6.4. Каким виделось окружающее пространство древнему человеку?

Для древнего человека совсем недалеко от его дома начинался чужой и неизведанный мир. Неизведанное — значит опасное. Все там враждебное, страшное, и люди, если есть, то враждебные. Очень легко вообразить, что там живут и чудовища. Древние германцы называли территорию, видимую до горизонта, Митгардом — «срединной усадьбой». Все за ее пределами звали Утгард — внешний мир. Считалось, что этот мир бесконечен. В нем всегда темно и дуют ледяные ветры. Там текут ядовитые реки и живут страшные чудовища: полулюди — полузвери со светящимися в темноте глазами и дыханием «режущим как нож». Человек, побывавший в Утгарде и вернувшийся оттуда живым, возможно, уже не тот — его подменили! Удгард и ад, преисподняя, собственно, одно и то же. Он не только там, вдали, за горизонтом, но и под землей. Любая глубокая яма — тенистый овраг, колодец, пещера — могут быть входом в Утгард. Самое страшное там не чудовища, не холод, а то, что там живут по чужим для нас, «не нашим» законам. Вода в реке сама коварно набрасывается на человека, чтобы его погубить. Скала расступается, чтобы открыть проход в логово дракона. Деревья изгибаются и хватают своими ветвями путника. Все вокруг живое, имеет волю и враждебно человеку: и камни, и растения, и вода. По ночам Утгард приближается вплотную к стенам дома. Ужасные чудовища и вражьи силы налезают из-за горизонта и выползают из-под земли. Исчадия Утгарда — все ночные твари. Все они не просто гады, птицы и звери, но и злые духи, способные погубить. Совсем другое дело Митгард, своя земля. Здесь человек как бы окружен дружиной своих, дружественных камней, скал, деревьев, животных, да и соплеменников. Здесь ярко светит солнце, светло, тепло. Все здесь для человека и существует, чтобы ему служить. А главное — здесь все подчинено раз и навсегда заведенному порядку. Война может вестись только вне территории Митгарда — там место смерти, разрушению, врагам и несущим смерть воинам с их оружием. Там же, у самой границы Митгарда, следует хоронить мертвых. Но после смерти они переходят в Утгард, откуда могут возвращаться в своей телесной оболочке или в преображенном виде и всячески вредить живым. Опять происходит то же самое, что с человеком, побывавшим за границей Мигарда — обратно возвращается уже как бы не он, а принявший его облик враждебный дух или собственный его же дух, но переманенный (перекупленный?) исчадиями Утгарда. Оригинальны ли представления древних германцев? Конечно, нет. Более или менее такие же представления о внешнем пространстве бытовали в головах, по-видимому, всех без исключения оседлых народов. Вот оно — территориальное поведение, как бы изнутри, глазами территориально-агрессивного первобытного человека! Почти так же представляли себе внешнее пространство древние индоевропейцы вообще, в том числе славяне и римляне. Только на севере Европы эволюция этих представлений затянулась, а на юге раньше возникло общество менее архаичного типа с торговыми и другими внешними связями. Земледельческое хозяйство перестало быть натуральным. Однако древние представления вовсе не исчезли. Они только трансформировались! Рим основан на священной территории. Бытовало представление о померии. Это слово обозначало как бы границу того «нашенского» участка, который древние германцы звали Митгардом. Внутри не положено было ходить в военном костюме, носить оружие, хоронить мертвых, нарушать обычаи предков, допускать чужеземцев и культы их богов. Главному своему богу Юпитеру Фламину граждане молодого римского государства поклонялись внутри померия — в обведенной как бы магическим кругом городской территории. А культ бога мужской силы, плодородия и войны Марса справлялся уже за границей на особом, для того отведенном Марсовом поле. Перед принесением жертвы Марсу жрецы обходили край померия. Был Термин, особый бог рубежей, сын великого бога Януса — бога превращения и перехода. Ворота храма Януса закрывали в дни мира и вновь открывали в дни войны. Отправляясь в поход, римляне переступали воображаемую черту и это сразу же освобождало их ото всех «табу» — моральных запретов, которые действовали внутри померия. Возвращаясь из похода, воин был обязан пройти очистительный обряд под особой балкой, подвешенной на двух опорах у алтаря в храме Януса, и только после этого войти в родной город. Очистительный смысл, кстати, имели прохождения под всеми остальными арками и воротами. Вот они откуда — наши триумфальные арки! Для любого человека и народа древности его отечество — центр мира, свое племя неизмеримо выше всех других, земля — лучше других и так далее. Целые народы трепетали перед приговором, выносимым даже и одним римским гражданином, — Корнелий Тацит, Анналы, 15.51.1. В глазах древнего римлянина, он уже одним фактом своего рождения и гражданства был неизмеримо выше любого чужака-варвара, будь то хоть царь, хоть герой, хоть великий мыслитель или гениальный ученый. Даже великий Архимед для убившего его малограмотного римского легионера был не более чем варваром, существом ничтожным и низким по сравнению с любым римлянином. В нашем языке уцелело выражение «чур меня». Чур — бог межи, рубежа, границы у древних индоевропейцев. Все за Чуром — враждебные и низшие существа. Пережитки древнего ощущения пространства глубоко укоренились в нашем подсознании. Они проявляются в почвенническом неприятии всего чужеземного, шовинизме и глубоком недоверии к соплеменникам, которые вернулись «оттуда», как-то соприкоснулись с миром за пределами нашей земли. Из изданного в Кракове в 1578 году «Описания Московии» Александра Гваньини, итальянца, польского дипломата: Если же замечают какого-нибудь человека низкого происхождения, одетого слишком пышно, его называют предателем и вероотступником и берут под подозрение, говоря: — Неверный, откуда у тебя такая одежда господского фасона (господами они называют поляков и литовцев)? Уж не собираешься ли ты вероломно переметнуться к ним. Да ведь эта одежда — недостаточная плата для тебя! И тотчас его обвиняют и сурово наказывают, как личность подозрительную… За последующие пятьсот лет почти ничего не изменилось. В Прибайкалье не только у аборигенов, но и у некоторых давно обитающих рядом с ними выходцев из России укоренился обычай: если кто-то тонет в озере , не спасать, а если спасли, обратно в семью не принимать. Кто вернулся, уже «не тот», а «подмененный», чужой. Как недалеко от этого вопрос в наших анкетах в былые годы: «Бывали ли за границей и на оккупированной территории?» Ах, были, но как же в таком случае докажете, что вы не «их» шпион? В тридцатые годы «иностранных шпионов» находили у нас везде, в любом захолустном городке и деревушке. В ситуациях, вызывающих острую социальную напряженность (экономические катастрофы, политическая нестабильность и даже что-то менее глобальное, например, угроза сокращения штатов), в мозгах людей просыпаются древние доисторические инстинкты территории. Так и хочется поделить окружающее пространство на «свою», внутреннюю территорию осажденной крепости, где имеешь счастье или несчастье находиться, и глубоко враждебный внешний мир, населенный исчадиями ада. Древние культурные стереотипы — вот он, тот «Утгард», из которого сейчас поползли чудовища. …А посреди орудий голосища Москва островком И мы на островке. Мы-голодные, Мы-нищие, С Лениным в башке И с наганом в руке… (В. Маяковский, «Хорошо»)