ushakin_c_sost_trubina_e_sost_travma_punkty

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

В предисловии к книге Дмитрий Сергеевич Лихачев, глава адми; нистративного Совета движения хосписов в России, сравнил тя; желую участь больных раком с предшествующими историческими трагедиями: «Два поколения назад в нашей стране было мало се; мей, которые не пострадали бы от злодеяний сталинизма. Сегод; ня у нас мало семей, которые не пострадали бы от злодеяний рака»1. Издание этой книги, выражал надежду Лихачев, послужит толчком для общественного движения в поддержку хосписов, ко; торые он резко противопоставил традиционной советской меди; цине: «Врачи и медсестры в хосписе или должны отдавать больным и их родным свою душу, или, в противном случае, их нельзя сюда подпускать даже близко»2.

В свою очередь, Андрей Гнездилов, психолог и соучредитель первого хосписа в России, подчеркнул в послесловии к книге необ; ходимость для русских людей опираться на отечественные культур; ные традиции помощи больным в их предсмертных страданиях:

Используя опыт наших зарубежных коллег, опираясь на гуманис; тическую философию, оставленную нам Л.Н. Толстым, Ф.М. До; стоевским и другими, мы, вероятно, смогли бы помочь больному перестроить его систему ценностей, увидеть позитивные моменты жизни даже в таких тяжелых обстоятельствах. Наконец, возможно создать с помощью родственников ту эстетику, красоту, которая могла бы в какой;то мере оправдать приход смерти. Вспомним фразу Достоевского: «Красота спасет мир». Как ни парадоксально, порой эта идея реально «работает» и спасает рушащийся мир уми; рающего человека3.

В этих высказываниях, которые в буквальном смысле обрамля; ют текст Зорзы, можно увидеть желание основателей русского дви; жения хосписов создать отечественный вариант хосписа, принци;

сочувственному отношению петербургских чиновников под руководством мэра Анатолия Собчака и финансовой помощи из Британии, удалось основать хос; пис в Лахте под эгидой Британско;советского общества хосписов, руководи; мого В. Зорзой. Британские хосписы до сих пор тесно сотрудничают со свои;

ми русскими коллегами, делясь опытом и помогая собирать пожертвования.

См.: Russia Country Report.

1 Лихачев Д. К читателям // Зорза Р., В. Путь к смерти. С. 6. 2 Там же. С. 7.

3 Гнездилов А. Послесловие // Зорза Р., В. Путь к смерти. С. 245.

357

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

пы деятельности которого отражали бы трагический опыт недав; него прошлого России, а также высшие культурные ценности на; ции. Отмечу, что язык этих высказываний отражал специфику дискурса перестройки: если Советское государство пыталось ожи; вить социальную и экономическую жизнь страны, то хосписы дол; жны были «перестроить» моральное здоровье нации, работая с каждым пациентом в отдельности. Достижение этой цели стало возможным при помощи сентиментальной очистительной силы «красоты»: физическая непривлекательность умирания оказалась в тени духовной, религиозной, бестелесной «эстетической» сторо; ны жизни. Хоспис сделает смерть красивее; украшенная смерть спасет мир.

Ленинградский хоспис № 1 на Лахте открылся 1 октября 1990 года. Примечательно, что он был организован на землях быв; шей больницы для бедных, построенной в 1903 году на средства баронессы Ольги Фермор;Штейнбок. На открытии присутствова; ли глава отдела здравоохранения Приморского района Людмила Борищева, Д. Лихачев, писатель Д. Гранин, Патриарх всея Руси Алексий II, В. Зорза, А. Гнездилов и другие основатели движения. По настоянию А. Гнездилова, который стал первым директором, в хосписе был учрежден мужской и женский монашеский орден имени преподобной великой княгини Елизаветы (сестры после; дней российской императрицы). Орден заботится о двадцати пяти пациентах в помещении хосписа1.

В 1992 году Зорза и Вера Миллионщикова начали переговоры с правительством Москвы, и в 1994;м в столице появился первый хоспис2. В 1990;х годах движение хосписов в России развивалось стремительно3. В своем исследовании Гумлей, например, отмечает: «Трудно оценить темпы развития хосписов в России после распада

СССР. Их число росло, несмотря на политическую нестабильность, социальные взрывы и развал экономики»4. Еще одна исследователь; ница хосписов в России, Мэри Кук, отмечает, что к 1995 году в стра;

1 Это государственное учреждение обслуживает район с населением в

400 000 человек.

2 См.: История хосписов. http://www.hospice.ru/win/history.html.

3 О проблемах российских хосписов см.: Salmon I. A British Nurse’s View of Palliative Care in Russia // International Journal of Palliative Nursing. 2001. Vol. 7 (1). Р. 37–43; см. также работы А. Гнездилова, о которых речь пойдет далее.

4 Gumley V.#A. The Russian Approach to Hospice Care. Р. 168.

358

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

не открылось 27 хосписов1. Они появляются не только в централь; ных, но и во многих провинциальных городах: в Кемерове, Туле, Ульяновске (самый восточный расположен в Магадане). В докладе, посвященном вопросам умирания в России и опубликованном в 2004 году британской Организацией по наблюдению за умирающи; ми, говорилось, что в России около ста хосписов2.

Создание русских хосписов сопровождалось формированием специфического подхода, который сформировал русский «культ страдания», основанный на поэтике ви´дения. Уже цитированный Андрей Гнездилов, руководитель первого хосписа в России, в своих публикациях открыто сравнивает пациента русского хосписа с за; падным больным, считая при этом преимуществом и доказатель; ством духовного превосходства русских больных их способность переносить боль в процессе смерти. В своей книге «Путь на Гол; гофу» Гнездилов делает двусмысленный комплимент британской системе хосписов, сравнивая ее, как ни странно, с коммунизмом в Советском Союзе:

Не берусь категорически утверждать, но действительно высокий уровень обслуживания больных в Англии, обилие лекарств, внима; ния и заботы, огромное количество волонтеров и, наконец, про; сто красота обстановки, окружающей больного, снимают страх и ужас перед смертью. При этом одновременно напрочь стирается и так называемое «Величие последнего часа», величие и грозность смерти... В прекрасном окружении, среди цветов и улыбок, порой за рюмкой коньяка уходит с земли человек — не размышляя, а то и вовсе забывая о великой грядущей перемене. (Эта нацеленность только на позитивные переживания чем;то напоминает нашу бы; лую коммунистическую установку на всеобщий всепоглощающий оптимизм!..)3

По мнению Гнездилова, уход человека в мир иной не должен казаться отпуском; этот процесс требует работы, страха и неверо;

1 Cooke M.A. The Russian Way of Hospice. P. 12. По наблюдениям Кук, в рус;

ских хосписах больше внимания уделяется уходу за стационарными больными,

чем в США, несмотря на недостаточное образование медсестер и преоблада;

ющее стремление медицинского персонала — включая врачей — воспринимать хосписы как разновидность морга.

2 Russia Country Report. P. 1.

3 Гнездилов А. Путь На Голгофу. СПб.: Клинт, 1995. С. 11.

359

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

ятного усилия для того, чтобы, отыскав смысл жизни и поняв в итоге ее значение, узнать «прав; ду» о себе. «...Для больных важ; ным при этом оказываются тот самый Последний час, — настаи; вает Гнездилов, — когда расстав; ляются все точки над i, и жела; ние прожить, пережить его сознательно, не уходя с помо; щью лекарств от сложных, но та; ких необходимых душе поисков ответов на вопросы, поставлен; ные жизнью»1. Для Гнездилова процесс умирания ведет в конце концов к преодолению смерти и переходу в бесконечную жизнь — и книга вряд ли случайно названа «Путь на Голгофу». Улыбки, цве; ты или, допустим, красивые обои, по его мнению, могут помешать этому переходу. Судя по всему,

русские должны умирать смиренно, печально, бормоча истину, по; добно несчастной, подавленной матери в фильме А. Сокурова «Мать и сын».

«Русские — самый терпеливый народ в мире», — утверждали многие мои собеседники, представляющие все слои общества. Произносили это, пожимая плечами, но не жалуясь, а скорее гор; дясь. В интервью со мной Вера Миллионщикова, руководитель первого московского хосписа, продемонстрировала обратную сто; рону этого процесса. Резко отрицательно отзываясь о культуре «все о’кей», которая приходит в Россию из Америки, Миллионщикова особенно возражала против «бесчеловечности» по отношению к горю близких умирающего: «Траур практически запрещен. Вас за; ставляют вернуться на работу через три дня после смерти матери, и вы должны улыбаться, как будто ничего не произошло». Милли; онщикова поясняла:

1 Гнездилов А. Путь На Голгофу. СПб.: Клинт, 1995. С. 11.

360

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

У нас в России этого нет и не будет в течение моей жизни. Здесь ты имеешь право на официальный отпуск по работе, а также нео; фициально получаешь много сочувствия и поддержки со стороны коллег и начальства. Тебя отпускают с работы пораньше и говорят: не ходи на работу, пока не придешь в норму. Ты можешь не скры; вать своих слез. Тебе дают выходной и на девятый, и на сороковой дни поминовения усопшего. Это выражение нашей соборности, которая пока еще не разрушена экономическими изменениями1.

Однако ни этот культ страдания, ни нескончаемый поток обуг; ленных трупов в современных российских литературе, кинема; тографе и СМИ не смогли пошатнуть табу, сопровождающее при; нятие решения о том, какие визуальные признаки / следы смерти могут быть предъявлены взгляду в стенах современного учреждении здравоохранения. Основатели и участники движения русского хос; писа активно противостоят изображению смерти, господствующе; му в современной визуальной культуре России, воспринимая ее как нечто сенсационное. Чтобы стать нравственно «очистительным фактором» для всего народа, реальность смерти прячется от взгля; да, «подчищается» и «одухотворяется». И тем не менее и изображе; ние русского хосписа, и его восприятие тесно связаны со страхом и одновременно с тягой «увидеть слишком многое».

Способы (не)видения

Все мы не хотим думать о том, что жизнь закончится. Все хотим наслаждаться этой жизнью. А у нас, в России, еще и идеологичес; кие шоры, потому что мы только побеждаем. У нас и все больни; цы устроены по принципу сквозного коридора: «приемный по; кой — выписная комната». А где;то в сторонке — спрятанный от глаз патологоанатомический комплекс, который и найти непрос; то. Такой победоносный коридор. А у хосписа даже структура дру; гая. В него заходишь — и попадаешь в часовню2.

1 Интервью с В. Миллионщиковой. Проведено автором в 2002 г. в Москве. 2 В. Миллионщикова. Интервью. http://www.hospice.ru/win/intervie.html.3

361

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

Деятели хосписа обычно изображают его как прозрачное, «че; стное» пространство, в котором традиционные предубеждения о смерти и запрет на разговор о ней исчезают, где исчезает приук; рашивание смерти обществом, где единственное, с чем мы имеем дело, — это «настоящая» смерть. Однако каждое изображение смерти скрывает ровно столько, сколько оно «показывает». Также

ихоспис — включая его русский вариант — интересуется «насто; ящей» смертью в той степени, в которой интересуется ею телеви; зионная программа «Дорожный патруль». Как и в произведениях русских постмодернистов1, смерть здесь тоже оперирует в систе; ме идеологически управляемых знаков: обсуждая смерть, индиви; дуумы и целые институты настойчиво пытаются уклониться, иска; зить, приукрасить и подстроить ее под свои нужды и намерения2.

Русский хоспис и его наблюдатели конструируют видение смер; ти, которое подчеркивает сентиментальность («у них уже слезы по лицу текут, но они все гладят и гладят ее холодеющие ноги...»)3; важность дома («русские всегда хотели умирать дома... Здесь мы создаем лучшие условия, чем те, что у них есть дома»)4; достойное

1 См., например, произведения В. Сорокина «Норма» (М.: Obscuri Viri, 1994)

и«Голубое сало» (М.: Ad Marginem, 1999).

2 Тысячи работников хосписов, которые ежедневно исполняют очень важ;

ную работу по облегчению участи умирающих, могут обидеться на это. Для них

и их пациентов смерть и умирание более чем реальны. С другой стороны, пред;

ставление смерти в «идеологическом аспекте» не всегда и не обязательно оз;

начает отрицание ее реальности. Как объясняет Славой Жижек: «Концепция

идеологии должна быть отделена от “представительной” проблематики: идео# логия не имеет ничего общего с “иллюзией”, с ее ошибочным, искаженным пред;

ставлением о социальном содержании. Короче говоря, политическая позиция может быть адекватной (правильной) по отношению к объективной реально;

сти и в то же время глубоко идеологичной (и наоборот)…» И далее: «Одна из

фундаментальных стратегий идеологии основана на самоочевидности: “Ты же

сам видишь, как обстоят дела!”, “Пусть факты говорят сами за себя”. Это —

стереотипы идеологических заявлений. На самом деле факты никогда не гово;

рят сами за себя, их заставляют говорить с помощью целой серии дискурсив; ных приемов» (Zizek S. Introduction: The Specter of Ideology // Mapping Ideology / S. Zizek (ed.). NY: Verso, 1995. Р. 7, 11; курсив автора).

3 Руденко И. «Умиравшая проклинала медсестер, а они все гладили ее хо;

лодеющие ноги...» // Комсомольская правда. 8 декабря 1999. С. 12.

4 В. Миллионщикова. Интервью. Проведено автором в 2002 г. в Москве. Странным образом она считает желание умереть дома в кругу своей семьи (а не в больнице) типично русской чертой. Однако западная теория с самого на; чала считала это универсальной человеческой чертой.

362

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

Вид часовни Московского хосписа № 1

Фото Х. Аланиза

363

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

страдание («пережить его сознательно, не уходя с помощью ле; карств…»); своего рода экологическую чистоту («здесь воздух чище и светлее, солнце ярче, снег больше скрипит, звезды на небоскло; не крупнее»)1 и божественное провидение — в случае яростных сторонников православия.

Упомянутые выше характерные черты формируют «субстанци; альную», уникально русскую, духовную «прекрасную смерть» — в противоположность внешне «красивой» смерти Запада2. Религи; озно;националистический аспект этого подхода я рассмотрю ниже; здесь же я бы хотел отметить, что подобное видение эстети; чески «прекрасной смерти» возникло в борьбе, т.е. как следствие постоянной угрозы и как реакция на скрытую «грязную смерть» — абсолютно не сентиментальную (безразличную, жестокую, равно; душную), не домашнюю (стерильную, пошлую, в больнице, бю; рократическую), бессмысленную в своем ужасающем наказании («тупая боль»), отвратительную (моча, рвота, экскременты, внут; ренности) и безжалостно экзистенциальную (вселенная лишена любого сверхъестественного значения).

«Грязная смерть» — современное европейское изобретение. В сво; ей книге «Час нашей смерти» историк Филипп Арьес прослеживает, как со второй половины XIX века рост медикализации социальной жизни и институционализации буржуазных ценностей «чистоты» начал превращать смерть в нечто «непристойное» (он цитирует «Смерть Ивана Ильича» [1886] Л.Н. Толстого как первый сложив; шийся литературный портрет этой тенденции):

Смерть больше не внушает страх только из;за ее абсолютной не; гативности; она также вызывает тошноту, как и любое отвратитель; ное зрелище. Она становится неуместной, как и биологические функции человека, как выделения человеческого тела. Неуместно позволить человеку умереть публично. Незнакомцы больше не могут входить в комнату, где пахнет мочой, потом и омертвением, где лежит грязное белье. За исключением нескольких близких, которые могут преодолеть отвращение, или тех необходимых лиц,

1 В. Миллионщикова. Интервью с автором, 2002.

2 «Иногда мы видим красивую смерть, — рассказывал мне А. Гнездилов. — Человек, умирающий красивой смертью, вносит вклад в нашу духовность, по; тому что вы видите, что может сделать религия» (Интервью с автором. С.;Пе; тербург, январь 2002).

364

ХОСЕ АЛАНИЗ. ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ СМЕРТИ...

которые ухаживают за умирающим, доступ в такую комнату дол; жен быть запрещен. Формируется новый образ смерти: уродливая и скрытая смерть, скрытая из;за ее уродливости и грязи1.

Замечу, что важную роль в этой схеме играет визуализация: «гротескное» разлагающееся тело должно быть под контролем. В случае если контроль над телом невозможен, это зрелище дол; жно происходить за закрытыми дверями, и только нескольким людям будет дана сомнительная «привилегия» быть его свидетеля; ми. По сходной модели во многом строится и идеология хосписа в сегодняшней России. Главная цель — стереть «уродство», т.е. физиологическую сторону смерти; поместить ее туда, где бы ее никто не мог видеть (частично как символ внутреннего очисти; тельного процесса, который смерть должна вызывать), таким об; разом возвращая смерти надлежащие вес и значение. Результатом становится страшная история: чудовище «грязной смерти» долж; но быть приручено/обуздано, излечено и посажено в клетку — хотя мы никогда не можем быть полностью уверены в том, что оно не вырвется наружу и не поглотит нас.

Статья Розы Цветковой «Жизнь до конца», опубликованная в газете «Время — Московские Новости» в марте 1999 года, являет; ся лишь одним примером широко распространенной постсоветс; кой тенденции воспринимать смерть в хосписе сквозь призму темы «грязи». В статье рассказывается о визите журналиста в Первый московский хоспис (ПМХ). С поразительной откровенностью Цветкова описывает ее начальные мысли по поводу этого репор; тажа, которые — вполне предсказуемо — в основном связаны с боязнью того, что она может там увидеть:

Каким можно представить больничное заведение, тем более для онкологических больных IV стадии? «Старое обшарпанное здание, палаты с суконными одеялами на десяток коек, страдающие от

1Ariиs Ph. The Hour of Our Death / Trans. H. Weaver. NY: Random House, 1980.

P. 569. Историк видит в «грязной» смерти возвращение в мрачные времена Средневековья с той разницей, что «все, что было сказано о разложении тела

после смерти, переносится на предсмертный период, на агонию» (569). В 1950;х годах антрополог Джофри Горер заявлял, что нежелание обсуждать смерть превратило ее в новую «порнографию» (Gorer G. The Pornography of Death // Death, Grief, and Mourning. Garden City: Doubleday, 1967).

365

СООБЩЕСТВА УТРАТЫ

боли старики, специфический запах смерти» — вот что ожидал здесь увидеть один из волонтеров ...Признаюсь, мои заочные пред; ставления были примерно такими же. И, как тот доброволец, я была буквально потрясена увиденным1.

Затем, следуя уже сложившейся традиции в репортажах о ПМХ, Цветкова переходит к длинному описанию его роскошных поме; щений, охая и ахая по поводу шикарных диванов, попугаев, швей; царских часов, телевизоров в каждой комнате. За описанием сле; дует заключение: «Все это создает удивительную гармонию света и жизни и обладает не только эстетическим, но и целебным эффек; том»2. В этих словах почти слышится вздох облегчения и у авто; ра, и у читателя.

Подобные стилистические перепады — от ужаса к облегче; нию — характерны для всей статьи: страх обнаружить что;нибудь ужасное за углом (чудовище прячется), но затем: нет, стойте — это же просто цветы, медсестра жарит картошку для пациента, очаро; вательный кот, концерт Мстислава Ростроповича прямо там, в гостиной. Хоспис похож на готический замок. Все мрачное про; исходит не на виду, а в невидимом месте: подавленный волонтер «где;нибудь в уголочке плачет». Или Цветкова слышит о том, что происходило с кем;то; например, о том, как волосы персонала «дыбом становятся», когда они видят условия, в которых жили их пациенты до переезда в хоспис. Сама Цветкова подобных картин не видит. Абзацы ее статьи напоминают поединок между плохими вещами, которых она не замечает, и хорошими, которые бросают; ся ей в глаза:

Когда я шла в хоспис, то боялась увидеть непрекращающуюся боль. Ведь рак в сознании многих связывается с постоянным страдани; ем. Но искаженных болью лиц я там не видела. Ее помогают сни; мать и лекарственными препаратами, и массажем, и просто учас; тием. О неотвратимости конца говорят лишь в том случае, если сам умирающий этого хочет и сознательно идет на такой разговор3.

1 Цветкова Р. Жизнь до конца. С. 23.

2 Там же.

3 Там же.

366