ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Искажая саму миссию хосписа, Цветкова предпочитает приво; дить истории выживших пациентов, а не тех, кто умер. Например, она рассказывает о восемнадцатилетней Тане, которую «списали» в хоспис из больницы (позже оттуда позвонили узнать, когда она скончалась). В условиях любовного ухода персонала хосписа де; вушка, парализованная метастатическим раком позвоночника, удивительным образом начала поправляться, а чуть позже, благода; ря богатому спонсору из Америки, ей была сделана спасительная операция. Как передает Цветкова: «Вера Миллионщикова [показы; вает] заморские фотографии симпатичной улыбающейся девуш; ки...»1 Умирающий молодой человек — невыносимое зрелище.

Неудивительно, что в тексте, где так тщательно избегается тема смертности, единственным свидетелем сцены смерти становится… слепой. Старый Вадим Михайлович, который неумолимо терял зрение после службы в армии, заботливо ухаживает за своей смер; тельно больной женой Нонной Ивановной. Когда она умирает, Вадим Михайлович «чувствует» это и просит принести зеркало2. Затем он складывает ее руки на груди и накрывает тело.

Помещенное в контекст сентиментальной истории о любви («Их все называли “сладкой парочкой”»), это описание «красивой смерти» тиражирует традиционное мнение о том, что смерть — прерогатива старости. Замалчивая неприятные физиологические подробности, при помощи соответствующих клише эта история предлагает боящемуся смерти читателю взамен картинку идеаль; ного ухода. Герой этого эпизода по своей природе не способен смотреть смерти в глаза. Для усиления эффекта приводится фото; графия Вадима Михайловича, глядящего невидящим взором в пространство рядом с кроватью его изможденной жены. Это ли не лучшая картинка постсоветской слепоты перед лицом «грязной смерти»?

1 Цветкова Р. Жизнь до конца. С. 23.

2 Поклонники традиционной русской культуры закрывают зеркала, чтобы душа усопшего или другие духи не вернулись обратно в этот мир через зерка; ло. Таким образом, Вадим Михайлович как бы ослепляется повторно. П. Бар; бер в своем исследовании также упоминает сербско;хорватские обычаи, когда

зеркала погребаются вместе с усопшими или используются для украшения мо;

гил тех, кто «слишком рано умер» (Barber P. Vampires, Burial and Death: Folklore and Reality. New Haven: Yale UP, 1988. P. 181). Я не знаю, какой из этих обычаев

воспроизводит Вадим Михайлович, возможно, зеркало было необходимо ему

для того, чтобы удостовериться, что его жена уже не дышит.

367

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Иллюстрация к статье Розы Цветковой «Жизнь до конца»

(Время;МН. 15 марта 1999)

И все же, несмотря на все текстуальные опровержения заявлен; ной темы статьи, ее заглавие «Жизнь до конца» вполне отражает ее содержание. Цветкова ухитряется избежать любого непосред; ственного контакта с темой смерти, за исключением самого пос; леднего абзаца: «Когда я в следующий раз пришла в хоспис, ока; залось, что Вера Васильевна сама лежит в больнице, с инфарктом. А за неделю ее отсутствия умерли три женщины, одна из них — прямо на моих глазах»1. Рассказ;ужас обретает классическую кон; цовку: чудовище в конце концов вырывается на волю, выступая из тени на свет в полный рост.

Статья Цветковой является типичным примером визуально; текстуальной стратегии: тема приближающейся угрозы физиоло; гической крайности нагнетается автором, «зависая» над головой читателя;зрителя, дразня его тем, что он одновременно хочет и не хочет видеть; затем эта тема преподносится ему с большей или меньшей степенью шокирующей откровенности.

1 Цветкова Р. Жизнь до конца. С. 23. Курсив мой. — Х.А.

368

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Нация Герасимов

Сама идея хосписа находит необычайно широкий отклик в серд# цах самых разных людей. Это просто самостоятельный какой#то феномен. Значит, хосписы нужны не только онкологическим больным, но и нашему больному обществу. Я уверена, что хосписное движение поможет возрождению России, восстановит достойное отношение к жизни и смерти1.

Директор первого московского хосписа Вера Миллионщикова определяет хоспис как очищающий реагент общества — идея, ко; торая во многом сближает ее с представителями религиозной мыс; ли в этом направлении, несмотря на то что сама Миллионщикова говорит о себе как о человеке неверующем2. Такая риторика отра; жает обеспокоенность многих людей, порожденную ухудшением социальной жизни в России 1990;х годов. Открытая преступность, насилие и пошлость стали знакомы каждому если не из опыта повседневной жизни, то, безусловно, из средств массовой инфор; мации. Однако, как утверждает Миллионщикова, процесс распа; да проходит гораздо глубже и грозит разрушить самое существо русского общества. Самый коварный подтверждающий симптом — это отрицание смерти:

Кто;то мудро сказал, что смерть — это главнейший экзамен чело; века. К такому экзамену наше общество оказалось неподготовлен; ным. Оно утрачивает духовность, в нем начинает преобладать стремление к материальному обогащению при резком обнищании духа. У нас все больше прав и все меньше обязанностей. Уходят лю; бовь, забота о других, искренность в отношениях, честность, до;

1 Дубровина Н.И. Дом для жизни // Биоэтика: принципы, правила, пробле; мы. М.: Эдиториал УРСС, 1998. С. 313.

2В интервью со мной В. Миллионщикова рассказала, что, несмотря на все

еевозражения против «оцерковления» миссии хосписа, она была вынуждена

уступить давлению со стороны властей и построить в хосписе часовню — что;

бы получить финансирование. По мнению В. Миллионщиковой, упор на хри;

стианскую модель ухода отрицательно скажется на пациентах, практикующих

ислам или иудаизм.

369

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

стоинство. Жить становится холодно и одиноко. Общество живет по принципу: нужно жить сегодня, не думать ни о чем неприятном и, уж конечно, не допускать мысли о смерти1.

Сам институт хосписа — спокойное, культурное, антиурбанис; тическое пространство, где умирающие могут встретить свою судь; бу с достоинством, — был задуман и как альтернатива, и как убежи; ще в быстро деградирующей России. Более того, по мнению Миллионщиковой, хоспис должен был служить некой коррекцией множащихся социальных пороков — таких, как детская преступ; ность, убийства и равнодушие к окружающим, — через переосмыс; ление отношения россиян к умирающим. Облегчение страданий пациентов хосписа заключалось не просто в хорошем уходе — оно фактически означало утверждение цивилизации в условиях разру; шения культурного пространства до состояния полного варварства.

Другими словами, если постсоветские проблемы были раковы; ми опухолями, то хоспис должен был стать радикальным лекар; ством. Философ А.Я. Иванюшкин даже высказался следующим образом: «В каком;то смысле хоспис может сыграть роль социаль; ного лекарства для нашего общества в целом»2.

Интересно, что прямые ссылки на классическую русскую ли; тературу лежат в основе рассуждений о таком «лечении», четко связывающих миссию хосписа с общими задачами культурной интеллигенции. В этом контексте хоспис призван стать частью великой утопической мечты, свойственной гуманизму, и объеди; нить массы в добровольном труде по уходу за умирающими. Осно; вой для этого послужили существующие литературные модели, которые подробно обсуждает Иванюшкин:

Добровольцы в хосписах — это «коллективный Герасим» Толстого, словами которого можно исчерпывающе определить их моральную позицию: «Все умирать будем, отчего же не потрудиться?» Подвиж; ники, они своим трудом как бы протестуют против тотальной ме; дикализации смерти в наше время, препятствуют превращению умирания человека в биотехнологический процесс3.

1 Цит. по: Дубровина Н.И. Дом для жизни. С. 308.

2 Цит. по: Там же. С. 309.

3 Цит. по: Там же. С. 312.

370

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Принимая эстафету от Герасима, простого (и простоватого) молодого слуги, помогающего своим человеческим сочувствием умирать сопротивляющемуся Ивану Ильичу, обычный русский гражданин может вернуть общество к его раннему, более чистому доиндустриальному стилю жизни. Нация Герасимов отвернется от опасной реальности постсоветского периода и сосредоточится на простых проявлениях доброты, демонстрируя доморощенный аль; труизм русской глубинки, избегающий телевидения с его чуждым опошляющим воздействием.

В этой риторической манере смерть Пушкина также фигуриру; ет как парадигма «хорошей» смерти. Как утверждает Андрей Гнез; дилов, психиатр петербургского хосписа № 1, страдания и смерть раненного на дуэли поэта в 1837 году — типично русская голгофа с обязательным прощанием с семьей, благородным мужеством перед лицом невыносимой боли и спокойным приятием своей судьбы, но без каких;либо аллюзий на физиологические аспекты:

Вспомните Пушкина. Умирая, он безумно страдал. Что же сделал Александр Сергеевич? Он попросил врача сказать ему правду. Он позвал жену и детей, благословил их и стал ждать смерти. Это нор; мальный, достойный человека уход. Поставлена точка в жизни. Если человек не знает правду о своей болезни, как он поставит точку в жизни?1

Любопытно, что необходимость информировать пациента о его фактическом диагнозе (как уже упоминалось — относительно но; вая концепция в русской медицине), упомянутая Гнездиловым лишь вскользь, базируется на легенде о пушкинской смертной аго; нии. Как доказывает в своем исследовании Ирина Рейфман, из; начально отчеты о дуэли и смерти Пушкина подчеркивали физио; логические и ужасные детали его умирания (даже отчет о вскрытии появился в печати), что было довольно необычно для того време; ни и отличалось от сентиментальных ожиданий откровений на смертном одре, о которых пишет Гнездилов2.

Гнездиловская интерпретация во многом близка романтичес; ким сценам смерти, часто встречающимся в литературе и живопи;

1 Гордеева Т. Андрей Гнездилов: «Находясь рядом со смертью, мы поняли: смерти нет» // Фактор. 1998. № 9. http://www.hospice.ru/win/gnzdl;f.html

2 Reyfman I. Death and Mutilation at the Dueling Site: Pushkin’s Death as a National Spectacle // The Russian Review. January 2001. № 60. Р. 76.

371

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

си XIX века: умирающий прощается с плачущей семьей, пережи; вающей долгий очищающий спазм горя. Данная версия смерти поэта отражает архитипическое представление о «хорошей смер; ти», достигаемой простым человеком: аристократ Пушкин умирает как крестьянин. Со времен Ars Moriendi подобная практика воспри; ятия смерти делает упор на приготовление, приведение в порядок всех земных дел и спокойное принятие судьбы. В сходной манере Солженицын описывает «хорошую смерть» простого человека в романе «Раковый корпус»:

Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут, — все они принимали смерть спокойно. Не только не оттягивали расчет, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому жеребенок, кому зипун, кому сапоги. И отходили облегченно, буд; то просто перебирались в другую избу1.

Большая часть дискурса, относящегося к хосписам, охотно за; меняет умирающее тело нематериальной вечной бессмертной рус; ской душой, хотя и находящейся под угрозой. Когда русская душа подвергается опасности со всех сторон в суровой постсоветской реальности, только местный, подлинный, «освященный свыше» русский хоспис может ее спасти. Слова Гнездилова мне напоми; нают многовековые сентенции православия — этого единственно; го убежища «истинного» христианства после раскола, — перефра; зированные mutatis mutandis в соответствии с современной ситуацией:

Страдание — явление сложное. Страдание может причинять не только физическую боль, но и душевную... Мы не избегаем этих трудных вопросов. У нас очень много построено на духовном кон; такте. ...Английские врачи мне сказали: «Нам, наверное, придется в Англии заново открывать хосписы. Потому что мы перешли на общение с больными через таблетки, через процедуры, и т.д. Мы уже очень мало общаемся с больными непосредственно, глаза в глаза, душа в душу». А у нас все время есть возможность, когда человек выплачется, когда он твою руку будет держать… Все то, с

1 Солженицын А. Раковый корпус. С. 81 (курсив в оригинале). Также см.:

Толстой Л.Н. Три смерти // Толстой Л.Н. Повести и рассказы. М.: Советская

Россия, 1982 [1859].

372

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

чего начиналось хосписное движение, у нас сохранилось и поддер; живается. ...[Англичане] сказали, что у нас нет медикаментов, у нас нет каких;то препаратов, но мы возмещаем это самими собой, че; ловеческим фактором1.

В статьях Гнездилова обосновывается стремление обеспечить «красивую смерть» с помощью сложных вспомогательных уст; ройств и приемов (добавляя «магию» к визуальному полю) или вообще пренебречь видимым, делая упор на вербальное, невер; бальное и невидимое. Его приемы включают театротерапию, сказ; котерапию, куклотерапию, которые предполагают ролевое поведе; ние и принятие новой личности, нагруженной аллегориями, для замещения суровой реальности. Православный Гнездилов не отда; ет себе отчета в том, как близко такие действия подходят к откро; венному тотемизму и идолопоклонству. Например, декорации, которые он использует в куклотерапии, часто начинают жить сво; ей собственной магической жизнью. Одна из раковых больных в последней стадии уверяла, что, когда она прижимала к больным местам одну из его кукол — «принца Щелкунчика», это снимало боль2. Сам Гнездилов упоминает, что родственники похоронили эту больную вместе с куклой — «согласно ее последнему жела; нию»3. С другой стороны, Гнездилов уверяет, что ему встречались случаи обезболивающего влияния колоколов, когда он изучал тра; диции смерти и похорон в России. Он уверяет, что звон колоко; лов соответствующего тона уменьшал боль «через 10 минут»4.

«Мы не умели умирать»

Завершая статью, я хотел бы вернуться к книге Кантонистовой «Все так умирают?» как к напоминанию о том, что смерть — это не только биологическое, но и глубоко культурное явление, под; верженное влиянию объективно;исторических сил, подобных тем, что властвуют в России два последних десятилетия. Как уже упо;

1 Гнездилов А. Интервью с автором. С.;Петербург, январь 2002. 2 Он же. Путь на Голгофу. С. 90.

3 Гнездилов А. Психология и психотерапия потерь. СПб.: Речь, 2002. С. 94. 4 Он же. Путь на Голгофу. С. 86.

373

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

миналось, книга Кантонистовой — свидетельство перехода, запечат; левшее «неправильное» умирание в позднепостсоветский период. Сопоставления с только что приведенными суждениями/высказы; ваниями о хосписах безошибочно свидетельствуют о том, каким изменениям подверглась смерть в России за столь короткое время.

«Все так умирают?» включает в себя биографию, документы; первоисточники (письма, фотографии, рисунки), эпиграфы, горь; кие речи о неэффективности западноевропейской медицинской системы и нескончаемые лирические пассажи о материнском горе. Переплетение этих текстов и тем призвано обрисовать порой ис; терическую, но чаще трогательную картину болезни и угасания молодой женщины. Подобно танатографиям, написанным роди; телями умерших детей, книга Кантонистовой инфантилизирует Женечку (в ней содержатся сотни ее любовных уменьшительных имен) и одновременно возводит ее в статус некой позднепостсо; ветской сверхженщины, указывая на потенциальное блестящее будущее, которому не дал реализоваться мрачный диагноз. Женеч; ка воплощает все Новые Русские Ценности верхушки среднего класса современной России: молодая, но уже многого достигшая (опытный сотрудник американского агентства международного развития, она работает в Совете Европы и живет в Страсбурге); красивая и интеллектуально одаренная (говорит на нескольких языках, обладает «прекрасной эрудицией и памятью», победитель; ница всевозможных соревнований); космополит, обожающая пу; тешествия, познавшая все лучшее в жизни.

Описания классового происхождения и сентиментальные изобра; жения героини как вундеркинда в воспоминаниях «Все так умирают?» напоминают фундаментальную танатографию Джона Гюнтера «Смерть, не гордись» (1949). Несмотря на месяцы пропущенных за время в больнице занятий, семнадцатилетний сын автора Джон; ни успешно сдает несколько экзаменов по химии и поступает в Гарвард. Он проводит бесчисленные научные эксперименты. Он правит отцовские рукописи для публикации и учит отца играть в шахматы. Он даже ведет переписку с Альбертом Эйнштейном и приводит в изумление профессора;физика, выбирая для обсужде; ния космологические темы. И все это — на фоне мужественной борьбы с опухолью головного мозга, которая выдается из его рас; крытого черепа.

Обе работы утверждают, что они словесно запечатлели своих умерших героев с тем, чтобы те «жили» для других. Несмотря на

374

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

это общее сходство, между книгами много существенных разли; чий. В то время как Кантонистова никогда не подвергает сомне; нию превосходство своей дочери в вещах земных и духовных, Гюн; тер в своей много более скромной работе признает собственную предвзятость: «Я не хочу, чтобы это было... сочинением на тему “Светлые мысли о детях” или чем;то вроде панегирика, за преда; ние которых бумаге можно простить любого любящего и лишив; шегося ребенка родителя»1. Во вступлении же он выражает raison d’etre жанра: «Я пытаюсь сказать, пусть неумело и нечетко, что история храброй борьбы за жизнь вопреки самой безнадежности уместна, нужна и, возможно, содержит некий урок любому, кто оказался лицом к лицу с болезнью»2.

Кантонистова, давшая своему мемуару подзаголовок «Плач по Женечке (1972–1999)», тоже обнаруживает педантичную рассудоч; ность, пронизывающую танатографию, хотя и более высокопар; ную и пессимистичную по своему стилю:

Нам кажется, уход человека что;то значит для других, как;то от; зывается в сердцах. Не стоит заблуждаться. Он значим только для нас, боготворящих и боготворимых, а ты, Женечка, боготворима нами. И временами понимаешь: это так и должно быть, и так хо; рошо. Недаром говорят, и говорят верно, хотя и всякий о своем: каждый умирает в одиночку.

Содрогаешься, и хочется, конечно, чтобы кто;то всей душой не разделил, нет, такое разделить нельзя (вот Бродский пишет: «Ведь если можно с кем;то жизнь делить, то кто же с нами нашу смерть разделит»), а проводил и оплакал бы. А взаправду так и надо: уми; рать одному, как мудрые звери. Просто нужно не бояться. Моя маленькая Женинька, как ты меня к этому готовила, я не имею права не принять твой урок3.

Подобно матери в сокуровском фильме «Мать и сын», Женеч; ка воплощает поразительное достоинство и инфантильность уми; рающих; беспомощные и уменьшенные до степени простых, зави; симых тел, их души сияют ярче, чтобы наставлять покинутых.

1 Gunther J. Death Be Not Proud. P. 4 2 Ibid.

3 Кантонистова Н., Гринберг П. Все так умирают? С. 32–33. Далее все ука; зания на страницы в этой книге даны в скобках в тексте.

375

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Подобное изображение умирающих как провидцев (в предисловии Кантонистова отмечает, что Женечка «открыла для себя в жизни и смерти нечто недоступное многим из нас, “свободным” от это; го») превратилось в основной элемент жанра1. Гюнтер, однако, не акцентирует этой стороны своей истории. Джонни создает модель поведения лишь собственными достоинством и мужеством перед лицом смерти, он вовсе не раскрывает тайн жизни как таковых. Для Кантонистовой Женечка превращается в идола, объект почи; тания и поклонения.

Гюнтер и Кантонистова оба подчеркивают самоотверженную «хорошесть», свойственную умирающим детям. Джонни беспоко; ится о том, как его диагноз подействует на мать, и никогда и не помышляет о том, чтобы сдаться перед лицом неизбежной, как ему, вероятно, известно, смерти. Женечка действует с безоглядной сме; лостью (3). Однако обе книги преследуют заведомо разные цели. Возможно, в силу своего журналистского прошлого Гюнтер напол; няет страницы медицинскими терминами и описаниями процедур, неустанным поиском альтернативных средств, обилием информа; ции о работе в сфере лечения раковых болезней и часто высказы; ваемой надеждой, что что;то, «вот прямо за углом», может спасти жизнь Джонни. Несмотря на мрачную тему, «Смерть, не гордись» создает жизнеутверждающее, оптимистическое ощущение того, что преодолеть можно все. Легко проследить связь идеи о «возмож; ности преодолеть все» с тем, что фольклорист Алан Дандес назы; вает «принципом безгранично хорошего» в американской культу; ре, т.е. с той идеологически конструктивной логикой, которая всегда верит в решение даже заведомо неразрешимых проблем и ищет эти решения2. Весьма умеренная критика медицинской сис; темы, озвученная Гюнтером, ограничивается, главным образом, неоднократным повторением наблюдения о том, что врачи не го; ворят ему «всего». Временами его идеалистическая вера в «хоро; шесть», свойственную врачам, почти достигает фарса: «По мень; шей мере два доктора... убеждали нас поместить пластину на череп

1 «Вторники с Морри» Митча Албома, например, представляют собой це;

лую книгу «особых уроков жизни», которые может достоверно передавать лишь умирающий. См.: Albom M. Tuesdays with Morrie.

2 Dundes A. Folk Ideas as Units of Worldview // Toward New Perspectives in Folklore / A. Paredes, R. Bauman (eds.). Austin: University of Texas Press, 1972. P. 93–103. Нэнси Рис упоминает эту связь в своей книге (Riеs N. Russian Talk: Culture & Conversation During Perestroika. Ithaca: Cornell UP, 1997.

376