Щеглова_ист. грам

Ярославль и т. д.). В тех же притяжательных прилагательных наблюдалось и чередование [н], [л], [р] с [н'], [л'], [р']: Боянъ— Боянь, Володимиръ—Володимирь и т. п.

В древнерусском языке были и некоторые другие чередования согласных, которые здесь специально не характеризуются. Точно так же и описанные выше чередования охватывали больше категорий слов и форм, чем это было приведено в качестве примеров. Однако и то, что сказано о чередованиях, дает возможность утверждать широкую их распространенность в древнерусском языке.

По своему происхождению чередования связаны с фонетикой — они возникли в результате фонетических изменений. Однако, имея такое происхождение, чередования в своей истории постепенно потеряли связь с фонетикой и в результате аналогии были перенесены в не зависящие от фонетических условий положения, превратившись тем самым в морфологическое средство.

Этот путь превращения фонетического явления в морфологическое средство можно проследить, например, на истории заднеязычных и шипящих. Известно, что еще в ранний праславянский период заднеязычные [к], [г], [х], попадая в положение перед гласными переднего ряда, изменялись в мягкие шипящие [ч'], [ж'], [ш'], в то время как перед гласными заднего ряда [к], [г], [х] сохранялись без изменения. Таким образом возникли вполне закономерные отношения: перед гласными заднего ряда [к], [г], [х], а перед гласными переднего ряда [ч'], [ж'], [ш'] (ср. др.-русск, роука — роучька, берегоу — бережемъ, теко-

уть—течеши и т. д.). Однако очень рано шипящие стали появляться не только перед гласными переднего ряда, но и перед [а] и [у] (по происхождению из [у] и [о носового]; впоследствии же, в результате изменения [е] в [о], шипящие оказались и перед [о]: ср. совр. [бережом], [теч'ом]. Так возникала возможность появления шипящих, наряду с [к], [г], [х], перед одними и теми же гласными заднего ряда. Если же учесть, что после падения редуцированных шипящие оказались вообще перед согласным звуком (ср.: роучька> ручка,

дроужьныи > дружный, доушь-ныи > душный и т. п.), а после изменения [кы], [гы], [хы] в [к'и], [г'и], [х'и] заднеязычные стали выступать перед гласными переднего ряда (ср.: хитрый, кислый, гибкий и т. п.), то можно понять, что все эти процессы затемнили указанные выше закономерные отношения. В связи со всем этим чередование [к // ч], [г // ж], [х // ш] оказалось лишенным фонетической обусловленности и стало иметь лишь морфологическое значение.

Разрыв фонетических связей между [к], [г], [х] и [ч'], [ж'], [ш'] наступил очень рано — тогда, когда закончилось действие первой палатализации и заднеязычные начали изменяться в свистящие, т. е. тогда, когда шипящие стали самостоятельными фонемами. Морфологизация же отношений между [к], [г], [х] и [ч], [ж], [ш] окончательно установилась тогда, когда фонетические процессы падения редуцированных, изменения [е] в [о] и [кы], [гы], [хы] в [к'и], [г'и], [х'и] уничтожили условия, которые ограничивали области распространения заднеязычных и шипящих,— когда появление [ч'], [ж'], [ш'] на месте [к], [г], [х] стало обусловливаться не фонетической позицией, а характером той или иной морфологической категории.

О морфологизации чередования [к], [г], [х] с [ч], [ж], [ш] свидетельствуют новообразования, в которых нельзя уже говорить о сохранении традиции. Иначе говоря, если бы, например, эти чередования наблюдались лишь в тех словах и формах, где после [ч], [ж], [ш] когда-то был гласный переднего ряда, и не наблюдались в поздно образованных словах, то вопрос о морфологичности отношений заднеязычных и шипящих, вероятно, должен был бы решаться более сложно. Однако такие соотношения выступают не только в таких словах давнего происхождения, как рука — ручка, нога — ножка, мех — мешок, прок — прочный, друг — дружина, много — множество и т.д., но и в таких новых словах, как флаг — флажок,

11

ударник — ударничество, брак — брачный, кибернетика — кибернетический и т. д. Наличие чередований заднеязычных с шипящими в подобного рода словах связано не с тем, что здесь когда-то прошли определенные фонетические процессы, сохранившие свои следы в настоящее время, а с тем, что подобные формы возможны ныне только с шипящими, ибо данное чередование — обязательное средство образования указанных слов или форм слов.

Как известно, в современном русском языке чередование заднеязычного с шипящим всегда присутствует при образовании от существительных с основой на [к], [г], [х] уменьшительных с суф. -ок, -к- (дружок, бочок, пушок, ножка, ручка), увеличительных с суф.

-ищ- (дружище, ручища), уничижительных с суф. -онк-(из -ьнък-) (ручонка, пастушонок), с суф. единичности -ин- (жемчужина, горошина), с суф. отвлеченности -еств- (множество, человечество), прилагательных с суф. -н- (из -ьн-) (ножной, срочный, ушной), с суф. -ист- (порожистый, пушистый), глаголов с суф. -и- (дружить, калечить, сушить) и т. д.

Точно так же обстояло дело и в истории иных чередований согласных русского языка, которые, возникнув как фонетическое явление, пережили процессы морфологизации.

Сложнее обстоит дело с происхождением чередований гласных. И дело здесь, конечно, не в том, что пути их возникновения и развития были иными, чем это наблюдается в истории чередований согласных, а в том, что чередования гласных сложились в намного более древний период, чем чередования согласных. Как видно, основной ряд чередований гласных сложился еще в общеиндоевропейский период, — не случайно такие чередования обнаруживаются не только в славянских, но и в иных индоевропейских языках.

Как возникли чередования гласных — это вопрос очень сложный. Однако полагают, что первоначальным чередованием является чередование [е] // [о], в котором, вероятно, первой ступенью являлось [е], а [о] возникло в результате позиционного изменения [е].

Что же касается других чередующихся гласных основного ряда, то они представляют собой результаты различных изменений чередования [е] // [о]. Так, [ě] и [а] являются ступенями удлинения [е] и [о] ([е] > [ě], [o] > [а]), а [ь] —ступенью редукции тех же гласных, возникшей, вероятно, первоначально в безударном положении. Морфологизация чередований гласных произошла также в очень древнюю эпоху.

Итак, чередования в истории их возникновения проходят такие этапы: ,,1) звук изменяется в другой звук в определенных фонетических условиях; 2) вследствие позднейших фонетических изменений... отношение между старым и новым звуком перестает быть обусловлено положением; 3) в результате действия аналогии новый звук является и там, где он фонетически никогда не возникал и не мог возникнуть; 4) отношение между старым и новым звуком морфологизуется, т.е. становится показателем определенных различий морфологического порядка" (П.С. Кузнецов. Историческая грамматика русского языка: Морфология. М., 1953. С. 19-20).

Из сказанного можно установить, что чередования по своему происхождению восходят к разным историческим эпохам. Одни из них возникали еще в общеиндоевропейскую эпоху, другие — в период существования праславянского языка, третьи — в древнерусский период и даже уже после распада древнерусского языка. Поэтому в истории чередований можно обнаружить много изменений: некоторые из них на протяжении истории русского языка утрачивались, некоторые возникали как новые явления, а некоторые подвергались преобразованиям.

Правда, возникновение новых чередований в языке наблюдается очень редко. В области гласных, например, для всего древнерусского языка можно назвать лишь возникновение чередования гласных [о] и [е] с нулем звука, появившееся в результате падения редуцированных. О возникновении этих чередований подробно уже было сказано. В

12

некоторых диалектах возникло еще новое чередование [е] с [о], не связанное со старым чередованием [е] // [о]. Оно наблюдается в корнях глаголов с основой на заднеязычный, типа [п'оку] — [п'екош], сте[р'огу] — сте [р'егош] и т. п. Возникновение этого чередования связано с тем, что в подобных говорах произошла аналогическая замена [ч] и [ж] на [к] и [г] под влиянием форм 1-го л. ед. ч. и 3-го л. мн. ч.: вместо [п'еч'ош],сгс[р'еж'ош1 появились [п'екош], сте [р'егош] под влиянием [п'оку], сте[р'огу], [п'окут], стее[р'огут]. В результате этой замены соотношение “[о] перед твердым" — “[е] перед мягким", в котором появление [о] или [е] определялось качеством последующего согласного,— это соотношение оказалось утраченным: наличие [о] или [е] в корне глагола стало определяться не качеством последующего согласного, а формой: в 1-м л. ед. ч. и 3-м л. мн. ч. выступает [о], а в остальных — [е]. Так возникло новое чередование [о] с [е], характерное для ряда русских диалектов.

Вобласти согласных в истории древнерусского языка развилось чередование твердого согласного с соответствующим мягким ({с] // [с'], [з] // [з’], [т] // [т'], [н] // [н'] и т. д.). Такое чередование возникло в результате изменения [е] в [о], например: [н'есу] — [н'ес'ош], [пл'ету]

—[пл'ет'ош], [в'еду] — [в'ед'ош] и т. д. Подобное же чередование наблюдается и при образовании повелительного наклонения, когда на конце слова появляется мягкий согласный в качестве показателя формы (этот мягкий возникает здесь в результате утраты конечного [и]), например: [буду] — [бут'] (из [буд'и]), [стану] — [стан'] (из [стан'и]) и т. д.

Что касается преобразования чередований, то в этой области можно назвать изменение чередования [ъ] // [ы], [ь] // [и] в чередование [ы] и [и] с нулем звука, возникшее в результате утраты редуцированных. Ср., например, бьрати — събирати, сълати — посылати ц брати — собирати, слати — посылати.

Точно так же старое чередование [е] // [о] преобразовалось в чередование „твердый согласный // мягкий согласный", что было вызвано процессом изменения [е] в [о]. Например, вместо чередующихся [е] // [о] в [в'езъ] — [возъ] возникли чередующиеся [в] // [в'] в [в'ос] — [вое]; то же самое в [т'ок] — [ток], [н'ос] — [нос] и т. п.

Разрушение и утрата старых чередований также широко известны в русском языке, особенно в его диалектах. Так, например, произошла утрата чередований [к] // [ц], [г] // [з], [х] // [с] в падежных формах имен существительных в результате аналогического распространения [к], [г], [х] во всех падежах (т. е. вместо роуцЬ, нозЬ, слоузЬ, моусЬ и боци,

роза, слоуси возникли руке, ноге, слуге, мухе и боки, роги, слоухи). Эта же утрата произошла и в формах повелительного наклонения глаголов с основой на заднеязычный: вместо тьци, пьци, жьзи возникли теки, пеки, жги. Следом этих чередований в русском языке являются форма друзья, связанная с друг, и слово князь, связанное с княгиня. В диалектах теряются чередования в глаголах IV класса (типа [т] // [ч], [п] // [пл'] и т.п.), что происходит в результате выравнивания основ: вместо колотити — колочу, купити — куплю и т. п. возникает колотити — колотю, купити — купю и т. п. Точно так же утрачивается чередование твердого согласного с мягким, что обусловливает появление форм веду — ведош,

везу — везош и т. д., а также пеку — пекош, теку — текош, берегу — берегош и т. д.

Существуют и некоторые иные явления, связанные с утратой старых чередований.

Всилу того что в настоящее время еще недостаточно изучен материал письменных памятников различных периодов истории русского языка, ныне трудно установить, когда именно и как шла утрата тех или иных чередований. Однако можно сказать, что в целом древнерусский язык к началу письменности не знал еще чередований гласных с нулем звука и чередований твердого и мягкого согласного, возникших уже в письменный период истории русского языка. Все остальные чередования, возникнув в более древние периоды истории,

13

были унаследованы древнерусским языком и в дальнейшем развитии языка или сохранились, или подверглись преобразованиям, или, наконец, утратились; причем процессы преобразования и утраты тех или иных чередований проходили несколько по-разному в различных русских диалектах.

4.ОТНОШЕНИЕ МОРФОЛОГИЧЕСКОГО ЧЛЕНЕНИЯ СЛОВА К ЗВУКОВОМУ СТРОЮ ДРЕВНЕРУССКОГО ЯЗЫКА

Если обратиться к эпохе появления первых памятников письменности и посмотреть на характер морфологической структуры слова, то здесь можно увидеть некоторые закономерные отношения этой структуры к звуковому строю древнерусского языка. Эти отношения определяются характером звуковой системы языка, в котором сохранялось действие закона открытого слога. Этот закон, диктовавший необходимость расположения звуков в слоге в порядке возрастающей звучности, определил тот факт, что в древнерусском языке морфологическое членение слова могло не совпадать с его фонетической структурой.

Если, например, фонетическая структура слова лодъка определялась наличием в нем трех открытых слогов: [ло/дъ/ка], то морфологическое членение этого слова было иным: лод- ък-а. Ср. то же самое в таких случаях, как [съ/плě/ту] и съ-плЬт-оу, [то/пл'у] и топл'-у, [ду/шь/нъ] и доуш-ьн-ъ и т. д.

Таким образом, нельзя отождествлять фонетическую, слоговую структуру слов древнерусского языка с их морфологическим членением. Действие закона открытого слога определяло тот факт, что при слогоделении древнерусских слов могло обнаруживаться своего рода „расчленение" морфем, входящих в состав не одноморфемного слова.

5.ЧАСТИ РЕЧИ В ДНЕВНЕРУССКОМ ЯЗЫКЕ КОНЦА X— НАЧАЛА XI в.

В исходной морфологической системе др.-рус. языка, как это можно установить по данным сравнительно-исторической грамматики славянских языков и ранних памятников письменности восточных славян, уже полностью противопоставлялись друг другу имя и глагол. Это противопоставление осуществлялось как в плане содержания двух грамматических классов слов, так и в плане их выражения. В первом отношении имя противопоставлялось глаголу как класс слов, обозначающих предметы и их признаки, классу слов, обозначающих действие или состояние. Во втором отношении имя противопоставлялось глаголу как класс слов, обладающих системой форм словоизменения, определяемой категориями рода, числа и падежа, классу слов, обладающих системой форм словоизменения, определяемой категориями времени, вида, наклонения, числа и лица.

У имени и глагола была одна общая грамматическая категория — категория числа, в плане выражения определяющаяся различиями форм единственного, двойственного и множественного числа. У имен, обозначающих предметы, категория числа характеризовала их количественную сторону, у глаголов, а также у имен, обозначающих признаки предметов, формы числа не были связаны с планом содержания — они определялись синтаксической связью с носителем действия или признака. Различия имен и глаголов по числу носили в исходной системе словоизменительный характер, т. е. числовые формы одного и того же имени или глагола составляли парадигму одного слова.

Отдельные глагольные временные формы (перфект, плюсквамперфект), как и имена, имели также категорию рода. У глаголов род являлся словоизменительной категорией, его значение определялось синтаксически.

Глагольные категории времени, вида, наклонения и лица в плане содержания обозначали определенное отношение действия или состояния ко времени, точнее — к моменту речи (прошедшее, будущее и настоящее время), к его законченности или незаконченности, перфективности или имперфективности (совершенный — несовершенный

14

вид), к реальности, условности или побудительности проявления и к действующему субъекту, а в плане выражения характеризовались определенными формами словоизменения (временные и личные формы глагола, а также формы изъявительного, сослагательного и повелительного наклонения) или словообразования (видовые формы).

Что касается причастных образований, зафиксированных в самых ранних древнерусских памятниках, то они, как видно, являлись принадлежностью прежде всего книжно-письменного языка. Однако данные диалектов и отчасти письменных памятников (в особенности более позднего времени) не оставляют сомнений в том, что разного рода причастные формы были известны и народно-разговорному языку. Но вопрос о том, какой именно круг форм можно считать принадлежащим народно-разговорному языку исходного периода, представляет определенную сложность. Система грамматических форм причастий определялась соединением именных и глагольных грамматических категорий.

Внутри имени в исходной системе противопоставлялись существительные и прилагательные. В плане содержания это противопоставление. названий предметов названиям признаков. Грамматические категории рода и падежа имели у существительных и прилагательных различный характер. У имен существительных род являлся классифицирующей категорией — он характеризовал слово в целом; в отдельных лексикосемантических разрядах существительных значение мужского и женского грамматического рода было мотивировано отношением к признаку пола. У имен прилагательных род был семантически незначимой словоизменительной категорией, его грамматическое значение определялось синтаксической связью прилагательного с именем существительным. Формы падежа, выражающие у имен существительных общие значения отношения, у прилагательных были несамостоятельными и указывали лишь на синтаксическую связь с существительным. В системе флексий отчетливо было выражено только противопоставление существительных членным прилагательным; противопоставление именных прилагательных именам существительным было нейтрализовано.

Особую часть речи в пределах имени составляли местоимения-существительные, означавшие указание на лицо или предмет и имевшие специфические особенности в присущих им словоизменительных категориях числа и падежа и классифицирующей категории рода.

Что касается числительных, то можно считать, что в др.-рус. языке Х/Х1 в. этой части речи не было. Широко разветвленная система названий чисел составляла лексикосемантическую группу слов, не объединявшихся в грамматический класс, в особую часть речи. Названия чисел по присущим им грамматическим категориям входили в классы существительных и прилагательных, т. е. имели системы форм словоизменения, свойственные этим последним, и функционировали в языке как существительные или прилагательные. Формирование числительных как особой части речи, характеризующейся только ей присущими грамматическими категориями, относится к более позднему времени; этот процесс проходит уже на глазах истории.

Наконец, в др.-рус. языке исходного периода были и наречия как особая часть речи, характерным грамматическим признаком которой является неизменяемость. Этот класс слов в языке X/ XI в. был ограничен в составе, и пополнение его новообразованиями шло постепенно на протяжении всей истории русского языка.

Таким образом, самостоятельными, т. е. функционирующими в роли членов предложения, частями речи в исходной морфологической системе др.-рус. языка были существительные, прилагательные, местоимения-существительные, наречия и глаголы. Наряду с ними в исходной системе функционировали и служебные части речи, а именно —

15

предлоги, союзы и частицы, выполняющие функции связи слов в словосочетаниях и предложениях или выражающие различные модальные оттенки. Следовательно, можно сказать, что в исходном своем состоянии др.-рус. язык характеризовался развитой морфологической системой, обладающей средствами выражения различных грамматических категорий и значений.

16

Лекция 2. Имя существительное: Категории и формы существительных План:

1.Универсальные (основные) грамматические категории: род, число, падеж.

2.Частные, лексико-грамматические (лексически ограниченные) категории: категория собирательности и лица.

1.УНИВЕРСАЛЬНЫЕ (ОСНОВНЫЕ) ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ: РОД, ЧИСЛО, ПАДЕЖ.

Основными грамматическими категориями существительного в той системе, которая восстанавливается как исходная и которая характеризует язык старейших древнерусских памятников письменности, являются род, число и падеж. Свойственные также и другим именам (прилагательным, местоимениям, именным формам глагола), эти категории только в кругу существительных обладают специфическим содержанием, не сводимым к выражению синтаксических отношений. Характеризуясь различной степенью грамматической абстракции, род, число и падеж для древнерусских существительных были универсальными категориями, т.е. охватывали словоформы этой части речи во всем ее объеме. Не было существительных, которые на морфологическом уровне не характеризовались бы принадлежностью к одному из трех родов или оказывались бы вне противопоставления по числу и падежу и не изменялись бы по числам и падежам.

Частными (не универсальными), по существу, лексико-грамматическими (лексически ограниченными) были категории собирательности и лица, которые также могут быть выделены для древнерусских существительных. В силу лексико-грамматического характера этих категорий их содержание в процессе развития русского языка претерпевает качественные изменения: можно утверждать, что древнерусские категории собирательности и лица — это лишь этап (близкий к начальному) в развитии современных категорий собирательности и одушевленности. Так что при «наложении» современной системы существительных и древнерусской эти категории не совпадут не только по своему объему и характеру грамматических противопоставлений (как это можно констатировать для рода, числа и падежа существительных), но и по своему грамматическому значению.

Наиболее общей является для существительных категория рода, последовательно распределяющая их на три класса слов — мужского, женского и среднего рода. В древнерусском языке универсальность этой категории проявлялась в том, что каждое существительное сохраняло определенную родовую принадлежность во всех своих формах (ср. в современном языке нейтрализацию родовых противопоставлений в формах множественного числа: высокие столы, стены, деревья). И именно это постоянство родовой характеристики выделяет существительные среди других имен, например прилагательных, которые по остальным, собственно формальным, показателям в древнерусском языке могли полностью совпадать с существительными; ср.: И-В ед. ч. столъ — новъ, Р стола — нова, И

мн. ч. столи — нови, Д столомъ — новомъ.

Родовая принадлежность имени существительного — это исторически сложившаяся абстрактно-грамматическая классификация, которая уже в праславянском языке не имела прямой связи с лексическим значением слова: принадлежность существительных столь <: прасл. *stоlоs и сторона <: прасл. *storna соответственно к мужскому и женскому роду никак не подсказывается их неграмматическими значениями. Лишь в кругу существительных, обозначающих людей, продолжает сохраняться «память» о том, что по происхождению категория рода связана с понятием о реальном поле (мужской

/женский); ср.: моя сестра, жена — мой брат, муж. Но даже и в этом случае как

17

древнерусские тексты, так и современные говоры изредка дают примеры родовой характеристики, соответствующей формально-грамматическим показателям, а не реальному полу лиц, обозначаемых существительными. В первую очередь это касается наименований типа владыка, воевода, слуга, старейшина, староста (и юноша), а также образований типа

детина, купчина, мужчина, которые всегда обозначали лиц только мужского пола и генетически являются именами мужского рода, но характеризуются аффиксами, обычно (за пределами наименований лица) являющимися показателями слов женского рода. Правда, в старейших текстах характеристика таких слов как имен женского рода, как правило, связана не с формами единственного числа (см.: слоугы моя подъвизалы ся быша в Остр. ев., для мужского рода должно быть мои, подвизали ся); однако в современных северных говорах это «противоречие» между грамматическим родом и полом отмечено и для форм единственного числа: слуга моя верная (в былинах), бол'ша мужычина (запись П. С. Кузнецова в Заонежье); в текстах старейший достоверный пример зафиксирован в «Пчеле» по списку XIV—XV вв.:

видимая сотона.

Подобные случаи чаще встречаются в кругу так называемых имен «общего рода», которые могут обозначать лиц обоего пола, но исторически являются существительными женского рода (типа сирота, калека), даже если они применяются по отношению к мужчине. Как старые тексты, так и современная норма в последнем случае отражают колебания в родовой характеристике таких существительных; ср. в южновеликорусских грамотах начала

XVII в.: Бьёт челом сирота твоя … Анисьица Васильева дочь (Курск), но Бьёт челом сирота твоя … Ивашко Торасов сынъ (Севск); более обычно сирота твои, сиротѣ твоему

(Курск). «Противоречие» между грамматическим родом и полом нередко и в кругу слов многозначных, продолжающих употребляться в своем первичном (исходном) значении в качестве существительных «немотивированного» женского рода, как, например, распространенное в старых текстах слово голова: (Велел) осадной головѣ Семену Кологривову... в Белевск. гр. 1594; Велено ему в Курске быть... кобатцкою головою в Курск,

гр. 1628. Показательны колебания в родовой характеристике этого существительного при указании на должность: Бил челом но меня курской осадноя голова Матвей Опухтин в Курск. гр. 1621; Послал...казачью голову Василья Тарбѣева да стрелетцково голову Плакиду Темирязева в Курск. гр. 1623. Закрепление за такими именами грамматического значения мужского рода, хотя оно и отразило воздействие представления о поле обозначаемого лица, следует рассматривать как результат грамматической дифференциации омонимов, оформившихся на базе переносного употребления слова, т. е. как результат собственно языкового процесса; ср.: умная голова — 'часть тела', умный голова — 'должностное лицо'.

Старые великорусские тексты отражают собственно грамматическое содержание категории рода и в примерах сохранения принадлежности к среднему роду уменьшительноласкательных (а в канцелярском языке и уничижительных) образований с суффиксами -ушк-, -ишк-, -онк- (т. е. исторически действительно относившихся к среднему роду), обозначающих лиц: сынишко моё, пападьишко моё в шуйских грамотах XVII в. Современную грамматическую характеристику таких образований как существительных соответственно мужского или женского рода (мой сынишка, моя попадьишка), нельзя оценивать как результат закрепления связи «грамматический род «- пол», ибо то же изменение коснулось и неодушевленных существительных, «немотивированный» грамматический род которых оказался соотнесенным с родом производящего имени: например, мой осадной дворишко (ср.

мой двор), за ту мою службишку (ср. ту мою службу) в курских грамотах начала XVII в.

Впрочем, в южновеликорусских текстах XVII в. образования от имен мужского рода чаще оформляются как существительные среднего рода (то моё дворишко). А в северных

18

(олонецких) говорах П. С. Кузнецовым еще в 40-х годах XX в. зафиксированы формы типа фс'о кофтушко (ср. вся кофта), которые можно встретить в актах XVII в., составленных не только на севере, но (изредка) и на юге (типа моё деревнишко, моё клячонко).

На морфологическом уровне родовая принадлежность существительных в древнерусском языке оформлялась непоследовательно. Обязательным однозначным показателем принадлежности к определенному роду были лишь отдельные флексии: -о/-е в И-В ед. ч. и -а(-я) в И-В мн. ч. — как показатели принадлежности существительного к среднему роду; -ъ в И-В ед. ч. и -ие в И мн. ч. — как показатели принадлежности к мужскому роду. Внутри отдельных типов склонения показателем родовой принадлежности были флексии Т ед. ч. -ию (жен. р.) и -ьмь (муж. и ср. р.). Однако подавляющее большинство флексий не имело однозначной связи с родовой классификацией существительных.

Более последовательным (хотя и не обязательным) показателем принадлежности к определенному роду были словообразующие суффиксы. Правда, некоторые древние, праславянские по происхождению (и общеславянские по распространению), суффиксы могли характеризовать производные, относившиеся к разным родовым классам. Так, посредством суффикса -ък- образованы имена как мужского, так и женского рода: съпис-ък-ъ, гор-ък-а, суффикс -ьц- мог образовывать существительные всех родов: мо-лод-ьц-ь, двьр-ьц-а, кол-ьц-е. В еще большей степени это относится к суффиксам, которые в древнерусском языке в результате переразложения основ уже относились к корню, например *-п- в отглагольных образованиях станъ (этимологически ста-н-ъ от ста-ти), дань (да-н-ь от да-та), сукно (сук-

н-о от суч-и-ти)-, *-r- в образованиях типа даръ (этимологически да-р-ъ от да-ти), мѣра,

ребро, *-1- в словах тылъ, жила (жи-л-а от жи-ти), быль (бы-л-ь от бы-ти), дѣло

([этимологически дѣ-л-о от дѣь(я)-ти) и др., которые характеризовали имена, относившиеся ко всем родам. Но усложненные варианты таких суффиксов, еще отчетливо выделяющиеся в словообразовательном составе производных имен в эпоху древнерусских памятников, как правило, однозначно характеризуют род существительных; см., например, образования с суффиксами -сн-/-зн-ь (пѣ-сн-ь от пѣ-ти, жи-зн-ь от жи-ти), -ѣл-/-'ал-ь (гыб-ѣл-ь, печ-ал-ь),

которые образуют только имена женского рода.

Носителями однозначной родовой характеристики оказывается большинство продуктивных словообразующих суффиксов. Так, производные с суффиксами -(ьн)иц-а (вълч- иц-а, гор-ьн-иц-а, дьв-иц-а — с разными словообразовательными значениями), -об-а (жал-об-

а, худ-об-а), -ьб-а (бор-ьб-а, сват-ьб-а), -ост-ь/-ест-ь (жал-ост-ь, тяж-ест-ь) и др.

обязательно входили в класс существительных женского рода, а производные с суффиксами -

(ьн)ик-ъ (плот-ьн-ик-ъ, стар-ик-ъ), -'ан-ин-ъ (горож-ан-ин-ъ, деревл-ян-ин-ъ), -ич-ь (крив-ич-ь, Ярослав-ич-ь), -тел'-ь (сѣя-тел-ь, учи-тел-ь), -ар'-ь и -'ар-ъ (знах-ар-ь, гусл-яр-ъ) были только именами мужского рода; только к среднему роду относились образования с суффиксами -

ьств-о (лукав-ьств-о, род-ь-ств-о) и •(е)н[иj])-е (събьра-н[йj]-е, съпас-ен[йj]-е).

Универсальным показателем рода были флексии согласуемых слов (местоимений, прилагательных, причастий), являвшиеся обязательным (а в подавляющем большинстве случаев единственным) средством выражения родового значения существительного. Ср.:

сестра, земля, печаль, свекры — наш-а, нов-а(я); воевода, судия, столъ, конь, гость, камы — наш-ь, нов-ъ(и); село, племя — наш-е, нов-о(е), то же в косвенных падежах: сестр-ы, земл-ѣ, печали, свекръв-е — наш-еи, нов-ы(-ой), но воевод-ы, суди-ѣ, кон-я, гост-и, камен-е — наш-

его, нов-а(-ого). В древнерусском языке окончания согласуемых слов оформляли родовую принадлежность существительного не только в единственном, но и в других числах, например во множественном числе: сестр-ы, земл-ѣ, печал-и — наш-ѣ, нов-ы(ѣ) (жен. р.);

воевод-ы, суди-ѣ, кон-и, гост-ие — наш-и, нов-и(и) (муж. р.); сел-а, пол-я, племен-а — наш-а,

19

нов-а(я) (ср. р.).

Грамматический род, таким образом, предстает перед нами как диалектически противоречивая категория, ибо, являясь (в плане содержания) обобщающим морфологическим классификатором существительных как частиречи, категория рода последовательно оформляется (в плане выражения) только на синтаксическом уровне — флексиями согласуемых слов и лишь факультативно — на морфологическом уровне — посредством словообразующих и словоизменительных аффиксов.

Категория числа существительных в древнерусском языке в значительной степени сохраняла «предметную» соотнесенность — связь с указанием на единичный предмет, на пару или большее число предметов, что оформлялось (в плане выражения) словоизменительными аффиксами — внешними флексиями. Старейшие тексты (подобно старославянским) отражают систему трех числовых форм — единственного числа: столъ, сестра, село, плече (указание на единичный предмет или лицо), двойственного числа: стола

(дъва), сестрѣ (дъвѣ), селѣ (дъвѣ) (как и руцѣ, плечи — только 'две руки', 'два плеча', т. е.

указание на два или неразрывную пару предметов) и множественного числа: столи, рукы, сестры, села, плеча (указание на число предметов большее, чем два: три, четыре и т.д.).

Регулярность числовых противопоставлений как функция словоизменения существительного в древнерусском языке проявлялась в возможности образования форм числа именами с отвлеченным, вещественным или собирательным значением, на что обратил внимание В. М. Марков, собравший убедительные примеры из текстов старейшей поры. ср.:

Жены их творять ту же скверну. — Погубить вся творящая безаконие и скверны дѣющая; Изби мразъ всяко жито. — Поби мразъ жита вся; Сии князь пролья кровь свою. — Мученици прольяша крови своя; человѣкъ сѣдить в доспѣсѣ — 6 человѣкъ в доспѣсехъ; Съ одежи и съ обуви и со всякихъ запасовъ тамги... не имали. — Нача на ногах своих обуви мазати жиром1 ср. также: И шьдъше весь народ пояша и из монастыря. — И христоименитое людство по немъ идоша и мнози народи, испущающе слёзы в Новг. лет. С позиций носителя современного русского языка (в грамматической системе которого изменение формы числа в таких случаях невозможно без изменения собственно лексического значения: только скверна, обувь, народ и т.п., а если народы, то уже не 'люди, толпа', а 'представители разных племен, наций'), в большинстве приведенных примеров трудно обнаружить какие-либо различия в употреблении разных форм числа; однако в некоторых случаях контекст позволяет заметишь, что числовые различия обусловлены опосредованной предметной соотнесенностью: кровь, доспех (ед. ч.) — по отношению к отдельному лицу; крови, доспехи (мн. ч.) — по отношению ко многим лицам.

Категория падежа связана с функционированием имен в предложении и может быть

существительного или сочетанием словоформы с предлогом. Например, словоформа с окончанием винительного падежа (без предлога) указывает на функцию прямого дополнения

— охват действием всего объекта (вылить воду), та же словоформа в сочетании с предлогом в указывает на направление действия (вылить в воду), а словоформа с флексией предложного падежа в сочетании с тем же предлогом — на место осуществления действия (купался в воде). Некоторые падежные формы (например, именительный падеж) никогда не сочетаются с

1 См.: Марков В. М. Историческая грамматика русского языка. Именное склонение. М., 1974, с. 20.

20