Светлана Пожарская - Фотомастер

Георгий Колосов, из цикла «Крестный ход»

его принимали. То, что когда-то считалось эстетической вторичностью, сегодня — духовная самостоятельность. Не забудем, что это самый ответственный путь.

Георгий, расскажите о цикле «Крестный ход». Сколько Вы над ним работаете?

Снимается он уже в течение восьми лет (1992-1999 гг.).

В наши дни понять, что есть Церковь, трудно не только снаружи, но и изнутри. В первоначальном и самом общем смысле Церковь — собрание верных воедино в совместном

Георгий Колосов, из цикла «Крестный ход»

действе. Но наглядно этого почти нигде нет. В представлении посторонних церковь — иерархия от Святейшего и ниже. Неофиту*, входящему в храм, и на литургии единого действа не увидать — входим поврозь, стоим поврозь, молимся поврозь... Пожалуй, впервые я воочию узнал Церковь на Великорецком крестном ходе.

Немного истории. Примерно через сто лет после обретения на реке Великой чудотворной иконы Святителя Николая (1383 год) вятские выпросили ее к себе, твердо

*Неофит — (от греческого neophitos — новообращенный) приверженец какой-либо религии, новый сторонник какого-либо учения или общественного движения, новичок в чем-либо.

Георгий Колосов, из цикла «Крестный ход»

пообещав великорецким каждый год на день явления (б июня н.с.) торжественно крестным ходом приносить святыню «домой». От Вятки до села Великорецкое — 90 км, обратно, другой дорогой, — 70. Итого 160 км за пять дней. И так — пятьсот лет во славу Божью, в честь великого угодника Его Николая Чудотворца. Церковное шествие строгое — ничего прогулочного. На привалах — молебны, чтение акафистов*. Ночевки — в сельских школах, спортзалах, на голом полу. Сна (если это сон) — часа два-три. Подъем — в час ночи, в два —

*Акафист — христианское хвалебное церковное песнопение. Исполняется стоя всеми присутствующими.

Георгий Колосов, из цикла «Крестный ход»

все на дороге. Пища — что из котомки достанешь, в основе — хлебушек да сухарь. Опуская ярчайшие подробности: молитвенные, бытовые, чудотворные, — скажу одно: те восемь лет, что хожу, вижу этот ход покаянных, идущих в ощущении своей греховности, отрешенных от прелестей мира сего. А все в целом — как Церковь Христову, единодушно исповедующую Его в телесном и молитвенном подвиге.

Принципиальной стороной представленных здесь фотографий «Крестного хода» нужно

Георгий Колосов, из цикла «Крестный ход»

считать их независимое от меня свидетельское качество. Моя древняя «Смена» никаких подробностей снимающему видеть не позволяет. Более того, часть снимков сделана вообще без прицела, с вытянутой руки, с груди, с земли. И всюду напечатан полный кадр, включая «лохмоту» от чернения камеры. Печать прямая, без затей. В результате эти работы стали откровением для меня самого.

Что они означают, откуда пришли и зачем — пусть решит зритель...

В портретной павильонной съемке, которой Вы так привержены, что для Вас главное?

Портрет — это единственный жанр, с которым я не расстаюсь все двадцать лет, что занимаюсь фотографией. Были перерывы в разных циклах, какие-то заканчивались, к примеру, «Север», «Всякое дыхание». Очевидно, подошел к концу и «Крестный ход».

А вот портреты все манят. Здесь уместно сказать, что всякое обращение к натуре продолжается до тех пор, пока в ней есть «чувство тайны». А человек — это образ и подобие Божие (буквально!), то есть бесконечность. И когда в этой бесконечности вдруг проступает то, чего я и сам видеть не видел при съемке — это каждый раз подарок и открытие.

В портрете принципиально невозможна игра форм, которая в двадцатом веке питает почти всю художественную деятельность.

Это самый лаконичный, самый по своим изобразительным задачам, казалось бы, простой жанр. До уровня нюансов — аскетика формы. Здесь ни на чем не выедешь,

кроме как на внутреннем. Но этот путь ко внутреннему может продолжаться и питать творческий интерес всю жизнь, поскольку неиссякаемое формальное разнообразие порождает сама натура, если, конечно, язык нюансов доступен автору. А чтобы это легче произошло, грубый изобразительный процесс («лицо-свет») должен быть предельно сужен. Притом, что до автоматизма упростить его, в принципе, нельзя, так как пластическое раскрытие лица входит в общую задачу. Так что я и здесь всякий раз чувствую себя новичком.

Что же касается сугубо внутреннего, то для меня очень важно теперь перейти от той человеческой драмы, которую я искал долгое время и, к сожалению, научился с успехом изображать, к чемуто более простому.

Хочу заставить натуру заговорить саму и заговорить о самом простом, может быть, даже легком. Как ни странно, сегодня это чрезвычайно трудно!

Я долгое время ломал голову над тем, как неотразимо привлекательны портреты начала века — эти «кабинетки», «визитки», как человек мог прийти и просто встать в павильоне, и его фотографировали? Сегодня это практически невозможно. Ни человек не может так предстать, ни тем более фотограф, мозги которого заштампованы повседневной и повсеместной эстетической агрессией, не может, грубо говоря, не нести «отсебятины».

И потому мы каждый раз пленники какой-то игры, а простота воспринимается на этом фоне просто как чудо Божье. Вот когда, наконец, такая простота для меня станет не случайна, а хотя бы время от времени доступна, я, возможно, вер-

Как Вам представляется ближайшее бу-

поясню два подхода к этому вопросу: западный и восточный. Когда западные исследователи всерьез взялись за японское искусство, им показалось совершенно диким положение, при котором художник, если виден его авторский стиль, его художественный почерк, считается еще желторотым новичком.

Итолько тогда, когда совсем исчезает всякая самость, о нем можно говорить всерьез.

Вевропейской культуре полярно противоположная ситуация: если у тебя нет своего стиля, то ты либо никто, либо подражатель, если учуяли, что ты на кого-то хоть чем-то похож. Так вот, для меня

в творческой фотографии идеал автора — в восточном подходе,

Георгий Колосов, «Александр Ефремов», 1987 г.