Глава вторая. Проблема мировой истории

 Мы имеем перед собой соотношение жизни и смерти, рождения и разрушения. Рассудок, понятие, "познавая", убивают. Они превращают  познанное в застывший предмет, который можно  измерить и разделить. Созерцание одухотворяет. Оно включает отдельное в живое, внутренне прочувствованное целое. Поэзия и историческое исследование родственны  так же как счисление и познание. Но, как говорит Хеббель, "системы нельзя увидать в видении, художественного произведения нельзя вычислить или, что то же, придумать". Художник,  равно как и настоящий историк, созерцает, как нечто становится. Он вновь переживает становление в чертах того, что рассматривает. Систематик, будь то физик, дарвинист, или автор прагматической истории, познает то, что стало. Душа художника  подобна душе культуры: она -  нечто стремящееся к самоосуществлению, нечто целостное и совершенное, или, на языке старинной философии, микрокосм. Ум физика -  позднейшее, более узкое и преходящее явление - относится к области наиболее зрелых стадий культуры. Он связан с феноменом городов, в которых все более и более сгущается жизнь культуры, и вместе с ними же он исчезает. Античная наука существует только от ионян VI века до римской эпохи. Античные художники существуют  во все времена античности…

Глава 3.

1.Символика картины мира и проблема пространства

 

    Итак, мысль о мировой истории в строго морфологическом смысле расширяется до идеи всеобъемлющей символики. Собственно историческое исследование имеет своей задачей исследовать чувственное содержание живой действительности,  ее убегающий образ и установить ее типические формы. Идея  судьбы -  это последнее, до чего оно может достигнуть. Вместе с тем это исследование, как ни ново и всеобъемлюще оно  в изложенном нами  виде, может быть только частью и основанием другого еще более обширного рассмотрения. Рядом с  ним стоит естествоиспытание, столь же фрагментарное и ограниченное в своем мире идей. Но здесь дело касается последних вопросов бытия вообще. Все, что имеется в нашем  сознании, в каком бы то ни было виде: мир и душа, жизнь и  действительность, история и природа, законы, пространство,  судьба, Бог, будущее и прошедшее, настоящее и вечность, -  все это для нас имеет еще более глубокий смысл - а именно  тот, что все это устроено так, а не иначе, и единственное и  последнее средство сделать это необъемлемое усвояемым, сообщить эти тайны, которые можно  только чувствовать или в  редкие минуты пережить с наглядностью ясновидения, сообщить их хотя бы в темном, но единственно возможном виде  -  быть может только немногим избранным  умам, - такое  средство таится в метафизике нового вида, для которой все,  чтобы это ни было, имеет характер символа.

   Символы  суть чувственные единства, глубочайшие, неделимые и, главное, непреднамеренные впечатления определенного значения. Символ есть часть действительности, обладающая для телесного или умственного глаза определенным значением, рассудочным способом не сообщаемая. Раннедорический, раннеарабский, раннероманский орнамент, например на  вазе, на оружии, на портале или саркофаге, есть символическое выражение нового мирочувствования,  находящее себе  отклик только в людях исключительно, одной культуры, выделяющее  их из общечеловеческого и объединяющее  их в некоторое единство. Но почувствованное единство культуры покоится на общем языке ее символики. Предположим, что все,  что существует, есть некоторое выражение душевного – мы  в этом скоро убедимся, - но оно одновременно есть и впечатление на душу,  и это взаимоотношение, когда человек  бывает одновременно субъектом и объектом, представляет собою суть символического. Из этого следует, что символом является и сам человек, как отдельное лицо и как совокупность, не только своей теперешней телесностью, в силу которой он является частью мировой картины природы и области  причинного - как человек, как семейство, народ, раса, - но  также и всей совокупностью своей душевной жизни, поскольку последняя самое себя в мировой картине истории сознает  как судьбу, как становящееся, или может быть сопереживаема как судьба, как становление "других".

    Это смелая и трудно доступная точка зрения. Абсолютные точки зрения   берущие, например, за исходный пункт и мерило Я, мышление, природу, Бога, - которые любит философия из-за целей систематики и без которых она по существу не может обойтись, в данном случае тоже являются только  символами, объектами, а не руководящими линиями  исследования.