А. Легитимация политического режима.
Необходимость объяснить падение страны в сторону авторитаризма Лукашенко понял очень давно, в самом начале данной трансформации. Дело в том, что альтернатив идеологии демократии не существует с момента падения коммунизма. В связи с этим белорусская идеология пытается выработать единую стратегию самолегитимации. Данный феномен присущ в той или иной степени всем «гибридным» политикам постсоветского пространства – демократические институты зачастую присутствуют для снижения стоимости авторитарных политик некоторых правительств (скажем, снижение критики в свой адрес на международной арене). Такие режимы проявляют большой спрос на потенциальную модель легитимации, которая проявляется как в институциональной драматургии (скажем, спонсирование авторитарной властью наиболее бесперспективной оппозиции), так и в идеологически правильной картинке.
Робкие попытки Лукашенко подвести легитимацию белорусской модели под пример сильного государства в Германии при Адольфе Гитлере, естественно, обернулись скандалом. С тех пор прошло много времени, изменилась и аргументация (меня не покидает ощущение, что либо советники-идеологи начали читать передовые западные труды, либо в штат были наняты хорошие консультанты).
Варианты легитимации белорусской политической модели всегда отличались отсутствием единой позиции. С одной стороны, белорусская модель имплицитно постулируется как делегативная демократия(О’Доннелл, 1992), в которой всесильная исполнительная ветвь власти становится подотчетной только один раз в несколько лет, во время выборов.
С другой стороны, иногда речь заходит о так называемой минималистской модели (Шумпетер, 1974), которая сводится исключительно к выборам. Так, в своей статье, г-н Рубинов (2006) заявляет:
«Самый главный признак демократии – выборность Главы государства и Парламента – у нас присутствует. Причем в отличие, например, от Соединенных Штатов, у нас прямые и всеобщие выборы Президента. Это сильнейший демократический механизм, обеспечивающий реальную и непосредственную обратную связь между властью и народом».
Минималистская модель демократии* всё же предполагает, что выборы являются эффективным демократическим методом только в случае их честности, открытости. Иначе выборы становятся формальным ритуальным институтом.
«На сколько сроков подряд может избираться глава государства? Это дело каждой страны. Рузвельт избирался президентом Соединенных Штатов Америки четыре раза подряд. Тони Блэр был недавно переизбран премьер-министром на третий срок – при этом «демократическая общественность» не только не возмущалась, а, напротив, всячески приветствовала это событие. Монарх Монако управлял страной вообще полстолетия без перерыва. И никаких вопросов!» (Рубинов, 2006)
Если первый пример демонстрирует незнание американской истории, а второй – политической системы Великобритании, то третий пример – в связи с Монако – совпадает с критикой методологии Freedom House (организации, составляющей рейтинги демократии). Действительно, не имея демократической избирательной системы, Монако, Ватикан и Андорра, тем не менее, квалифицируются как демократии по совокупности остальных признаков.
В новейшей белорусской истории власть периодически прибегала к манипулированию институтом Всебелорусского собрания (версия прямой демократии) и проведением референдумов. Референдумы, столь любимые диктаторами (Наполеон, догадавшийся первым, Гитлер, Кастро, Чаушеску), в неконсолидированной демократии представляют собой простую формулу: президент подотчетен лишь народу, который его выбрал и которому его и снимать, а вся остальная институционализация (горизонтальная подотчетность, разделение ветвей власти) является избыточной и финансово дорогой. И референдумы для белорусского режимы являются важным алиби.
Наконец, Лукашенко нередко ссылался на существование белорусской «полиархии» через de facto наличие свободной прессы, которую можно везде купить, и политической оппозиции, словно заигрывая с критериями Роберта Даля (Dahl, 1971). Относительная слабость данных институтов постулировалась исключительно как отсутствие спроса на данные политические институты.
Похожие процессы в России (регресс к бюрократическому авторитаризму) (O’Donnell, 1994) влекут за собой гораздо более взвешенную идеологическую легитимацию. Российская модель «демократии с прилагательным» более продуманна – взять, например, концепцию «суверенной демократии» Владислава Суркова. Суть последней в том, что есть какая-то определенная национальная суверенная модель со своими, национально-особенными институтами вертикальной и горизонтальной подотчетности, национально-особенным федерализмом, национально-особенным доступом оппозиции и ее инкапсулированностью во власть. Вкратце: Россия – демократия, но неолиберальный дизайн государства РФ не подходит. Данная концепция есть более уместная форма маскировки авторитаризма, или же того, что Эндрю Вильсон (2005) называл «виртуальная демократия» (либеральная демократия как сценическая постановка с русской глубокой драматургией).
Признавая себя особой демократией (режимом для народа (sic!)), белорусская идеология предпочитает критиковать несовершенство демократий в других странах, особой популярностью в этой связи пользуются США из-за войны в Ираке, дискриминации афроамериканцев и бедности отдельных городов.
Белорусская идеология в некоторых своих версиях признает гибридность режима. Академик Рубинов в своей статье заявил, что модель Беларуси репрезентирует некоторое переходное состояние, в принципе, намекая на гибридность режима.
«Что можно сказать о демократии в Беларуси?.. Конечно, всё это пока развито не в той мере, как на Западе. Но ведь и общество у нас, увы, не такое, как там. И традиции, и менталитет, и политическая культура, и просто бытовая культура – всё это пока существенно отличается от Англии или Голландии. Кто не хочет этого признавать, тот страус! Зато сегодня у нас нащупана та мера демократии, которая помогает развитию общества на данном этапе, а не разрушает его». (Рубинов, 2006)
В этом отношении аргумент Рубинова совпадает с позицией как Суркова, так и многочисленных критиков возможности экспорта или копирования демократических институтов (Стиглитц, Вахудова, Ролан и т.д.). Иначе говоря, копирование институтов (например, конституций) не означает, что они приживутся.
Итак, легитимация белорусской особости – это функциональная задача идеологии. Тюнингом данной задачи является позиционирование Лукашенко как Батьки и, соответственно, патерналистского варианта решения данной девиации. Культ Батьки отлично ложится на несколько патриархальное белорусское общество; а главное, как целая театральная роль подходит Лукашенко (который в нее всерьез, кажется, поверил). Харизма успешно компенсирует дефицит формальных политических институтов. Понимая демократию как «власть народа» (то есть ошибочно), президент, за которого голосуют более 90 (sic!) процентов населения, действительно как бы представляет весь народ, и предложение альтернативной репрезентации политических интересов отсутствует в связи с отсутствием спроса. Мол, кого в такой системе должна представлять оппозиция, если все за Лукашенко? А вот на западную критику подобной модели идеология обижается: раз наш народ (принципал) решил создать именно такой контракт со своим руководителем (агент), то, критикуя режим, западные аналитики обижают весь наш народ и вмешиваются во внутренние дела.
Харизматичность помогает Лукашенко и в отношениях с элитами. Правила и нормы интеракции Лукашенко и сверхэлит происходят как в рамках определенного понятного контракта (о котором мы можем только догадываться), так и с участием случайности и институционализированной непредсказуемости. Данная случайность во многом совпадает с логикой сталинского террора, когда страх в обществе был институционализирован через призму «генератора случайных чисел» – ты мог быть хорошим или плохим, коммунистом или беспартийным, все равно к тебе с одинаковой вероятностью могли постучать ночью в дверь. Данная случайность создает свои неформальные правила, конституирующие элиты.
Наконец, Лукашенко, похоже, искренне полюбил роль батьки: биография человека и история страны совпали. Этот добрый батькадарит белорусамрадости собственного детства – парады, технику, асфальт.Какщедрый батька, Лукашенко дарит людям красивое здание в форме алмаза из стекла и бетона. Каксильный батька,он постоянно побеждает во всех спортивных соревнованиях. Какстрогий батька,гоняет толстозадых чиновников по лыжным трассам и заставляет всех заниматься физкультурой. Наконец, какдействительный батька,он куда-то и зачем-то несет хрупкий сосуд Беларусь на своих руках.
Могла ли данная легитимация быть иной? Естественно. Россия прибегает к интересным элементам драматургии, играя в контролируемую демократию и демократию суверенную.Наконец, похожие на Лукашенко политики, помещенные в совершенно иное институциональное поле, создают различные эффекты. Так, президент Румынии Траян Басеску, являясь похожим харизматичным персонажем (бывший моряк), желая стать истинно народным президентом и имея авторитарные замашки в консолидированной демократии, вряд ли может большее, чем ходить по провинциальным барам, пить пиво за рулем и, переобувшись в любимые резиновые сапоги, осматривать последствия потопов.