культурология_1 / Хейзинга / Хейзинга Й. - Homo ludens. Человек играющий. - 2011

едино с Немезидой, богиней мести1312\ Дуэль выдает свою фун­ даментальную идентичность с судебным решением также и тем, что, подобно судебному поединку, она не накладывает долга кров­ ной мести на кровных родичей того, кто лишается жизни в ходе дуэли, при условии, что дуэль была проведена по всей форме.

Во времена, сохраняющие отпечаток прочных аристокра­ тических и военных традиций, дуэль могла принимать чрезвы­ чайно кровавые формы, когда и первые действующие лица, и секунданты, разбившись на группы, вступали друг с другом в рыцарский, поединок на пистолетах. Это было принято в XVI в. во Франции. Незначительная дворянская ссора перерастала в кровавую стычку между шестью или восемью участниками. Честь обязывала секундантов также не уклоняться от этого. Монтень рассказывает о такого рола дуэли между тремя миньо­ нами Генриха III и тремя придворными Гиза13\ Ришелье борется с этим обычаем14*, но и при Людовике XIV дуэли уносят немало жертв. С другой стороны, вполне в соответствии с сакральным характером, присущим и обычной дуэли с самых ее истоков, схватка не нацелена на смертельный исход, и одно уже пролитие крови считается достаточным А^Я удовлетворения чести. Поэ­ тому современную французскую дуэль, продолжающуюся, как правило, не далее чем до первого ранения, ни в коем случае не следует рассматривать как смехотворный упадок некогда серьез­ ных обычаев. Дуэль в своей сущности — это ритуальная игро­ вая форма, это регламентация внезапно свершающегося убий­ ства, вызванного безудержным гневом. Место схватки — это игровое пространство, равное оружие должно быть тщательно сверено; подается знак к началу и к прекращению дуэли, пред­ писывается число выстрелов. Появления крови уже самого по себе достаточно А^Я выполнения требования, чтобы поруганная честь была отомщена кровью.

Агональный элемент в настоящей войне не поддается точно­ му взвешиванию. В ранних фазах культуры в стычках между пле-

менами и отдельными группами состязательный элемент, по­ жалуй, еще не получил достаточного развития. Разбойничьи нападения, убийство из-за угла, охота на людей существовали всегда — от голода, из-за страха, из-за религиозных представле­ ний и жажды крови. Понятие же войны возникает, собственно, лишь тогда, когда особое, патетическое настроение охватываю­ щей всех враждебности делается отличным от распри между от­ дельными людьми, а до некоторой степени и родовой ненави­ сти. Такое различие помещает войну не только в сакральную, но одновременно и в агональную сферу. Война тем самым возвы­ шается до святого дела, где все вместе могут помериться силами, испытывая свой жребий, — короче говоря, она попадает в та­ кую сферу, где право, жребий, престиж всё еще пребывают в не­ разрывном единстве. Тем самым она вступает немедленно в сфе­ ру чести. Она делается священным установлением и как таковое облекается той духовной и материальной орнаментикой, которой располагает данное племя. Это не означает, что война ведется те­ перь по нормам кодекса чести и в формах отправления культа. Грубая сила властвует в полной мере. Война, однако, рассматри­ вается в свете священного долга и чести и до некоторой степени разыгрывается в присущих им формах. При этом всегда трудно выявить, до какой степени подобные представления действи­ тельно оказывают влияние на ведение войны, в какой мере они управляют ею. Большая часть того, что мы извлекаем из истори­ ческих источников об этих «битвах в прекрасном стиле», по­ коится на литературном видении битв современниками или их потомками, отразившемся в песнях, эпосе или хронике. В игру вступают всевозможные прекрасные изобразительные картины

иромантический или героический вымысел. И всё же было бы неверно полагать, что облагораживание войны вознесением ее в область морали и ритуала есть чистая фикция, а эстетический облик сражения — личина его жестокости. Если бы даже так оно

ибыло, представления о войне как величественной игре чести и добродетели сформулировали идею рыцарства, идею благород-

142 ЙОХАН ХЁЙЗИНГА. HOMO LUDENS

ного воина. Более того: в дополнение к представлениям о ры­ царском долге, достоинстве рыцаря, на античной и христиан­ ской основе, была возведена система международного права. А эти две идеи: рыцарства и международного права — вскорми­ ли понятие подлинной человечности.

Выхватывая те или иные примеры из разных культур и эпох, высветим атональный, и тем самым игровой, элемент войны. Пре­ жде всего — одна небольшая деталь, предваряющая дальнейшие рассуждения: английский язык всё еще использует выражение to wage war, буквально состязаться (wedden) в войне, вызвать на брань, бросив символический £Я£е [заклад] в средину круга.

Два примера из истории Эллады. Война между двумя горо­ дами острова Эвбея, Халкидой и Эретрией, в VII в. до Р. X.15" велась, согласно легенде, как состязание. Торжественный дого­ вор, устанавливающий правила брани, был засвидетельствован в храме Артемиды. Время и место битвы были указаны. Мета­ тельное оружие: дротик, лук и праща — было запрещено, мож­ но было использовать только мечи и копья. Более известен дру­ гой пример. После победы при Саламине16* греки отправились к Истму А^Я распределения наград — что носило там наимено­ вание аристейя — воинам, особо отличившимся в битве. Воена­ чальники принесли свои голоса на алтарь Посейдона: за тех, кто достоин был первого и кто — второго места. Все голосовали за самих себя как за первых, но вторым большинство отметило Фемистокла, и поэтому он превзошел всех. Взаимная зависть по­ мешала, однако, этому решению войти в силу14. Когда Геродот, рассказывая о битве при Микале17', говорит, что острова и Гел­ леспонт были боевыми трофеями (αεθλα, аэтла) и ^АЯ ЭЛЛИНОВ, и А^Я персов, значение этого не выходит за пределы расхожей метафоры. По-видимому, сам Геродот испытывает сомнение от­ носительно оценки взгляда на войну как на состязание. В вы­ мышленном совете при дворе Ксеркса устами Мардония18' он порицает безрассудное поведение греков, которые торжествен­ но объявляют друг другу войну, а затем имеют обыкновение

подыскивать красивое и ровное поле ААЯ битвы, куда и выходят сражаться — к обоюдному вреду и победителей, и побежден­ ных. Им бы следовало улаживать свои распри с помощью глаша­ таев и послов, а если уж непременно придется сражаться, оты­ скивать место, где напасть на них будет всего труднее15.

Похоже, что литературным описаниям и восхвалениям бла­ городных рыцарских войн почти всегда сопутствует критика, противопоставляющая им выгоды тактических или стратегиче­ ских преимуществ. Поразительно в этом отношении сходство Китая и средневекового Запада. О победе может идти речь лишь в том случае — следуя изображаемой Гране картине ведения во­ йны в феодальном Китае1619\ — если сражение возвышает честь полководца. Это обеспечивается не столько достигнутыми пре­ имуществами — и тем более не тем, что их используют до преде­ ла, — сколько проявлением умеренности. Двое вельмож, Цинь и Цзинь, расположили свои войска в боевом порядке друг про­ тив друга, не начиная сражения. Ночью к Циню приходит по­ сланец от Цзиня и уведомляет его, чтобы тот приготовился: «С обеих сторон уже достаточно воинов! Встретимся же наутро друг с другом, я вас вызываю!» Но люди Циня замечают, что взгляд у посланного к ним не очень-то тверд и голос его звучит не слишком уверенно. И вот Цзинь уже потерпел поражение. «Войско Цзиня боится нас. Оно вот-вот обратится в бегство! Отбросим врагов к реке! Мы наверняка разобьем их». Но войс­ ко Циня не трогается с места, и противник может спокойно покинуть поле проигранной битвы. Честь препятствует после­ довать такому совету. Ибо: «Не дать подобрать убитых и ране­ ных — это бесчеловечно! Не дожидаться урочного времени, за­ гонять противника в угол — это же трусость...»17.

И одержавший верх скромно отказывается водрузить знак победы на поле битвы: оно хорошо было, когда древние цари, сиявшие добродетелями, сражались с врагами Неба, срывая тем самым покровы зла, «здесь же нету виновных, это вассалы, явив­ шие свою верность до самой смерти. К чему тогда знак победы?»

При сооружении военного лагеря его тщательно ориентиру­ ют по странам света. Устройство такого лагеря обусловлено строгими правилами, ибо речь идет о повторении плана столич­ ного города. Положения, подобные приведенному, явственно выдают принадлежность всего этого к сфере сакрального18. Ос­ тавим в стороне вопрос о существовании сакральных истоков в структуре римского военного лагеря — мнение, которого при­ держивается Ф. Мюллер и другие. Ясно, что изобилующие пыш­ ными сооружениями, богато украшенные военные лагеря поздне­ го Средневековья, такие, как, например, лагерь Карла Смелого под Нейссом в 1475 г.20*, являются замечательным доказатель­ ством тесной взаимосвязи между кругом идей, имеющих отно­ шение к турнирам, и сферой военных действий.

Обычай, проистекающий из отношения к войне как к благо­ родной честной игре и время от времени проявляющийся даже

вусловиях нынешнего, абсолютно бесчеловечного ведения войн, это обмен любезностями с неприятелем. Определенный элемент сатиры, позволяющий с еще большей уверенностью го­ ворить об игровом характере этого обычая, порой оказывается здесь не лишним. В китайских феодальных войнах противнику посылают кувшин вина, который торжественно выпивается в память о свидетельствах поддержания чести в былое мирное время19. Противники приветствуют Друг друга, всячески выра­ жая почтительность, обмениваются подарками и оружием на манер Главка и Диомеда21*. Еще при осаде Бреды Фридрихом Генрихом в 1637 г.22\ — если добавить сюда пример из недавней нашей истории, — комендант города приказывает любезно вер­ нуть графу Нассау четверку лошадей, захваченную осажденны­ ми, добавив 900 гульденов для раздачи его солдатам. Порой вра­ ги дают насмешливые и оскорбительные советы. В распре между Цинем и Чжоу воин одного из них с докучным терпением по­ казывает другому, как вытащить из грязи колесницу, и получает

внаграду: «Мы же не привыкли обращаться в бегство, как вы»20. Около 1400 г. некий граф Фирнебург объявляет сражение горо-

желаниях25*. Король, однако же, хотя и вполне являл собою об­ разец следования чрезмерно преувеличенной рыцарской моде по обычаю того времени, вынуждает герцога провести целый день в ожидании под дождем. Битве при Креси (1346 г.) пред­ шествовал обмен посланиями, причем король Франции предла­ гал королю Англии на выбор два места и один из четырех дней — а то и больше, — А^Я ТОГО чтобы провести сражение23. Король же Эдуард сообщал, что он не мог переправиться через Сену и целых три дня понапрасну ждал неприятеля26*. Однако при Нахере, в Испании, Генрих Трастамарский действительно отка­ зывается от своей более выгодной позиции только ради того, чтобы любой ценою сразиться с неприятелем на открытом мес­ те, — и проигрывает сражение27*.

Сакральная форма сводится здесь к предписываемой учти­ вости, к игре рыцарской чести, не слишком теряя при этом, соб­ ственно говоря, своего изначального, всё-таки по существу иг­ рового характера. Пересиливающий интерес выиграть битву сдерживал воздействие обычая, который коренился в более ран­ них культурных установлениях прошлого и именно там обладал значимостью24.

В том же ключе, что и предложение времени и места сраже­ ния, лежит притязание на твердо установленный в соответствии с вопросами чести боевой порядок и требование, чтобы победи­ тель три дня оставался на поле брани. Первое, а именно право на начало сражения, иногда установленное особой хартией или переданное в качестве лена определенным родам или землям, часто служило поводом к жестоким распрям, в том числе и с ро­ ковыми последствиями. В знаменитой битве при Никополисе в 1396 г., где отборное рыцарское войско, с пышным великолепи­ ем выступившее в крестовый поход, было уничтожено турками, шансы на победу были упущены именно из-за таких тщеславных соображений первенства28*. Оставим в стороне вопрос, не сле­ дует ли в постоянно выдвигаемом требовании оставаться три дня на поле битвы видеть не что иное, как sessio triduana [трех-

дневное заседание] из области права. Бесспорно то, что со всеми этими из столь далеко отстоящих областей унаследованными обычаями церемониального и ритуального характера война от­ четливо выявляет свое происхождение из примитивно-агональ- ной сферы, где игра и борьба, право и метание жребия всё еще нераздельно соседствовали друг с другом25.

Если войну агональную и сакральную назвать архаической, это вовсе не будет означать, что на ранних стадиях культуры лю­ бая схватка проходила в форме обусловленного правилами бое­ вого состязания или что в современной войне атональному эле­ менту больше нет места. Во все времена существует человеческий идеал честной борьбы за правое дело. Но этот идеал с самого начала искажается грубой действительностью. Воля к победе всегда сильнее, чем самоограничение, накладываемое чувством чести. Хотя человеческая культура может ставить пределы наси­ лию, идти на которое чувствует себя вынужденным то или иное общество, необходимость одержать победу настолько сильно овладевает воюющими сторонами, что людская злоба постоян­ но порывает со всеми правилами игры и позволяет себе всё, что может измыслить рассудок. Архаическое общество очерчивает границы дозволенного, то есть, другими словами, правила игры, непосредственно А^Я тесного круга своих соплеменников или себе подобных. Честь, которой хотят оставаться верными, дей­ ственна только А^Я себе подобных. Признавать правила должны обе стороны конфликта, иначе эти правила никуда не годятся. Затевая дело с равным противником, люди вдохновляются в принципе чувством чести, с чем связаны дух состязания, требо­ вание определенного самообуздания и пр.26 Но как только борь­ ба ведется против тех, кого принимают за низших, называют ли их варварами или как-нибудь по-другому, всякие ограничения исчезают, насилие творится в полную меру, и мы видим исто­ рию человечества, запятнанную отвратительной жестокостью, которой вавилонские и ассирийские цари гордились как богоу­ годным делом. Фатальное развитие технических и политических

возможностей и далеко зашедшее выкорчевывание нравствен­ ных устоев в новейшее время почти во всех отношениях сделали бездейственной, даже в условиях вооруженного мира, с таким трудом обретенную конструкцию военного права, когда про­ тивник признается равноценной стороной, притязающей на честное и почетное обращение.

На смену примитивному, укорененному в самовосхвалении идеалу чести и благородного происхождения, в более развитых фазах культуры приходит идеал справедливости, или, лучше ска­ зать, он примыкает к первому и, при том что на практике вопло­ щение его могло быть достойно крайнего сожаления, в конце концов становится признанной и достойной подражания нор­ мой человеческого общежития, которое тем временем из сопри­ касающихся между собой племен и кланов разрастается в сооб­ щество больших народов и государств. Международное право берет начало в атональной сфере как представление, что «это вопреки чести, это противу правил». Как только система обу­ словленных международным правом обязательств достигает определенного уровня зрелости, А^Я агонального элемента в от­ ношениях между государствами она оставляет не много места. Ибо она пытается возвести в правовое понятие инстинкт поли­ тического соперничества. Сообщество государств, построенное на положениях общепризнанного международного права, не имеет более почвы А^Я агональных войн в пределах своего круга. Но оно при этом вовсе не утрачивает всех черт игрового сооб­ щества. Разделяемые им принципы равноправия противостоя­ щих сторон, дипломатические формы, взаимные обязательства верности договорам и официальное расторжение ранее заклю­ ченных соглашений формально уподобляются правилам игры, связующим сообщество государств, в той степени, в какой на­ ходит признание сама игра, то есть необходимость упорядочен­ ного человеческого общежития. Но на сей раз эта игра есть сама основа всякой культуры. И наименование игра здесь приемлемо до некоторой степени лишь формально. Ибо фактически дело

зашло столь далеко, что система международного права не об­ ладает больше всеобщим признанием как основа культуры; по крайней мере, относятся к ней с подозрением. Как только члены сообщества государств на практике отвергают обязательность международного права или хотя бы в теории выдвигают на пер­ вый план в качестве единственной нормы отношений между го­ сударствами интересы и власть своей группы, будь то народ, партия, класс, Церковь или государство, то с последним чисто формальным остатком игрового поведения исчезают также вся­ кие притязания на культуру, и общество скатывается до уровня еще более низкого, чем архаическая культура. Так безраздельное насилие вновь вступает в свои «права».

Отсюда явственно следует важный вывод, что без поддержа­ ния определенного игрового поведения культура вообще невоз­ можна. Но и в обществе, совершенно одичавшем из-за отказа от каких бы то ни было правовых норм, агональный инстинкт во­ все не исчезает, ибо он коренится в самой природе человека. Врожденное стремление быть первым и тогда сталкивает от­ дельные группы друг с другом и в безумном самовозвышении может их привести к неслыханным крайностям ослепления и безрассудства. Хватаются ли они за устаревшее учение об эконо­ мических отношениях как движущей силе истории, провозгла­ шают ли совершенно новое мировоззрение, чтобы дать имя и форму жажде восторжествовать над соперниками, в основе всег­ да речь идет о желании победить, пусть даже известно, что в этом победить и речи уже не может быть о победе.

Состязаться ^^я того, чтобы показать свое первенство, без сомнения, является А^Я культуры в период ее становления фор­ мирующим и облагораживающим фактором. На стадиях еще наивного детского сознания и живых понятий сословной чести такое состязание порождало горделивую личную доблесть, не­ отъемлемую черту юной культуры. И не только это: в неизмен­ ных, всегда освященных культом боевых играх вырастают сами