Белов В. - Кануны

— Вишь, вишь, как она брылила! Как рыбина в омут! — кричала Таисья вдогон. — Второй раз, и все за березовыми!

— Взять бы юбку-то да на голове бы и завязать, — сказал Жучок своим кротким сиротским голосом. — Раньше с воровками так и делали.

— Раньше, — перебил его Савва Климов, — раньше-то, бывало, и пороли кое-кого. Теперь-то поди-ко выпори, тебя сразу на Соловки.

И Савватей выразительно поглядел в сторону Сельки Сопронова. Селька стоял с Володей Зыриным в стороне и старательно учился курить.

— Что за шум, а драки нет? — наигранно бодро спросил Куземкин.

— Да вот Зойкя Сопронова с утра лесозаготовку открыла, — сказал Савватей.

— Ты, Митрей, скажи, — суетился около поленницы дедко Клюшин. — Скажи, есть такой закон, чтобы и дрова обчие? А ежели и дрова обчие, дак, поди, и лари с мукой тоже обчие? Приходи и бери кому надо-тко.

— Нет, дедушко, такого закона пока нет, — твердо сказал Куземкин. — Может, и будет ишшо, а пока нет.

— Вот! Вот, лешой с тобой-то! — плевала Таисья в сторону сопроновского дома. — Воровка, жидкие ноги! По чужие дрова на чуночках! Да это где видано? Это на что похоже-то? Ведь эдак и читаны не сделают!

— Коров-то, Митрей, чем кормить? — подбежала Марфа, жена Жучка. — И не доёны стоят! Я уж своего сена им надавала, никто не идет обряжать.

— Кыш! — прикрикнул на нее Жучок. — Иди-ко домой. А ты, Митрей Митревич, ежели пригонил восемь коров, а обряжать не даешь, дак я за их не ответчик.

— Обряжать обряжайте, а доить будут из других домов приходить, — сказал председатель. — Все дела будем решать в конторе, а не на улице.

— Понятно, — сказал Савватей, когда Куземкин, Зырин и Селька Сопронов пошли в контору. — Доить будет один, поить другой, а подстилать третий. Это сколько же будет должностей всяких? Около коровы-то?

— Тьфу! — уходя, выразительно плюнула в сторону Таисья Клюшина. И непонятно было, в кого это она метила. То ли в Зойку, то ли в Митю Куземкина, то ли во всех мужиков сразу. Степан — ее муж, который вместе с дедком заготовлял дрова, так и не показался из дома. Невозмутимость его больше всего и злила Таисью.

Митя шел обратно к конторе, стараясь быть впереди Володи Зырина и Сельки Сопронова. Как только один из них случайно, а может, иной раз и нарочно вырывался вперед, Куземкин тут же останавливал его каким-нибудь вопросом, и пока тот соображал, что ответить, Митя обгонял его и вновь оказывался во главе. Дорога от клюшинского заулка до бывшего исполкома недолга, но сколько всего нового и небывалого можно учуять и на этой короткой стезе! Митя к тому же еще и не все замечал, ошарашенный новым своим положением.

Шибаниха была похожа на похмельную бабу. Никто не знал, чего от кого можно ждать, откуда придет очередная беда или новость, куда ступать и что говорить. Снег был истоптан берестяными ступнями, сапогами и валенками, народ ходил не по прежним тропинкам. Слышна была ругань во многих домах, в других причитали, в третьих выстаивалась недобрая мертвецкая тишина. Кони ржали на большом клюшинском подворье и в орловском расколоченном доме. Вторые сутки их никто не кормил, не поил да и не запрягал, чтобы ехать за дровами и сеном, поскольку обряжать хозяевам запретил шустрый уполномоченный Фокич, который так хорошо играл на гармони. Но никто не шел поить коней и из других домов, так же стояли недоеные коровы, согнанные в три места: к Жучку, к Микулиным и к Ивану Нечаеву. Овцы, согнанные в большие хлевы Новожила и Володи Зырина, блеяли как недорезанные.

Снег повалил с неба крупными белыми лепестками. Эти лепестки бесшумно и медленно падали на Шибаниху. Они все еще таяли кое-где на теплых местах. Было видно, что зима накатилась теперь взаправду.

Куземкин послал Сельку нарочным в Ольховицу «за указаньями», а сам вместе с Зыриным отпер наконец-то контору. Нетопленное помещение встретило председателя и счетовода свежим холодом и застарелым табачным духом. Митька хотел было сесть за стол и сидеть, как сидел здесь когда-то Микуленок, но раздумал и начал ходить из угла в угол. Радостное утреннее настроение понемногу сменилось тревожной растерянностью. Володя Зырин весело хлопнул ладонью по столешнице:

— Ну, Митрей Митревич, чего будем заводить? Мне долго рассусоливать некогда, надо в лавку.

— Погоди ты со своей лавкой, — буркнул Куземкин, продолжая ходить.

— Нет, не погожу! — возразил Володя. — Мне из-за вашего счетоводства в турму не охота.

— У тебя какая есть документация? — спросил Митя. И добавил: — На сегодняшнее число…

— Список членов — раз, — Володя начал загибать пальцы на левой руке, — заявленья — два, список лошадей по кличкам — три, количество штук коров, овец и кур — четыре, анбаров и гумен — пять! Все, и больше ничего. Ишшо протокол и упряжь. Свалена под замок. Вот, весь коностас тут, бери его за рупь двадцать!

Зырин раскрыл стол и выволок наружу содержимое. Почти все бумаги были написаны на одинаковых листках из приходно-расходной книги.

— Так, — сказал Митя.

— Так не так, а перетакивать не будем.

— А семена?

— Ишшо и солома, и парево, — в тон председателю продолжил Володя. — Картоха в ямах, галанку бы тоже пересчитать.

Куземкин только сейчас уловил зыринскую издевку:

— И пересчитаем, не заржавеет! А что?

— А то, что пока пересчитываешь, лошади передохнут.

— Это почему?

— Потому что второй день не поены, не кормлены.

Неизвестно, чем бы закончилась эта первая перепалка между председателем и счетоводом, не загляни в двери Тонька-пигалица. Она тут же закрыла двери, потом опять заглянула.

— Ты чего, Антонида, заглядываешь? — Зырин распахнул двери. — Мы ведь не в бане. Заходи да и говори, заглядывать нечего.

Тонька проворно перешагнула порог, но смелость ее на этом и кончилась. Перебирая пальцами бахрому платка, она глядела на носки валенок.

— Когда замуж-то пойдешь? — попробовал приободрить Митя себя и девку. Из этого ничего не вышло. Тоньке было не до таких разговоров. По ее белому миловидному лицу пошли красные пятна, черные глаза блеснули и погасли в слезах.

— У Микулиных… во дворе… — заговорила она прерывисто. — Красуля…

— Какая Красуля? Корова, что ли?

— Не поена два дня… — Тонька вдруг всхлипнула, — стельная…

И слезы покатились по крыльям носа, прямо в перекошенный от горя Тонькин рот. Она была готова заплакать в голос, но дверь открылась, и в контору, прячась друг за дружку, вошли Микуленкова мать Евдокия и невестка старика Новожилова Дарья. Они заговорили обе сразу: одна про коров, другая про овец, но слова не доходили до сознания Куземкина, бабы это сразу почуяли и говорили от этого все громче, наконец голоса их перешли в настоящий крик.

— К лешому! — кричала Микуленкова мать Евдокия. — Я вот ворота в хлеву открою да всех животин на улицу! К лешому-водяному!

— Блеют всю ночь. Поспать не дали. Овцы-ти! — вторила Новожилова Дарья, а тут еще Жучок незаметно просочился в контору и полез к Мите с какой-то бумагой, за ним Киндя Судейкин прямо в контору заволок и бросил посреди пола громадный ундеровский хомут:

— Нате! Не жаль, мать-перемать!

— Ешшо бы ты, Киндя, жалел, — проворчал Жучок. — Смешно довольно. Да в таком хомуте только в коммуну и ехать. Ишь, колач-то, сколь толст. А чего супонь выдернул? На погонялку, что ли, аль бабу стегать?

— На петлю, — огрызнулся Судейкин.

— К лешому, к водяному!

— Послушай меня-то, Митрей, меня-то…

Зырин подсунул колхозные бумаги под нос Куземкину и под шумок выскользнул из неспокойного места. Он чувствовал, что оставляет Митю не в лучшую для него пору, но заглушил в себе позывы совести. «Ух ты, — подумалось Зырину уже на улице, когда отдышался, — заварилась каша-то, без поллитры не расхлебать…»

Он и впрямь открыл лавку, но торговать не стал, а взял бутылку рыковки, снова на все замки закрыл обитые железом крашеные лавошные ворота и послал новожиловского парнишку за Ванюхой Нечаевым. Велел сказать, чтобы Нечаев приходил в баню к Носопырю. После всего этого он зашел домой, сунул в карман остатки вчерашнего рыбника и огородом спустился вниз, к дымящейся стариковской хижине.

Носопырь, шевеля в каменке кочергой, опять, как и раньше, пел богородичные кондаки. Дым уже не валил из притворенной двери, угли в каменке золотились и плавились, исходили синими языками. Носопырь подвинулся, освобождая место напротив огня. Зырин согнулся в притолоке, перешагнул через стариковские ноги и присел на корточки:

— Не угорел, дедко?

— Ни! — обрадовался Носопырь. — Ишшо и труба не закрыта.

Зырин боялся блох, а то кого-то и покрупнее, но старик, словно догадываясь об этих мыслях, успокоил нежданного своего гостя:

— Ты, Володя, не думай, садись на шубу-то! Я ее выжарил, никого в ёй нету. В шубе-то. Блохи-то в ей жили до успленья. А с успленья все выскакали. Я ее жарю, шубу-то…

И Володя Зырин в ожидании Нечаева уселся на рваную шубу.

— Чево, Володимер, — заговорил опять Носопырь, — правда ли, говорят, что верхушить-то будут? Кто ежели в ковхоз не записан.

— Говорят, что кур доят, — сказал Зырин. — Не знаю, как других, а тебя, дедко, уже обверхушат, дело точное! Хоть ты и записан в колхоз, все одно. Так и знай. Нонче тебе уж не отвертеться.

Зырин почти кричал на ухо старику, тот восхищенно кивал, соглашаясь, Ванюха Нечаев, никогда не ждавший вторых приглашений, появился в дверях…

* * *

Заявление о вступлении в колхоз, написанное Сережкой под диктовку Ивана Никитича, зачитанное вслух и одобренное семейством, все еще лежало в шкапу. Иван Никитич ждал последнего слова дедка Никиты.

Никита Иванович Рогов был в избе один, только в зыбке кряхтел и говорил сам с собой его правнук Ванюшко, да еще язычок неяркого лампадного пламени мерцал перед кивотом. Лампадка с минуты на минуту готова была потухнуть. Никита Иванович стоял на коленях, изредка сгибался, крестился, шептал слова шестого псалма: «Утомлён я воздыханиями моими, каждую ночь омываю ложе мое, слезами омочаю постелю мою. Иссохло от печали око мое от всех врагов…»

В душе старика не было ни покоя, ни ладу, равновесие плоти и духа не приходило уже много дней. Что творится на земле? Куда ведут пути неисповедимые, как жить и на что опереться? Все рушилось и тряслось, и стариковской ли мышцей утверждать порядок на свете, останавливать сатанинское это трясение?

«Поздно, поздно хватилися, — думал дедко, — не остановить бесовскую пляску, надо было пораньше». — «Да что пораньше-то? — тут же спрашивал сам себя дедко Никита. — Пораньше-то командовали Данило да Гаврило, а их опоили вином да потрясли перед рылом красным виском, постилкой рогатого дьявола. Вот оне и взревели быками, и заскребли по земле копытом-то… После и сами очнулись, одумались, только поздновато уж было, и самих стреножили… Да полно, очнулись ли? Вон сват Данило соколом полетел в ковхоз! Всем путь указал… А уже ежели весь мир всколыхнулся да в ковхоз двинулся, делать нечего стало. Надо и нам…»

Дедко по-мальчишески резво поднялся с колен, стряхнул портошины. Качнул зыбку, поправил роговушку во рту младенца. Парень выпихнул соску языком и широко улыбнулся. Ясными радостными глазами осветил он прадеда, нетерпеливо и сильно засучил ножками, застукал крохотными кулачонками. Дедко не утерпел, рассмеялся:

— Ну, санапал! Экой ты санапал, Ванькя. Ванькя! — позвал вдруг старик Ивана Никитича, теперь уже грозно и веско. — Ванькя, где у тебя бумага-то? Бери да иди! Авось господь не оставит. Тьфу… Господи, прости меня, грешного…

Дедко Никита начал сморкаться в подол синей рубахи, вытер глаза.

Иван Никитич стоял в дверях, опустив голову и держа шапку в руках.

— Иди! — Дедко подскочил к шкапу и распахнул застекленные дверцы. Схватил бумагу и сунул ее в руку Ивану Никитичу. — Иди и подай Митьке Куземкину. Нам от людей не отставать… На миру и смерть красна.

Иван Никитич свернул заявление в трубку и пошел из избы. Павел, возвращавшийся с мельницы, Сережка, лепивший вместе со сверстниками снежную бабу, Вера, трясшая у хлева солому-овсянку, Аксинья, шедшая от реки с ведрами, — все они видели, как пошел Иван Никитич в контору. И у каждого из них сперва тревожно, потом облегченно и успокоенно забилось сердце.

Наружная дверь лошкаревского дома была нараспашку. Иван Никитич поднялся по конторской лестнице. Решительно хотел отворить внутреннюю дверь, но скоба выдернулась из полотна. Рогов едва не упал. Что за притча? В конторе было тихо. Приглядевшись, Иван Никитич увидел два гвоздя, вбитых в полотно и в косяк. Не зная, что думать, он вставил скобу в стенной паз и пошел к дому Митьки Куземкина. В заулке его окликнул Акиндин Судейкин. Он рассказал Рогову, что председатель пошел к Тане, а к Носопырю отправился счетовод.

— Да пошто?

— По шти, — убежденно сказал Киндя. — Не иначе как сватать. Сами-то оне не могли, дак теперь всем колхозом сосватают. Ты, Иван Никитич, разве не чуял? Из Ольховицы пришли новые указания.

— Какие указанья?

— А такие, что наш колхоз «Первая пятилетка» незаконный. Велено прикрыть и на контору наложить сургучную блямбу. Ну а поскольку сургучу пока не завезено, дак гвоздями заколотили и сами ушли.

— А ну тебя, — Иван Никитич отмахнулся от Кинди. — Мелешь все.

— Правду говорю! — кричал Судейкин прямиком через улицу. — Да вон и Митька от Тани выходит, сам тебе доложит.

Иван Никитич пошел наперерез Куземкину. Остановил, здороваясь:

— Я, Митрей, заявленье принес.

Митька, бывший навеселе, поглядел на Рогова с любопытством и сказал:

— Не приму.

— Как так?

— А так, что поступило новое распоряженье.

— Какое распоряженье?

— Такое, что верхушку и зажиточных в колхозы не принимать.

— Да какая я тебе верхушка? — Иван Никитич вплотную ступил к Митьке. — Ты што, рехнулся аль как?

Митька отступил ровно настолько, насколько подвинулся на него Иван Никитич.

— Да не я виноват-то, — оправдывался он. — Новое распоряженье… Вон и про Ольховицу говорят: у вас лжеколхоз. Напринимали, грят, кулаков, колхоз недействительный. Вот и нас объявили лжеколхозом. До выяснения личностей…

Иван Никитич стоял посреди Шибанихи, не зная, что думать. «Будут, будут они у меня в ногах ползать! — вспомнил он давнюю угрозу Игнахи Сопронова. — Попросятся, а мы не примем…»

— Так что не осуди, Иван да Никитич, — сказал Куземкин и пошел вдоль улицы. Он ритмично вскидывал голову то вправо, то влево. За день у него сложилась новая, уже председательская походка.

Руки Ивана Никитича наливались какой-то странной угрожающей тяжестью, горло начинало сдавливаться, зубы тоже сжались. Обида и страх — нет, не за себя страх, а за все семейство, за деревню, за всех добрых людей — страх и отчаяние поднимались откуда-то с ног, от самой земли, уже покрытой холодным и белым снежным саваном.

Иван Никитич пополам разорвал бумагу и бросил половинки на снег. Холодный, подвернувшийся к вечеру ветерок подхватил бумажные клочья, по-кошачьи поиграл с ними. Обрывки заперевертывались и полетели вдоль по Шибанихе.

Примечания

1

Стук — момент игры в «очко», когда выдано по последней карте.

2

Згодье — лекарство.

3

АПО — Агитационно-пропагандистский отдел уездного комитета партии.

4

ККОВ — крестьянский комитет общественной взаимопомощи.

5

СУК — сельская установочная комиссия.

See more books in http://www.e-reading-lib.org