ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Джонни, что, возможно, уменьшило бы опухоль. К тому же, если вдавить опухоль внутрь, это убило бы его. Эвтаназия, конечно, запрещена в Соединенных Штатах. Но врачи всегда стремились быть милосердными»1. Среди прочего доктора забыли упомянуть, что после операции мальчик останется слепым. И, наконец: «Оче; видно, у Джонни произошло церебральное кровоизлияние. Эта опухоль поразила кровеносный сосуд. Из всех врачей, что столько раз обрисовывали нам, как может наступить конец, ни один даже не предположил, что он может быть таким»2.

Со времени издания «Смерть, не гордись» в танатографической литературе (особенно за последние три десятилетия) многократно подчеркивались бездейственность и холодное безразличие меди; цинского персонала, ухаживающего за умирающими в последние дни их существования. Именно это, в сущности, и заставило Кюб; лер;Росс проводить среди американских врачей «программы по развитию чувствительности», вошедшие сегодня в широкую прак; тику. Однако даже самая суровая критика в адрес медицинской си; стемы, озвученная зарубежными авторами, вряд ли может сравнить; ся с тем отвращением, которое постоянно демонстрирует в своей книге Кантонистова. С момента, когда Женечке был поставлен ди; агноз лейкемия, до ее последнего курса химиотерапии, борьбы, комы и смерти Кантонистова не колеблясь обвиняет врачей, мед; сестер и других медицинских служащих в жестокости и садизме:

Здесь с больными не миндальничают, не церемонятся: в первый же день выкладывают им диагноз и малоутешительный статистичес; кий прогноз. Обрушивают на человека, и без того выбитого из колеи, ослабленного недугом, удар предстояния перед смертью. Всякому ли такое под силу? Вы верите в описываемую в книгах «философскую смерть»? Господа врачи, вы знаете таких людей, свободных от ужаса, страха смерти, страха умирания? И себя при; числяете к таковым? Что же, у вас будет возможность испытать себя на этом поприще. Всей силой своего страдания желаю успе; ха, господа, вам, натешившимся зрелищем чужих страданий и смертей и потерявшим представление о смертной муке, о цене че; ловеческой жизни. А коль скоро вы не цените тутошнюю земную жизнь, то и место вам не в больнице, а где;нибудь в святой обите;

1 Gunther J. Death Be Not Proud. P. 57.

2 Ibid. P. 135.

377

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

ли или святом одиночестве. Так ведь нет, все вы — махровые ма; териалисты. Это я вам, доктор Мульвазель, и вам, доктор Курц, не пощадившим, не подарившим надежды людям, доверившимся вам. Для этих врачей человек не имеет права на болезнь, или, если ина; че, болеющий не есть человек. Мой же страшный опыт ровно о другом: в противостоянии болезни, в смертельном риске человек духовно растет и дорастает до самого себя, до сопричастности чу; жой, нет, не чужой — общей боли. А по гамбургскому счету мой крик, мой протест обращен ко всей современной медицине, вне; дрившей в умы своих адептов такое безжалостное отношение к мученикам, и ко всем моим беспощадным современникам, разде; ляющим такой этический подход, простить которым Женечкину предсмертную муку и смерть по эту сторону смерти, преодолевае; мые Женечкиным бесстрашием и силой духа и все равно непрео; долимые, не могу (17–18).

В этой длинной тираде, незначительные вариации которой, собственно, и заполняют бо´льшую часть 200;страничной книги, особенно бросаются в глаза две вещи. Во;первых, книга — пример того, что антрополог Нэнси Рис характеризует как ритуальные «речи бессилия», т.е. механизм, компенсирующий социальную беспомощность. Являясь полной противоположностью дандесов; ской «безграничной хорошести» и гюнтеровской идее «возможно; сти преодолеть все», эти речи, происхождение которых Рис отно; сит к дохристианским речевым жанрам песен плача и горя, взывают к чувству бессилия и ощущению жертвенности через бес; конечное повторение экзистенциально жуткого, неизменного «ха; оса» современной русской жизни1. Эти «идеологические стены» дискурса (сквозь которые не может проникнуть предположитель; но беспомощный русский) нередко содержат ссылки на бессерде; чие тех, кто облечен властью (в данном случае — врачей), крити; куя их предвзятость, плохое обращение и натурализуя дихотомию «низкий злодей / добродетельная жертва». Подобный род выраже; ния привлекает Кантонистову куда больше, нежели квазинаучные рассуждения о собственном ребенке в стиле Гюнтера.

1 Ссылаясь на исследования дореволюционных крестьянских прошений к

царю и на анализ писем советских граждан во власть 1930;х годов, Рис подчер;

кивает поразительные черты сходства этих текстов: описания ежедневных

мытарств, причитания по поводу произвольного деспотизма сильных мира

сего, выражения отчаяния и т.д. Riеs N. Russian Talk: Culture & Conversation

During Perestroika. Ithaca: Cornell UP, 1997. Р. 122.

378

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Если «безразличный врач» уже стал для жанра танатографии определенным типологическим приемом (хотя в столь очевидно непривлекательном виде он появляется довольно редко), то вторая очевидная особенность литании Кантонистовой — ее яростная ксенофобия — не имеет с традиционной танатографией ничего общего. Неприязнь Кантонистовой к иностранцам парадоксальна, поскольку она, не колеблясь, лечит дочь за границей (большей частью во Франции), где, как настаивают ее российские врачи, качество здравоохранения превосходит российское. При этом по; чти комическим образом горюющая семья постоянно сталкивает; ся с потоком невероятно грубых, безразличных иностранцев, включая, например, медсестру, не верящую в то, что умирающих стоит лечить; гротескную старуху, кряхтящую: «Ждешь смер; ти?» (102); ветреного Гэри, бывшего коллегу по работе, который неожиданно звонит из Америки, заявляя, что оставил жену и де; тей и хочет, чтобы Женечка приехала жить с ним: это на время поднимает ее дух, однако Гэри не звонит больше ни разу; еще одну медсестру, «снисходительную» Сесиль, у которой хватает дерзос; ти спросить, почему Женечка тоскует по дому после трех месяцев, проведенных в больнице (107); еще одного врача, который, ком; ментируя непродолжительную стадию ремиссии болезни Женеч; ки, констатирует: «Вы все равно умрете» (110).

Кантонистова открыто сравнивает этих «плохих» иностранцев с добросердечным, подчеркнуто более эмоциональным русским доктором Шкловским, у которого всегда находится для Женечки доброе слово поддержки, хотя — как кажется — собственно лече; ние его совершенно не занимает. Единственный из врачей, он со; глашается с Женечкиной семьей в том, что не вся надежда поте; ряна. Однако другой русский врач бестактно предсказывает Женечкину смерть. Впервые услышав диагноз в Москве, Кантони; стова обращается к доктору Грибановой с идеей пересадки костно; го мозга. Услышав про пересадку, врач холодно отвечает: «До пе; ресадки мозга надо еще дожить» (11).

Хотя подобное проявление бесчувствия российских врачей и возмущает Кантонистову, в воспоминаниях она снижает его эф; фект, превращая его лишь в одно из многих в цепи разочарований; рассказ о Грибановой немедленно сопровождается фразой: «Еще один удар в солнечное сплетение, а сколько их еще будет» (11). Показательно и другое: русская врач оговаривается лишь при Кан; тонистовой; бесчувственные иностранные доктора выдают свои

379

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

самые мрачные, самые безнадежные прогнозы даже тогда, когда девушка может их услышать. Наконец, пессимистическое выска; зывание Грибановой бледнеет на фоне речи «доброго» доктора Шкловского, который ободряет Кантонистову словами: «С этим диагнозом можно жить и иметь семью». Ее вера вдохновлена, и она пишет: «“Жить и иметь семью” — так я себе потом твердила, как твердила и Женечке» (11).

Примеры подобной словесной первой помощи со стороны за; граничных врачей в воспоминаниях Кантонистова отсутствуют.

Втех немногих случаях, когда иностранный доктор завоевывает ее уважение, она всегда сдерживает свое одобрение. Так, добрый док; тор Лутан, несмотря на свои усилия, характеризуется как песси; мист, никогда не оставляющий мысли о том, что Женечка умрет.

Вдругих сходных случаях доктора лишаются своих имен, превра; щаясь в абстрактные фигуры.

Помимо докторов, обвиненных Кантонистовой в небрежном лечении (крест на ее дочери был поставлен слишком рано), осо; бую неприязнь автор танатографии выражает по отношению к французской «мадам», навещающей Женечку из якобы филантро; пических побуждений. В действительности, по мнению Кантони; стовой, «мадам» ценит лишь то, что эти визиты способны положи; тельно повлиять на ее имидж. По какой;то необъяснимой причине «мадам» первой сообщает Женечке о ее неизбежной участи, обойдя тем самым даже «апокалиптических» врачей. Как заключает Кан; тонистова, «мадам» лишает детей их драгоценных надежд, «лишь бы первой увидеть потрясенные лица родителей. Чем не зрелище?» (99) Она продолжает:

...Хочу предостеречь доверчивые души от филантропов той масти, что приходят в качестве духовных наставников к обреченным, ру; ководствуясь сведениями, якобы полученными от каких;то несу; ществующих подруг, чьи имена они потом совсем забывают, раз; мывая тем самым напрочь ответственность за свои зловещие слова... Полагают, что они филантропы — при том, что их времен; ные затраты не будут значительны, а почет и самооценка опреде; ленно приумножаются. И сегодня, девятнадцатого августа, спустя девять месяцев после Женечкиной смерти, после всех моих вопро; сов и выпадов в адрес мадам наяву и во сне, нам принесли от нее цветы со словами «соболезнования» (не беспокойся, Женечка, я эти цветы выбросила). И не случаен этот срок, сами эти прошед;

380

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

шие девять месяцев: мадам стояла у истоков Женечкиной смерти. Вообще;то, мадам, я рисую образ сколь конкретный, столь и со; бирательный, оттого вы в моих воспоминаниях имени не имеете. И на своем «милосердном» поприще вы вовсе не одиноки, хотя и не все столь высокообразованны и комильфотны, сколь вы (101).

И снова Кантонистова противопоставляет поверхностную, оза; боченную своим имиджем и неосторожную в словах иностранку глубоко страдающей, серьезной русской девушке, для которой сло; ва очень много значат. В силу своего неведения относительно чув; ствительности русской души «мадам» стала той самой иностран; ной силой, на крыльях которой и прилетела смерть.

Этот, вероятно, атавистический шовинизм резко контрастиру; ет с самоидентификацией семьи Кантонистовой как европейски образованных и много путешествовавших людей. В воспоминани; ях цитаты из Шервуда Андерсона, Рильке, Жан;Поля Сартра и т.д. дополняются выписками из Бродского, Окуджавы, Гумилева и других известных представителей российской интеллигенции; Женечка читает Томаса Манна; фотографии запечатлели разные уголки Европы и т.п. Этот космополитизм резко идет на убыль, когда дело касается смерти и Женечкиных чувств. Кантонистова явственно стремится показать принципиальную уникальность и «русскость» всего, что связано с Женечкой.

Я хотел бы завершить этот краткий обзор воспоминаний Канто; нистовой (которые не вызвали интереса сколько;нибудь сходного с эффектом, произведенным в свое время книгой Гюнтера) анали; зом одного аспекта, крайне важного для настоящего исследования. А именно на том особом внимании к визуализации смерти и опыта умирания, который характерен для этих мемуаров. Отвращение Кантонистовой к иностранцам, столь ярко артикулированное в сюжете с «мадам», во многом связывается в книге с их постоянной озабоченностью своим имиджем, их повышенным вниманием к поверхности (а не к сущности), их неустанным извращенным стремлением лицезреть следы смерти в Женечке и ее близких. Так, «мадам» подвергается яростным выпадам со стороны Кантонисто; вой за ее желание первой увидеть «ужас на лицах пораженных ро; дителей». Многие отрывки книги содержат гневные отповеди тем любопытствующим, которые нарушили семейное уединение: вид прохожих, глазеющих на полысевшую от химиотерапии Женечки; ну голову, доводит мать девушки до крика. Кантонистова уподоб;

381

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

ляет свою жизнь испытанию в кунсткамере, нередко используя выражение «быть выставленным напоказ»:

Схлынула волна посетителей. Зрелище больной, гибнущей девоч; ки перестало быть интересным, и мы, наученные горьким опытом, были тому рады. Кому же хочется выставлять себя на обозрение тем самым зевакам, что с удовольствием глазеют на жертв катастрофы. Когда;то слова одного из врачей, раздраженного первоначальным наплывом посетителей, по обыкновению противопоставляющих свою гуманность профессиональной, врачебной: «Что вы, Евгения, от них ждете, это же любопытство одно, и ничего другого», — по; казались циничными и вызвали у нас протест. Я сегодняшняя, над; ломленная и ожесточенная, с этим доктором соглашусь (98).

Как Софья Андреевна у постели умирающего мужа, Кантони; стова с дочерью ощущают стеснение, будучи выставленными на; показ перед толпой. Но в отличие от отстраненной жены графа Толстого, они не усвоили «роли» сочувствующей жертвы, стойко; го страдальца на пороге смерти. Главным образом это происходит потому, что почти на всем протяжении книги они отказываются признать поражение: «Нет, мы не готовы и не собираемся гото; виться, в нас отвержение и бунт, мы еще не растеряли силы для сопротивления ужасу и болезни — такого исхода быть не может, Женечка будет жить» (29).

Это волевое решение «бороться до конца» выдает неспособ; ность Кантонистовой найти для себя роль, отвечающую обстоя; тельствам; по мере того как ситуация усугубляется и Женечкино здоровье ухудшается, позиция дерзкого непокорства распадается, не оставляя ничего взамен. Сама она говорит: «Мы балансирова; ли, не умея пристать ни к тому, ни к другому берегу, без почвы под ногами» (179). Запоздалое решение этой дилеммы приходит через фетишизацию Женечкиного страдания; через провозглашение ее мученицей: «Да, мы как будто знали: скорби, испытания, посыла; емые человеку Промыслом Божьим, — верный признак избранно; сти человека Богом» (179); через презрение к возмутительно неэф; фективной и бессердечной медицинской системе, к глазеющим иностранцам; и через воздаяние — от страницы к странице — «не; крофилического» долга уважения умершей девушке.

Как водится в большинстве современных танатографий, воспо; минания завершаются тем, что Женечка решает наконец прекра;

382

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

тить лечение, выписывается из больницы и умирает в уединении дома — таков ее «выход». Конечно, Женечка умерла бы в любом случае, однако форма ухода, выбранного ею, оказывается запрог; раммированной стремлением воспринимать себя сверхженщиной, квазирелигиозной фигурой. Страдания Женечки за последние два года ее жизни становятся свидетельством ее «святости», оказыва; ются неотделимыми от нее. Ближе к концу книги Кантонистова пишет: «Мы не знали: примериваться ли нам к смерти, искать ли

вней свет, освобождаться ли от страха перед ней. Или же выращи; вать в себе надежду, учиться бесстрашно жить на краю смерти.

...А если попросту: мы не умели умирать» (179).

«Все так умирают?» воспринимается как совершенный анахро; низм, пережиток давно минувшей эры, как текст, увидевший свет

в1961;м, а не 2001 году. Похоже, книга появилась в мире, где еще не было хосписов, в мире, где ничего не знают об исследованиях Кюблер;Росс. Я бы даже сказал — в советском мире, где врачи еще не научились серьезно относиться к автономии пациентов; где «ле; чение комфортом» через контроль над болевыми симптомами (вме; сто зацикливания на заведомо невозможном излечении) еще не было изобретено. В мире, где неизвестна альтернатива медленному, болезненному, полному унижений угасанию в больнице. В мире, где каждый пациент должен придумывать подобные альтернативы сам.

Еще сильнее озадачивает то, что ко времени создания мемуа; ров уже более трех десятилетий хосписы были широко распрост; ранены в Западной Европе, подстегивая социальную революцию

вотношении к «смерти с достоинством» и активно стараясь пре; дотвратить дурное обращение с больными, столь яростно крити; куемое Кантонистовой. В книге «Все так умирают?» новейшие взгляды на смерть — о ней теперь можно открыто говорить в ка; бинете врача — сталкиваются со старыми советскими запретами на упоминания о смерти в присутствии больного. Кантонистову, ка; жется, действительно потрясает факт, что все ведут себя столь «смиренно» по отношению к смерти; для нее смириться — значит предать или «поставить крест» на пациенте. Этот старомодный взгляд преобладает в книге, побуждая меня называть ее «советс; кой». Однако мемуары демонстрируют и то, что модель «умалчи; вания» ведет лишь к еще большим боли, гневу и отчаянию — муд; рость, распространенная по всему миру движениями «Смерть с достоинством».

383

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Заключение

Антрополог Ренато Розальдо во введении к своей книге «Культу; ра и истина: Переоценка социального анализа» (написание кото; рой, по признанию автора, в какой;то мере имело целительное воздействие на его отношение к смерти жены) подчеркивает необ; ходимость внимания не только к содержанию («плотности») орга; низованного ритуала, но и к той роли, которую играют сопровож; дающие его эмоции. В поисках противовеса «отвлеченному» структуралистскому подходу (с его акцентом на структуре похорон; ного обряда) в спектре реакций на смерть, задаваемых культурой, Розальдо попытался восстановить в правах категорию аффекта. Хотя в своих антропологических исследованиях Розальдо и не от; рицал культурную специфику процесса скорби, свойственную изу; чаемым им культурам, по его признанию, до собственного столк; новения со «всеобщим» человеческим испытанием — утратой — он не «осознавал» в полной мере того, что значат горе и гнев в куль; туре илонготов:

Ярость илонготов и моя собственная пересекались, скорее, как два круга, отчасти совпадая друг с другом, отчасти расходясь в разные стороны. Они не были одинаковы. Наряду с поразительно сходны; ми чертами ярость, сопутствующая нашему горю, различалась то; ном, культурной формой и человеческими последствиями. ...Обра; щение к собственному опыту помогло мне передать для читателей качество и силу илонготского горя доступнее, нежели более отстра; ненные формы повествования1.

Или, как отмечает Том Луц в книге «Плач: естественная и куль; турная история слез», «смерть может быть всеобщим явлением, но культурный отклик на нее — нет»2. Всемирное развитие танатог; рафической литературы за последние полвека происходило на пе; ресечении идеи «всеобщности» смерти и идеи уникальных индиви;

1 Rosaldo R. Culture and Truth: The Remaking of Social Analysis. Boston: Beacon Press, 1989. Р. 10—11.

2Lutz T. Crying: The Natural and Cultural History of Tears. NY: Norton, 1999. P. 195.

384

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

дуальных аффективных реакций, сформированных разными куль; турами. Однако «частный» аффект имеет общественное происхож; дение. Доказательство тому — «социальное порождение безразли; чия» к детской смертности в Северной Бразилии1 или внимание к «культурным сценариям» и нарративному воспроизводству как ос; новным составляющим «тщательно организованной» работы скор; би на Западе2.

Сравнительно недавно британский социолог Тони Уолтер под; верг критике слишком аккуратную, по его мнению, трехчастную формулу процесса утраты: 1) чувство тяжелой потери (психологи; ческое состояние утраты), 2) горе (частное, «естественное» эмоци; ональное выражение чувства утраты) и 3) скорбь (публичное выра; жение чувства утраты). По мнению Уолтера, культура контролирует и определяет формы и содержание переживаний «личного» горя не меньше, чем она влияет на характер ритуалов общественного тра; ура3. По точной формулировке Уолтера, «состояние потери — это время неуверенности и уязвимости; как вам подтвердит любой директор похоронного агентства, это период, во время которого люди меньше всего стремятся проявить себя в качестве первопро; ходцев и эксцентриков»4. Поглощенные собственной потерей, мы не изобретаем новых моделей скорби.

Подобно другим танатографиям, текст Кантонистовой — с его националистическими и шовинистическими выкладками, с его призывами к православным чувствам и метафизике, с «нравствен; ным мазохизмом» его рассуждений о тщетности всего — ярко де; монстрирует то, как российская культура пропитывает, придает форму, порождая аффективные реакции, одной из самых серьез; ных перемен в жизни человека, в данном случае — смерти дочери. Разумеется, речь идет не о том, что боль и горе автора воспомина; ний неискренни или не «аутентичны». Во времена социально;эко; номических перемен люди, истерзанные потерей своих близких, кажутся наиболее склонными к тому, чтобы переживать утрату по

1 См.: Scheper#Hughes N. Death Without Weeping: The Violence of Everyday Life in Brazil. Berkeley: UC Press, 1992.

2 См.: Seale C. Constructing Death: The Sociology of Dying and Bereavement.

Cambridge: Cambridge UP, 1998.

3 Walter T. On Bereavement: The Culture of Grief. Buckingham, Open University

Press, 1999. P. xv.

4 Ibid. Р. 141.

385