В. Легитимация белорусской экономической модели.
Белорусская экономическая модель так же далека от капитализма, как и белорусская политическая модель далека от демократии. Не вдаваясь в подробности (это тема отдельной статьи), оговорюсь, что речь идет о популистской версии смешанной социалистической экономики, в которой многие черты плановой экономики соседствуют с некоторыми признаками экономики рыночной. Естественно, белорусская идеология вынуждена решать вопрос отсутствия рыночной экономики и частной собственности. Для этого была изобретена идеологема: «социально-ориентированная рыночная модель», «заимствованная» частично у Шонфилда (1984), частично у Корнаи (1992).
Белорусская экономическая модель – это поле, в котором крайне сложно отделять идеологию от реальности, экономический популизмпрактически полностью институционализирован. Использование государственного аппарата как функции перераспределения в пользу потенциально взрывоопасных групп населения, субсидирование неэффективных секторов, фискальная политика Нацбанка – есть не что иное, как попытка сохранять выгодную для большинства модель. Экономический популизм, присущий странам Латинской Америки, активно сосуществует и в новых странах ЕС (Венгрия, Чехия, Польша) и связан с увеличивающимся дефицитом бюджета и высокими обязательствами правительств. Однако существование данных экономик в рамках демократических систем, к тому же наднациональное европейское регулирование внутренних рынков, неизменно приводит к стабилизации и выходу из популистского макроэкономического цикла.
Стимулирование потребления, кредитование государственного сектора, бюрократическое брокерство – всё это цементирует недолговечную, рентно-зависимую модель экономики Беларуси, делая большинство населения, занятого в государственном секторе, бенефициаром. С одной стороны, белорусским идеологам проще справиться с задачей легитимации экономического режима: пока зарплаты и пенсии платятся исправно, вряд ли будет наблюдаться массовый интерес к рентному характеру белорусской политэкономии. С другой стороны, приходится легитимировать особый выбранный курс (сворачивание экономической реформы), периодические рейды на частные сектора экономик и отсутствие западного капитализма.
В данном ключе любопытна критика экономической трансформации в дискурсе идеологии. Позиция в отношении рыночных реформ совпадает с критикой так называемого «вашингтонского консенсуса» (приватизация, либерализация, стабилизация и фискальная дисциплина). Выбор данной экономической политики в целом означаетразгосударствление экономик,в которой у государства остается минимальная роль –обеспечивать права собственности. При этом теряются механизмы контроля над функционированием рынков. В рамках такой политики возможно появление самоорганизующихся экономических групп, использующих слабую и коррумпированную власть в своих интересах. Белорусская идеология заявляет о том, что отсутствие реформ в Беларуси помогло: a) сохранить советское экономическое наследие; б) избежать обнищания населения и не оплачивать высокую стоимость реформ; в) избежать появления олигархов, захвативших государство. Все три тезиса совпадают с аргументами так называемого поствашингтонского консенсуса (Ролан, Стиглитц, Старк).
Первый аргумент касается сложности маркетизации определенных секторов экономики (ВПК), преобладавших в Беларуси в начале трансформации. Кроме прочего, существовала сверхрепрезентация красных директоров в Верховном совете, которые блокировали бы любую инициативу по приватизации. Данный тезис белорусская идеология частично «заимствует» у Бели Гресковица (1998).
Во-вторых, быстрая реформа может создавать большое количество проигравших, которые (при параллельной демократической реформе) могут захотеть избавиться от правительства-реформатора в пользу консерваторов-коммунистов.
В-третьих, быстрая приватизация при слабом государстве и слабом вовлечении гражданского общества может приводить к захвату государства группами бенефициаров от реформ (олигархами), которые начинают манипулировать обоими полями для максимизации прибыли. Иначе говоря, неолиберальная политика, особенно проводимая вне демократических рамок, является потенциально опасной. De facto свернутая экономическая реформа в Беларуси идеологизируется как реформа градуальная, требующая определенной институциональной подготовленности общества.
Для демонстрации «правильности» подобного подхода зачастую используются «дурные» примеры реформ в соседних странах. Российские «нефтесосущие вампиры-олигархи», имеющие большую власть в Кремле, с одной стороны – и «продавшие Западу» национальные достояния Польши, Литвы и Украины с другой – это определенные идеологемы «тупикового развития». Первое реферирует к идее Хеллмана (1998) захвата государства, второе касается критики транснационализации собственности предприятий в этих странах.
Макроэкономический популизм Беларуси, дискриминация потенциально неопасных секторов экономики (предприниматели и т.д.) обосновано еще одним моментом: белорусское государство обладает символической монополией на репрезентацию коллективных интересов. Государственная форма собственности (75% от ВВП) важнее частной – этих «вшивых блох» предпринимателей, на которых все должны работать. При этом сравнения проводятся то с Францией (которая является примером крупного государственного сектора), то с Германией и Швецией (идеальные варианты). Действительно, «координируемая рыночная экономика Германии и Швеции» структурно отличается от «либеральной рыночной экономики», скажем, США тем, что там существует большое количество нерыночных механизмов, которые решают проблему координации как между фирмами, так и секторами (это и роль профсоюзов, и структурирование финансовых рынков, и механизмы коллективной торговли), однако белорусская модель не имеет ничего общего с данными моделями. Общественное регулирование экономики возможно только в демократической среде, иначе оно превращается в поиск рент и хищническое участие государства.
Необходимость содержать «красивый» белорусский вариант выливается в определенные меры: ограничение свободы капитала, замещение импорта, необходимость поиска рент и дискриминации против определенных секторов. Как уже было сказано ранее, и этот аспект проходит тюнинг (tuning – настройка, регулировка – С.Р.) белорусского идеологического ателье. К примеру, замещение импорта – как вполне логичное популистское решение в рамках логики развития режима – превращается в лозунги «Купляйце беларускае!». Но вот уже тюнингом является решение снять «всех замызганных француженок» с рекламы часов Оmega. Как альтернатива, можно было бы заменить на белорусского конюха ковбоя Мальборо на пачках одноименных сигарет (дабы стимулировать национальные полиграфию и фотоателье), но Лукашенко не курит, значит, не догадался. Справедливости ради, импортерам сигарет просто снизили квоты.
Тюнинг идеологии окрашивает и данную линию идеологической аргументации в патерналистские цвета. Справедливый Батька (в этом он похож на Робин Гуда) перераспределяет доходы внутри семьи и, к слову, принимает рациональное решение не дискриминировать «популярные сектора» (в отличие от популистских бюрократически-авторитарных режимов Латинской Америки). Данный патернализм пересекается с еще одной формой тюнинга – символическим реваншем. Перераспределение (будь то квоты для абитуриентов из сельской местности при поступлении в вузы либо кредитование нерентабельных постсоветских предприятий) своеобразно ложится на общественный миф о покарании виновных, капиталистов, жителей столицы. Это один из результатов отказа белорусского народа от схемы прозрачного финансирования государственных органов на референдуме 1996 года. Наконец, вовлечение Беларуси в бюрократическую торговлю, бартер с другими республиками СНГ и поиск рент в соседних странах создают идеологическую картинку: если Лукашенко единолично зарабатывает деньги для страны, то, следовательно, ему и решать, на что и на кого их тратить. Сложно вообразить, скажем, Тони Блэра, играющего с Ангелой Меркель на пять тысяч тонн сливочного масла в теннис. А данный поединок между Лужковым и Лукашенко представляется вполне гармоничным (так и хочется добавить, что после матча они пошли кормить крестьян с рук).