47 Ляуданская немедленно присоединилась к Вахтангову, так как этот романс был из роли Змеюкиной и она его давно разучила.

Но пусть она вас больше не тревожит,

Я не хочу печалить вас ничем! —

спели они вдвоем…

— Нет-нет, я не в голосе сегодня! Нате, махайте на меня веером! Жарко! Эпаминонд Максимович, — обратилась Ляуданская к Кудрявцеву, игравшему Апломбова. — Что это вы в меланхолии?..

Вахтангов не дал ей закончить обращение Змеюкиной к жениху. Он встал, отложил в сторону гитару и сказал:

— Женитьба — шаг серьезный! Надо все обдумать, всесторонне, обстоятельно. А вашу дочь, — обратился Вахтангов к актрисе Шухминой17*, — я съем с кашей, если вы не отдадите мне сегодня же выигрышных билетов. Я человек благородный!

— Ну и нудный же ты человек, Эпаминонд Максимович! — отвечала Шухмина Вахтангову по роли, так как мы уже понимали, что, обращаясь к нам от лица персонажей чеховской «Свадьбы», Вахтангов преследовал определенную задачу. И действительно, он обошел «по кругу» всех исполнителей и с каждым провел короткий диалог.

Спрашивая и отвечая в этих коротких сценах, Вахтангов с поразительной легкостью перевоплощался в тот персонаж, от имени которого он вел диалог.

В течение какого-нибудь часа этой необычайной репетиции мы увидели Вахтангова — Апломбова, Вахтангова — Дымбу, Вахтангова — Жигалова, Вахтангова — Нюнина.

В чем заключалось перевоплощение Вахтангова? Во всем. Менялся тембр голоса — он скрипел в Жигалове; появилась какая-то пластическая повадка — Вахтангов слегка кривил «колесом» ноги в Дымбе; ребром ладони ударял Вахтангов по спинке стула, читая нотацию Настасье Тимофеевне от имени Апломбова.

Но, что самое главное, — менялось отношение Вахтангова и ко всему окружающему, как только он начинал новый диалог.

… Дошла очередь и до меня, шафера! Вахтангов стоял против меня, но не говорил ни слова. Его можно было принять за любого гостя. Передо мной находился подвыпивший человек с лукавой усмешкой и, как мне казалось, с грустным укором наблюдал за выражением моего лица. Чего ждал от меня Вахтангов? Я мучительно перебирал в уме весь текст шафера.

И вдруг… Я вспомнил ремарку Чехова к одной из реплик шафера: «Спешит воспользоваться наступившей паузой».

48 Не в ней ли ключ к паузе, которую «держал» Вахтангов, стоя передо мной?! Какие же слова следуют за этой ремаркой? Замечательные, необычайно подходившие к тому, что мы сейчас, только что, переживали, наблюдая за игрой Вахтангова!..

— Милостивые государи и милостивые государыни! — объявил я отчаянным голосом, боясь, что кто-нибудь перехватит пришедшую мне в голову мысль. — В сегодняшний, так сказать, день, в который мы собрались все в кучу для чествования нашего дорогого, нашего любимого… Ура! — невероятно высоким голосом кричал я. — Ура!

Мои товарищи по пьесе поняли мой тост, мой хитрый замысел.

— Ура! — подхватили они и по праву гостей чеховской «Свадьбы», поддерживающих своего шафера, и как участники репетиции, так замечательно проведенной Вахтанговым!

Один Вахтангов сделал вид, что не понял нашей бурной овации его таланту.

— Вот это голос! — сказал он, улыбаясь, и похлопал меня по плечу. — Настоящий шаферский, отчаянный и восторженный в одно и то же время. Запомните его. А ну-ка, еще раз!

— За здоровье жениха и невесты! Ура! — снова прокричал я, стараясь попасть в прежнюю тональность.

— Молодцы! — обратился ко всем присутствующим Евгений Богратионович. — Я почти доволен вами. Какова была цель моей сегодняшней репетиции? Погрузить вас в сферу чеховских мыслей, в круг его отношений к жизни. Сбить привычный театральный штамп произношения чеховского текста, когда его обильно насыщают сентиментальными интонациями.

— Зародить, вызвать в вас такое отношение к жизни чеховских героев, с ее пошлостью, мещанством, как к жизни трагической или хотя бы искренне-драматической. Что-то тут удалось, так как отвечали вы мне по существу, не ломаясь и не кривляясь! Ведя с вами как партнер диалоги от имени разных действующих лиц, я старался вам подсказать «зерно», как говорит К. С., образа. Конечно, я мог прожить в «зерне» всех ваших персонажей очень недолго. Вам же надо вжиться в них так, чтобы существовать в них полчаса на сцене. Но мой подсказ был режиссерским, а вы будете работать, расширять, растить свое «зерно» актерски, то есть не показывать будете, как я это делал в течение двух-трех минут, а жить, действовать в нем бесконечно, сколько потребует репетиция. Для этого ищите, тренируйте в себе прежде всего отношение Дымбы, Жигалова, Апломбова, невесты, Змеюкиной, Ятя ко всему, что вас окружает в пьесе. Это урок и режиссерский: уметь подсказать «зерно» актеру.

Я не хотел долго разговаривать с вами о роли, о характере, о «зерне», попробовал вовлечь вас в непосредственное действие, сам включившись 49 в игру, в действие, в чеховские диалоги. Это урок молодым режиссерам.

— Кто-то спросил сегодня о поэтичности Чехова. Сейчас уже поздно поднимать эту тему. И я и все вы устали. Но поговорить об этом необходимо будет. Несомненно, что Чехов насквозь пронизан поэзией — своей особенной, чеховской. Основа ее — чувство природы, чудесной русской природы! И ощущение человека, всей своей жизнью тесно, неразрывно связанного с природой. Как правы были Немирович и Станиславский, когда во всех пьесах Чехова искали сценическое выражение и воплощение природы: дождя, ветра, солнечных зайчиков в комнате и даже тех «комаров» в «Вишневом саду», против которых так протестовал сам Чехов.

— Протестовал, а сам о них сколько написал, об этих несчастных комарах! Я как-то нарочно подсчитал — в шестидесяти семи его рассказах фигурирует комар! Натурализм, говорят… Если переборщить, то натурализм. Может быть, и МХАТ где-то увлекся этим больше, чем требовало поэтическое начало чеховских пьес. Но путь был верный, единственный!

— Довольно, заболтался. До следующего раза. И, чтобы сыграть мне всю «Свадьбу» без остановки! Пять раз подряд!

Мы вышли с Вахтанговым из Студии. Лил дождь, было холодно, неуютно. Чувствовалась близость осени.

— Где ты, весна?! — как-то необычайно тоскливо произнес неожиданно громко Вахтангов. И сейчас же спросил нас своим обычным голосом: — Откуда это? Из какого рассказа? Не знаете? Прочтите «Осень» — это одно из самых поэтических произведений Чехова.

* * *

В один из ближайших вечеров мы собрались и прочли рассказ «Осень».

Читали мы по очереди — кто хуже, кто лучше, но каждый старался как можно глубже проникнуть в суть рассказа, чтобы почувствовать ту поэтичность, о которой говорил Вахтангов.

Увы, обмениваясь мнением о прочитанном, мы никак не могли найти в этом рассказе особенных признаков поэзии. Наоборот, он нам показался куда более прозаическим, бытовым (чтобы не сказать — натуралистическим), чем многие другие рассказы Чехова.

Окончательное суждение решили вынести после разговора с Евгением Богратионовичем.

К очередной репетиции готовились добросовестно: танцевали кадрили до изнеможения, репетировали диалоги, «прогнали» несколько раз всю пьесу.