Рынок историй

В описаниях борьбы за историю, которая имеет место в постсоветских государствах, речь обычно идет собственно о ратоборцах, то есть об адептах противоборствующих исторических концепций, о самих этих концепциях, а также о конечном результате их борьбы -- то есть о том, какой взгляд на историю стал доминирующим. При этом народ, общество рассматривается согласно формуле Мао Цзэдуна -- как чистый лист бумаги, на котором можно писать любые иероглифы. Можно, однако, рассматривать общество в духе Бурдьё, как потребителя специфического товара -- конкурирующих исторических концепций. То есть традиционный подход тоже учитывает взгляд со стороны потребителя, но косвенным образом -- неявно предполагается, что если носители некой исторической схемы одержали политическую победу, сумели завладеть рычагами ретрансляции своих взглядов, то, по-видимому, их взгляд на историю вызывал меньшее отторжение у общества, чем взгляды их оппонентов.

Однако такой подход представляется недостаточным. Во-первых, победа той или иной политической силы не всегда означает, что обществу близок именно ее взгляд на историю, во-вторых, именно в смысле исторических схем победы нередко оказываются пирровыми и победители даже против своей воли присваивают, хотя бы отчасти, взгляд на историю поверженных в прах оппонентов.

Согласно политической философии, исповедуемой белорусским президентом до последнего времени, Белоруссия, белорусское государство начались в 1919 году, с образования БССР. Это выражается во всей политике главы государства, пафос которой -- возвращение в «золотой век» БССР. Это -- возвращение не просто к предыдущему, лучшему, с точки зрения Александра Лукашенко, периоду белорусской истории, это возвращение именно к истокам, в которых видят «золотой век» все мифологии. Эта политика с необходимостью включает в себя и жесткую борьбу с иными, конкурирующими версиями национального мифа.

С другой стороны, доктрина, согласно которой истоки белорусской государственности лежат в Великом княжестве Литовском[3] и в Белорусской Народной Республике[4], является частью кредо национально ориентированной оппозиции. А поскольку популярность этой оппозиции -- неизмеримо меньшая, чем популярность главы государства, то, казалось бы, и воззрения белорусов на историческое изначалие их державы должно склоняться скорее к версии президента Лукашенко.

Тем более неожиданными выглядят данные опроса НИСЭПИ[5], проведенного в июне 2004 года.

Таблица 1. Распределение ответов на вопрос: «Какая держава, по вашему мнению, была первым в истории белорусским государством?» (в %)

Великое княжество Литовское (XIII--XVIII вв.)	34,6
Белорусская Народная Республика (1918)	15,1
Белорусская Советская Социалистическая Республика (1919--1991)	17,0
Республика Беларусь (с 1991 года -- по настоящее время)	18,2
Затруднились ответить / Нет ответа	15,1

 

Как видим, относительное, но весьма внушительное (более трети) большинство относит начало белорусской государственности к Великому княжеству Литовскому. Этот результат выглядит тем более удивительно, что и официальные СМИ, и школьные учебники такую версию национальной истории в последнее время если не сильно отрицают, то уж, во всяком случае, не сильно и пропагандируют.

Опрос элиты (крупных чиновников, директоров заводов, редакторов газет и так далее), проведенный в конце 2006 года, дал еще более «убойные» ответы на этот вопрос -- 80% (!) опрошенных назвали ВКЛ первым белорусским государством в истории, на БНР пришлось лишь 8%, по 5% -- на БССР и РБ.

Можно, конечно, предложить объяснение, несколько снижающее это чудо национальной памяти. Отвечая на вопрос анкеты, многие респонденты рассуждали, так сказать, по аналогии: «Русские, литовцы, поляки, немцы, французы -- все ведут свою историю из глубины веков. А мы чем хуже? Что там подревнее? ВКЛ. Значит, ВКЛ. И срок существования подходящий -- 5 веков, не какие-то теперешние 13 лет».

Возможно, именно так многие респонденты, отвечая на этот вопрос, и рассудили. Но даже если это и так, то в любом случае это свидетельствует о желании легитимизировать, обосновать для самих себя белорусскую государственность.

То есть, с одной стороны, националисты, символом веры которых как раз и является ВКЛ, потерпели сокрушительное поражение, но, с другой стороны, общество (и элита, в том числе и властвующая, этих самых националистов победившая) эту часть воззрений проигравших приняла, посчитала своими.

Если для некоторых российских политиков (и немалой части российского народа) белорусская государственность с 1991 года -- историческое недоразумение, гражданин Беларуси (и тем более белорусский чиновник) не может так думать по определению, он ищет историческую легитимацию своему сегодняшнему статусу и находит ее.

Возвращаясь к табл. 1: сравнительную немногочисленность тех, для кого первая белорусская держава -- БНР, можно отчасти объяснить агрессивной, сохранившей еще советские традиции дискредитацией республики, просуществовавшей лишь несколько месяцев в 1918 году. Ярлыки «антисоветчиков», «буржуазных националистов», «немецких наймитов», навешанные на деятелей БНР, возможно, отпугивают многих; в любом случае выбор в пользу БНР слишком тесно связан со злободневной политической борьбой. Князей и канцлеров ВКЛ в наймитстве вроде никто не обвинял, а то, что они были феодалами, так тогда всюду такие были. И тут белорусы не хуже других.

Конечно, при сравнении с ситуацией в соседних странах с устойчивой государственной традицией белорусское историческое сознание трудно назвать консолидированным -- из табл. 1 следует, что только около 50% опрошенных выводят белорусскую государственность из досоветской традиции. Однако это огромная цифра, если учесть весьма неблагоприятные условия формирования исторического сознания белорусов -- оно растет не как цветы на ухоженной клумбе, а как трава на пустыре (а часто и сквозь асфальт). Но именно в этих условиях особенно наглядно демонстрируется сила и естественность процесса.

Этому, кстати, нисколько не противоречит сравнительно низкая популярность национальноориентированной оппозиции: общество, как придирчивый покупатель, берет те идеологические «продукты», которые ему подходят, не особенно глядя на физиономии «продавцов».