленое тебе больше к лицу, сказала я, надув губы. Он побежал к себе в каморку, переоделся и вернулся ко мне в зеленой рубахе. Он шел чуть позади, как подобает телохранителю, была середина лета, над морем плавала синяя дымка.

Под нами на склоне раскинулась огромная усадьба моего отца – Харальд был могущественным человеком в Агдире, в его присутствии никто не посмел бы усмехнуться, величая его конунгом. Он отправлял людей в викингские походы, а в далекой молодости и сам ходил за море. Но шла молва – и, наверно, в ней была доля правды, – будто он предпочитал отсиживаться на корабле, пока его люди убивали жителей и возвращались к нему с ожерельями из жемчуга и слитками серебра. Он подарил мне такое ожерелье. Я всегда надевала его, если меня ожидало что-то важное. В тот день ожерелье было на мне.

На склоне, чуть повыше усадьбы, стояло капище, мне хотелось посмотреть, нет ли там поблизости земляники. Неожиданно Фритьоф перепрыгнул через из-

городь прямо на открытую площадку перед жилищем богов. Он показал на него.

– Смотри, в задней стене открыто окно. Вернувшись к изгороди, он перетащил меня через

нее.

– Залезем внутрь? – предложил он.

Он видел, что мне это не по душе. Я ни разу не была в капище без жреца и всегда входила туда, низко опустив голову. Фритьоф открыл окно пошире и забрался в темное помещение. Потом протянул руку и помог влезть мне.

Явдруг вспомнила: в прошлом году в капище Один

иТор сами поменялись местами. Никто не понимал, как это случилось. Но три ночи подряд мой отец выставлял на усадьбе дозор, и до самых зимних жертвоприношений старики не могли спокойно спать по ночам. Посоветовавшись со жрецом, мой отец, конунг, решил, что Один и Тор должны остаться на тех местах, которые они сами себе избрали. Но однажды ночью, уже после зимних жертвоприношений, они вновь вернулись на свои прежние места.

И снова на усадьбе был выставлен дозор.

А теперь Фритьоф привел меня сюда, мне было до дрожи любопытно, меня раздирали противоречивые чувства. Здесь стоял Один. Я никогда не осмеливалась взглянуть ему в лицо. Но Фритьоф вдруг поднял