Shnirelman

Среди представителей радикального ревизионизма выделяется карачаевец А. М. Байрамкулов, которому, несмотря на всю свою тягу к знаниям, не удалось сделать научной карьеры. Родившись в от- даленном ауле в 1931 г. и рано осиротев, Байрамкулов перенес все тяготы депортации и не сумел полу- чить систематического образования. Между тем его увлекала история, и в особенности проблема проис- хождения карачаевцев и балкарцев. Всю жизнь он мечтал доказать тюркоязычие алан, но, не находя по- нимания среди специалистов, удовлетворял свою любознательность чтением многочисленной литера- туры, присылавшейся ему из разных библиотек страны. В 1960—1970-х гг. Байрамкулов работал лекто- ром местного общества «Знание» и Карачаево-Черкесского областного общества охраны памятников истории и культуры (КЧОООПИК), а также внештатным корреспондентом одной из местных газет. Кро- ме того, одно время он водил экскурсии по республике и был инспектором КЧОООПИК. Все это позво- лило ему лучше познакомиться с республикой, в частности с настроениями ее населения.

Однако отсутствие необходимого образования и опыта научной работы закрыло ему доступ в научные учреждения и издания; специалисты с ним не считались, и он в течение двадцати лет не мог опубликовать труд своей жизни (Байрамкулов 1999. С. 14-30). Лишь во второй половине 1990-х гг., сумев заинтересовать карачаевских патриотов, он смог собрать необходимые средства для выпуска несколь- ких книг, где без устали доказывал тюркоязычие всех алан без исключения и очищал раннюю историю евразийских степей и Северного Кавказа от индоевропейского духа (Байрамкулов 1995; 1996; 1998; 1999). Сам он следующим образом оценивает свои заслуги перед наукой. По его утверждению, ему уда- лось доказать, во-первых, тюркоязычие «истинных алан», становившихся теперь одним из древнейших тюркских народов; во-вторых, обитание карачаевцев и балкарцев на своей современной территории в течение более двух тысячелетий; в-третьих, сложение современного языка карачаевцев и балкарцев бо- лее тысячи лет назад; в-четвертых, происхождение карачаевцев и балкарцев от «истинных алан» и, на- конец, в-пятых, создание знаменитого нартского эпоса прямыми предками карачаевцен и балкарцев (Байрамкулов 1999. С. 31-32). «Мы, — пишет он, — полностью убеждены, что недалек тот день, когда все народы Азии и Европы, в чьих жилах течет аланская кровь, признают тот неоспоримый факт, что пер- воначальные носители этнонима алан, истинные аланы, тс самые аланы, которые вышли из гнезда всех тюркских народов — Алтая, были изначально тюрками, одним из древнейших тюркских народов и предками карачаевцев-балкарцев» (Байрамкулов 1998. С. 241). В частности, подхватывая миф, создан- ный М. Батчаевым, Байрамкулов трактовал переселение Карчи и его сподвижников из Крыма на Север- ный Кавказ как возвращение алан на историческую родину (Байрамкулов 1998. С. 193, 198).

Впрочем, книги Байрамкулова интересны не столько своими сногсшибательными открытиями и заявлениями, сколько тем, что на их страницах отражаются взгляды и настроения, свойственные мест- ным жителям, далеким от высоколобых интеллектуалов. Увлекаясь популизмом, Байрамкулов изобра- жал профессиональных историков и археологов конъюнктурщиками, в угоду властям искажавшими подлинное прошлое предков, и всячески подчеркивал свою бескорыстную преданность народу и его истории (Байрамкулов 1998. С. 20-28, 221; 1999. С. 53-54, 314). Сам он больше доверял малограмотным карачаевским и балкарским старикам, верившим в свое аланское происхождение и с энтузиазмом вспоминавшим о великом Аланском государстве «от Эльбруса до Астрахани» (Байрамкулов 1998. С. 123126).

Среди своих яростных оппонентов Байрамкулов числил, с одной стороны, адыгских (черкесских) авторов, а с другой — осетинских. Его возмущали заявления первых о том, что адыгские народы были истинными автохтонами Северо-Западного Кавказа, включая Кабарду и Черкесию, куда предки карача- евцев и балкарцев пришли лишь недавно, заселив древние земли адыгов. Такие взгляды он трактовал как «научную» агрессию адыгов против карачаевцев и балкарцев (Байрамкулов 1999. С. 423). В ответ он напоминал, что, во-первых, кабардинцы переселились на свою нынешнюю территорию только после похода Тимура в 1395 г., а во-вторых, «все черкесы, кроме бесленеевцев, являлись беглыми кабардин- цами, которые бежали на территорию Карачаево-Черкесии во время подавления антирусских восстаний в 1808—1809 и 1820—1821 гг.». Мало того, он доказывал, что они приняли название «черкесы» только в

1922 г., а древние черкесы были тюрками (Байрамкулов 1996. С. 224-230, 254-262; 1998. С. 141-142, 216; 1999. С. 401-403, 413-415).

— 251 —

— 252 —

По мнению Байрамкулова, черкесы занимали непропорционально много ответственных постов в республике. Ему это казалось несправедливым, и он подчеркивал, что «из современных народов Кара- чаево-Черкесии древнейшими жителями почти всей территории Карачаево-Черкесии и Кабардино- Балкарии являются только карачаевцы и балкарцы» (Байрамкулов 1999. С. 416-417). Что касается осе- тинских претензий на Аланию, то он считал их совершенно беспочвенными и настаивал на том, что аланы были сконцентрированы на территории Карачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии, по отноше- нию к которым Осетия представляла собой слабо заселенную периферию (Байрамкулов 1996. С. 78-81; 1998. С. 60; 1999. С. 314-315). В качестве одного из аргументов он указывал на «шапки аланского стиля», сохранившиеся у карачаевцев и отсутствующие у осетин (Байрамкулов 1999. С. 384). Стоит ли удивлять- ся, что книги Байрамкулова вызывали протест у черкесов, а за выпуск книги «Правда об аланах» (1999) осетины хотели привлечь его к суду? [42]

Как мы видели, аланское происхождение волнует в Карачаево-Черкесии не только дилетантов. В последние годы эта концепция развивается, например, в рамках историко-культурного общества «Аланский Эрмитаж», работающего при Карачаево-Черкесском историко-культурном и природном му- зее-заповеднике. В выпущенных там недавно «Очерках истории карачаево-балкарцев» говорится, что «основа карачаево-балкарцев уходит корнями в местную кавказскую этническую среду древнейшего населения эпохи каменного века (позднего палеолита или неолита)» (Тебуев, Хатуев 2002. С. 6). Правда, рисуя уже известную нам линию археологической преемственности от майкопской культуры до кобан-

— 253 —

ской, авторы этого произведения готовы поделиться этим наследием и с соседями, соглашаясь с тем, что речь идет об общем автохтонном субстрате в этногенезе «карачаево-балкарцев», осетин и вайнахов (Тебуев, Хатуев 2002. С. 20-23). Однако скифо-сармато-аланским наследием они делиться наотрез отка- зываются, оставляя его тюркоязычным народам. Даже предков дигорцев они считают тюрками (Тебуев, Хатуев 2002. С. 33-34). Их приоритетной идеей является авто-хтонность предков, и они заявляют, что «роль важнейшего компонента в формировании кавказских алан сыграло кавказское автохтонное насе- ление». Речь идет о том, что пришлые степняки (скифы и аланы) смешались с местными кобанцами, чей физический тип в результате победил (Тебуев, Хатуев 2002. С. 41). Это, по мнению авторов, делает алан одними из основных предков карачаевцев и балкарцев, а поэтому «тщетны попытки отдельных авторов закрепить монополию на аланское наследие за нынешними насельниками Верхнего Терека» (Тебуев, Хатуев 2002. С. 180). Не отказываются авторы и от наследия тюркоязычных кочевников эпохи раннего Средневековья (гуннов, савиров, болгар, хазар, печенегов и кипчаков), — все они, на их взгляд, сыграли определенную роль в этногенезе «карачаево-балкарского народа» (Тебуев, Хатуев 2002. С. 50-65).

Впрочем, авторы готовы признать, что восточные аланы стали предками осетин. Однако тех они связывают с захудалой провинцией Алании, важнейший культурный и религиозный центр которой рас- полагался в верховьях р. Кубани на территории Карачая, где действительно сохранился замечательный комплекс ранних христианских храмов, оставшихся от Аланской епархии [43]. Именно эти западные аланы, говорившие, по мнению авторов, по-тюркски, были единственными христианами Алании и соз- дали первое христианское государство на Северном Кавказе. В Восточной Алании, по словам авторов, никакого христианства в домонгольское время не было (Тебуев, Хатуев 2002. С. 47-49, 71) [44]. Настаивая на том, что аланы приняли христианство раньше Руси, авторы в то же время не забывают отметить, что к рубежу XII—XIII вв. среди алан будто бы был также распространен ислам (Тебуев, Хатуев 2002. С. 76). Что же касается претензий осетин на монопольное обладание аланским наследием, то авторы утвер- ждают, что основой этногенеза осетин стали «евреи-маздакиты», бежавшие из Ирана на Кавказ в VI в. (Тебуев, Хатуев 2002. С. 181).

Тем самым, рисуя для «карачаево-балкарцев» линию непрерывного развития на территории Ка- рачаево-Черкесии и Кабардино-Балкарии с глубокой первобытности вплоть до современности, авторы изображают их исконными хозяевами территории, куда адыги пришли не ранее конца XIV в. Позднее всего те появились на территории Карачаево-Черкесии — лишь в начале ХГХ в. (Тебуев, Хатуев 2002. С. 78-80, 181). Изображая адыгов недавними пришельцами, авторы никак не могут согласиться с утвер- дившимся в науке мнением (оно основано на множестве документальных источников) о господстве ка- бардинцев в регионе до его присоединения к Российской империи. Оспаривая его, Р. Т. Хатуев конст- руирует «горно-кабардинскую конфедерацию» и всеми силами отрицает какую-либо былую зависи- мость карачаевцев и балкарцев от кабардинских князей. Напротив, заявляет он, карачаевско- балкарские общины нанимали тех за плату для зашиты от внешних врагов, но никогда не пускали на свою территорию. Зато сами балкарцы по договору с кабардинцами использовали их земли как зимние пастбища для скота (Тебуев, Хатуев 2002. С. 94-101 ) [45].

Героический образ предков дорисовывает история взаимоотношений с русскими в первой поло- вине XIX в. Если, как мы знаем, в советское время местным историкам полагалось обосновывать версию о добровольном вхождении в состав Российского государства, то в 1990-х гг. приоритеты резко измени- лись и местные авторы буквально соревновались в том, кому удастся успешнее изобразить упорную борьбу своих предков против российской колониальной экспансии. В рассматриваемом труде присое- динение и балкарцев и карачаевцев к России относится к XIX в., однако если карачаевские авторы дати- руют окончательное вхождение Кабарды в Россию 1822 годом, а присягу балкарцев на верность импера- тору — 1827-м, то присоединение Карачая они рисуют итогом длительного сопротивления, закончивше- гося лишь в 1855 г. Тем самым карачаевцы получают почетное место среди тех северокавказских наро- дов, которые примкнули к движению Шамиля и, благодаря своему упорству, дольше других давали от- пор царским генералам (Тебуев, Хатуев 2002. С. 102-110). Любопытно, что ислам пока не нашел широко- го отражения в местных версиях прошлого за переделами попыток углубления даты исламизации мест- ного населения. Например, карачаевские интеллектуалы ищут любые свидетельства о раннем исламе. Некоторые, как мы видели, относят его появление к предмонгольской эпохе; другие пытаются вести его историю в регионе с XI в. (Лайпанов 1998. С. 148-152. Об этом см.: Червонная 1999. С. 91).

— 254 —

Глава 8.

Примордиализм на службе инструментализма

Местные авторы неоднократно обращали внимание на необычайную живучесть исторической памяти у народов Северного Кавказа. По словам кабардинского историка, во многих кабардинских семьях бережно хранятся семейные предания о своем происхождении, культивируется знание нартско- го эпоса, из поколения в поколение передаются семейные реликвии типа «полотенца Сосруко», живой интерес вызывают любые данные о происхождении своего народа (Бегидов 2003. С. 14). Рассмотренные выше данные свидетельствуют о тесной связи историографического дискурса с текущей политической ситуацией. Пытаясь легитимизировать свои политические требования, и кабардинцы, и балкарцы стре- мятся всеми силами обрести автохтонных предков, которые бы жили на Северном Кавказе с глубокой первобытности. Поэтому и те и другие с надеждой обращаются к археологии, снабжающей их обильной пищей для развития этногенетических мифов. Кабардинцы возводят своих предков к майкопской ар- хеологической культуре III тыс. до н. э. Они также гордятся родством с хаттами Малой Азии и с древни- ми средиземноморскими народами доримского времени (особенно почетной представляется связь с басками). Не хотят кабардинцы отказываться и от «кобанских предков» (Кумыков, Мизиев 1995. С. 1121). Еще более значимой для них оказывается генетическая связь с меотами, жившими на Северо- Западном Кавказе в I тыс. до н. э. [46]. Для кабардинцев важность этой версии связана с тем, что по ней адыги издавна были не только значительной политической силой на Северо-Западном Кавказе, но еще по меньшей мере тысячу лет назад занимали там значительную территорию, простиравшуюся от При- черноморья-Приазовья до верховий р. Кубань (Кумыков, Мизиев 1995. С. 46; Думанов 2001 а. С. 253-254;

Бегидов 2003. С. 15).

В 1990-х гг. эта версия древнего прошлого находила место в программных документах кабар- динского национального движения и неоднократно озвучивалась кабардинскими лидерами, подчерки- вавшими, что пришедшие на территорию нынешней Кабарды в позднем Средневековье кабардинцы вовсе не были там чужаками. Ведь они встретили там сородичей-адыгов, будто бы обитавших в районе Нальчика по меньшей мере с эпохи бронзы. При этом подчеркивалось, что как в эпоху бронзы, так и в позднем Средневековье вплоть до присоединения к России территория адыгов (черкесов) фактически включала все земли «от кавказского Причерноморья до кумыкских степей» (Гучев 1994. С. 17; О резуль- татах 1992; Сокуров 1994. С. 36; Бабич 1994. Т. 2. С. 49-50, 117). На эту версию работают построения не- которых адыгских лингвистов, доказывающих широкое распространение адыгской лексики в перво- бытную эпоху вплоть до Центрального Кавказа (Балкаров 1965; Шамирзов 1994). Один из них даже ри- скнул дать этнониму «карачай» адыгскую этимологию («къэрэшей» — «горный сородич, брат») (Шамир-

зов 1994).

Не менее значимым фактом является античная Синдика, в которой кабардинский миф видит древнейшее адыгское государство (Сукунов, Сукунова 1992. С. 289; Гучев 1994. С. 17; Коков 2001а. С. 117; 20016. С. 22-23; Бегидов 2003. С. 16) и самое раннее государство на территории современной России в целом (Мамбетов 2001. С. 64). Но некоторые авторы ищут истоки адыгской государственности в еще бо- лее отдаленном прошлом — в III тыс. до н. э. у хаттов Малой Азии (Ахметов, Марчануков 1990. С. 42). Такие представления воспроизводятся на государственном уровне, и их отражает изображение хаттско- го одноглавого орла на гербе Кабардино-Балкарской Республики (Боров, Думанов, Кажаров 1999. С. 7-9; О гербе 2001). Наконец, кабардинские интеллектуалы представляют позднесредневековую Кабарду не- зависимой страной, потерявшей свой суверенитет только в 1822 г. после вхождения в состав России (О

результатах. 1992; Гучев 1994. С. 17; Бабич 1994. Т. 2. С. 50; Коков 2001 б. С. 23-24; Думанов 2001 а. С. 255). При этом, по кабардинской версии, балкарские общества были до 1822 г. неотъемлемой частью Кабарды (Сохов 1991. С. 1; О результатах 1992; Бабич 1994. Т. 2. С. 50, 99; Коков 2001. С. 24-25), представ- лявшей собой, по мнению ряда авторов, «малую феодальную империю» (Боров, Думанов, Кажаров 1999.

С. 10-11; Бегидов 2003. С. 17).

— 255 —

Балкарский этногенез видится кабардинскими учеными в соответствии с решениями конферен- ции 1959 г., т. е. их называют потомками местных кавказских племен и пришлых ираноязычных алан, тюркоязычных болгар и кыпчаков (Думанов 2001 а. С. 254; Бегидов 2003. С. 16). Но иной раз балкарцам дается понять, что их предками являлись пришлые тюрки, появившиеся здесь много позднее адыгов

(Сокуров 1994. С. 36).

Тезис о былой независимости был нужен кабардинцам для того, чтобы Конгресс кабардинского народа мог потребовать «воссоздания в полном объеме государственности Кабарды, которой она лиши- лась в 1822 г.» (Бабич 1994. Т. 2. С. 91). Кроме того, воспоминания о Синдском государстве служат для отпора тем русским националистам, которые мечтают о «губернизации республик России» (Думанов, Кушхов 2001. С. 131). Что же касается земельной тяжбы с балкарцами, то в ходе нее в риторике кабар- динских лидеров со временем стал звучать опасный термин «жизненное пространство», с которым они стали связывать выживание своего этноса (Бабич 1994. Т. 2. С. 140). Кроме того, как мы знаем, кабар- динские националисты делали установку на культурную интеграцию с остальными адыгами. Они всеми силами стремились выковывать единое адыгское (черкесское) самосознание, писали о «возрождении адыгской (черкесской) нации» и даже требовали внести соответствующие исправления в паспорта. Эту миссию брали на себя Конгресс кабардинского народа, Международная черкесская ассоциация и партия

«Адыгский национальный конгресс» (Бабич 1994. Т. 2. С. 52, 55-57, 96, 106-107, 114, 117, 145, 155-169).

Столь далеко идущие претензии кабардинцев не оставляют равнодушными балкарских нацио- налистов, тоже мечтающих о своей независимой республике и ведущих с теми нескончаемую земель- ную тяжбу. В устах балкарских политических и интеллектуальных лидеров ключевые моменты прошло- го выглядят следующим образом. Если в советское время они считали себя и карачаевцев разными на- родами, то перед лицом растущего сплочения адыгов они все чаще используют термин «карачаево- балкарский народ (этнос)» и настаивают на своем этническом единстве (Червонная 1999. С. 88-89). На- пример, этот термин использовался в экспертном заключении комиссии НСБН по вопросам этнической границы, где «карачаево-балкарский народ» назывался одним из древнейших на Кавказе и говорилось о его формировании в предмонгольское время (Об итогах 1992); подчеркивалось даже, что его предки обитали там с эпохи бронзы (Бабич 1994. Т. 2. С. 253). С этой точки зрения определенный интерес пред- ставляет герб Карачаево-Черкесии. С одной стороны, изображенная на нем гора с двумя вершинами может интерпретироваться как символ единства двух титульных народов. Но с другой стороны, это можно легко реинтерпретировать как единство карачаевцев и балкарцев.

— 256 —

Мало того, балкарцы и карачаевцы охотно участвуют в общетюркском движении, ожидая помо- щи от других тюркских народов (Бабич 1994. Т. 2. С. 222-225). Однако Турция, на чью поддержку в осо- бенности рассчитывали сторонники пантюркизма, не спешила прийти к ним на помощь. К неудоволь- ствию националистов, экономические и политические интересы оказались для нее важнее романтиче- ских родственных чувств (Barulski 1994. Р. 406). Как сетует Б. Лайпанов, пик эйфории по поводу обще- тюркской солидарности прошел после того, как «братья по крови» не выказали ожидаемого энтузиазма в поддержке политических требований безгосударственных тюркских народов России (Лайпанов 1998. С. 142-144. См. также: Червонная 2001). Тем не менее он как будто бы не оставляет надежду на сближе- ние тюркских народов на основе общей культурной традиции (Лайпанов 2002. С. 18-19).

Имея в виду достижение политической автономии, балкарцы протестовали против предложения съезда кабардинского народа о переименовании Кабардино-Балкарии в Кабарду. Они настаивали на том, что балкарские общества никогда в прошлом не являлись частью Кабарды (Бабич 1994. Т. 2. С. 232), составляя своеобразную федерацию, и что они вошли в состав России независимо от Кабарды по своей собственной воле (Журтубаев 1991. С. 7; Об итогах 1992; Бабич 1994. Т. 2. С. 244, 257, 278). Еще дальше шли некоторые карачаевские лидеры, объявлявшие, что еще в предмонгольскую эпоху карачаевцы име- ли свое обширное государство, простиравшееся от Терека до Лабы и от Кавказского хребта до Ставро- польской возвышенности. Окончательно оно якобы было разрушено Тимуром в конце XIV в., но и после этого Карачай сохранился как независимое государство. Он был противоправно захвачен Россией в 1828 г., но даже в этих условиях ухитрился сохранить некоторые государственные институты (Лайпанов, Кос- тинский 1992). Такой взгляд на историю и давал право карачаевцам и балкарцам требовать восстанов- ления своей национальной государственности. Что же касается кабардинцев, то, всячески преуменьшая их политическое могущество на Северном Кавказе в эпоху позднего Средневековья, балкарские и кара- чаевские авторы делают акцент на том, что те переселились на Центральный Кавказ только в XV—XVI вв. и лишь в конце XVII в. появились в районе р. Баксана (Журтубаев 1991. С. 7; Мизиев 1998. С. 73; Бай-

рамкулов 1996. С. 258-262; 1998. С. 142).

Балкарцев и карачаевцев не устраивает и осетинская версия их истории, связывающая их фор- мирование с ассимиляцией части алан пришлыми тюрками-кочевниками (см., напр.: Чибиров 1990. С. 61; Созаев 2000. С. 44-45). Обоснованием балкарских претензий путем обращения к глубокому прошло- му и занимался балкарский археолог И. М. Мизиев. Он ставил перед собой две цели: во-первых, опро- вергнуть общепринятую версию истории, согласно которой балкарцы и карачаевцы оформились как народы достаточно поздно и были обязаны этим пришлым тюркам, смешавшимся с местным северо- кавказским субстратом; во-вторых, доказать историческое право балкарцев на обширные горные, пред-

— 257 —

горные и равнинные земли вопреки тому, что еще два столетия назад пять балкарских общин ютились в высокогорьях, испрашивая у кабардинцев разрешение на пользование нижележащими пастбищами.

Балкарские и карачаевские интеллектуальные лидеры хорошо понимают, какой мощный инте- грационный заряд несет для кабардинцев, черкесов и адыгейцев единый этноним «адыги (черкесы)». Между тем, как показал этносоциологический опрос 1998 г., те, кто с энтузиазмом говорили о «карачае- во-балкарском народе», продолжали делать различие между карачаевским и балкарским языками и на вопрос о знакомстве с деятелями культуры и искусства указывали прежде всего на представителей сво- его народа (Червонная 1999. С. 90-91). Следовательно, идеологема «карачаево-балкарского народа», на- вязывавшаяся народу этническими лидерами, в конце 1990-х гг. еще не проникла в глубины этническо- го сознания. Поэтому-то они и обращаются к этнониму «аланы», очевидно, рассчитывая, что идея об- щих предков и общей исторической судьбы окажется более действенной. Как мы видели, немалый вклад в культивацию «аланского самосознания» сделал Мизиев, называвший карачаевцев и балкарцев «этническими преемниками тюрко-язычных алан и асов» (Лайпанов, Мизиев 1993. С. 106). По свиде- тельству Б. Лайпанова, в сознании карачаевцев и балкарцев уже укоренилось представление о том, что «история Аланского государства — неотъемлемая часть нашей древней национальной истории, а его культура — это наше национальное наследие» (Лайпанов 1998. С. 146). Во второй половине 1990-х гг. участились случаи, когда карачаевцы и балкарцы меняли в паспорте запись о своей национальности на «аланскую» [47]. В разных районах страны их культурные общества присваивали себе название «Ала- ния».

В борьбе за право называться аланами балкарские авторы имеют в виду прежде всего не дове- денный до конца процесс реабилитации балкарского народа. Это до сих пор не дает балкарцам возмож- ности формально и на полных основаниях ассоциироваться с территорией своего проживания и ставит

взависимость от республиканской власти, состоящей преимущественно из кабардинцев. Ведь после возвращения в республику многие балкарцы были поселены в северных предгорных районах, а не на своих исконных территориях, находящихся в южных горах. Требование о полной территориальной реа- билитации балкарцев оказалось нереализованным: из былых четырех балкарских районов были восста- новлены только Эльбрусский и Черекский. Отдельные неосторожные высказывания высоких кабардин- ских чиновников о низком статусе балкарцев, а также бедственное положение балкарских районов больно задевают балкарцев и подталкивают к продолжению борьбы за образование собственной авто- номии (От редакции 1997). Поэтому настоятельные попытки балкарцев связать себя с аланами пресле- дуют две цели: доказать древность своего обитания на Северном Кавказе и свой статус в качестве ко- ренного народа, а также подчеркнуть наличие у своих предков древней традиции государственности. И то и другое, по их мнению, служит важными аргументами на пути к образованию Республики Балкарии, о чем заявляли съезды балкарского народа в ноябре 1991 г. и в ноябре 1996 г. Не случайно сторонники идеи тюркоязычного Аланского государства размещают его прежде всего на территории современных Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии и стараются максимально расширить его хронологические рамки. Один из них утверждает, что Аланское государство существовало около 800 лет (Байрамкулов

1995. С. 9).

Еще одним фактором служит стремление повысить численность своего народа. Вот почему Ми- зиев и пишет о неких маргинальных изначально тюркских группах, якобы иранизированных в ходе ис- тории. Он явно имеет в виду мусульман-дигорцев, обитавших в Дигорском ущелье Кабардино-Балкарии до их депортации в 1944 г.

Ясно, каким препятствием в этой «борьбе за престижных предков» являются осетины, упорно настаивающие на своем аланском происхождении. С целью поставить осетин на место и придать их территориальным претензиям сомнительный характер карачаево-балкарские авторы иной раз утвер- ждают, что ираноязычные осетины были переселены на Кавказ с юга не то персидскими царями, не то шахом Ирана и что они расселились по Центральному Кавказу достаточно поздно, едва ли не в начале XV в. (Байчоров 1987. С. 54-57; Байрамуков 1993. С. 116-117; Лайпанов 1995; Абайхан 1998). Много реже эти авторы соглашаются видеть в осетинах потомков более ранних индоевропейских переселенцев, но и

вэтом случае речь идет о движении с Иранского нагорья, а связь осетин с аланами отрицается (Айт 2001. С. 9-11) [48]. Любопытно, что по вопросу о том, кто мог жить в центральных районах Кавказа до осетин, карачаево-балкарская версия утверждает приоритет тюрков (Байчоров 1994). Впрочем, Джурту- баев допускает, что предками осетин могли быть носители кобан-ской культуры бронзового века, и он доказывает, что именно от них, а не от «тюркоязычных алан» они унаследовали иранский язык (Журту-

—258 —

баев 1991. С. 6). И. Чотчаев отстаивает еще более экстравагантную версию, выводя отдаленных предков балкарцев и карачаевцев от «атлантов-ариев», которые были позднее тюркизированы (Айт 2001. С. 8-9, 12-13).

Тем самым этногенетический миф открывает самые заманчивые перспективы. Вот почему, как мы уже знаем, им так увлекался профессиональный балкарский археолог И. М. Мизиев. Выше говори- лось о том, что он готов был объявить тюрками не только скифов и алан, но и создателей всех более ранних археологических культур степного коридора и настаивал на приходе тюрков на Северный Кав- каз едва ли не в IV тыс. до н. э. Со стороны такая мегаломания кажется странной, но с учетом кабардин- ско-балкарского территориального спора, обострившегося на рубеже 1980—1990-х гг., все становится предельно ясным. Мизиев и сам не скрывал своих истинных побуждений. В одной из своих работ он об- ращался к документам о работе государственной комиссии 1863 г. и откровенно демонстрировал свои симпатии к позиции, занимавшейся тогда ее балкарскими участниками (Мизиев 1995 а. С. 56-57). Он делал особый акцент на том, что широкое расселение кабардинцев происходило лишь в XV— XVI вв., т. е., с его точки зрения, достаточно поздно. А до того в течение тысячелетий здесь, по его мнению, обита- ли тюркоязычные предки балкарцев и карачаевцев. Вот почему он полностью отрицал наличие какого- либо местного ираноязычного субстрата и не принимал идею кыпчакского компонента в этногенезе балкарцев — последний казался ему недостаточно престижным. Иное дело — булгарский субстрат, по- зволявший наделить балкарцев великой историей, древней государственностью и, что особенно важно, огромной территорией. Правда, с распадом Великой Болгарии хана Кубрата в этой славной истории возникал очевидный пробел. Но Мизиева это нисколько не смущало, и он объявлял алан и асов прямы- ми предками балкарцев и карачаевцев. Тем самым последние оказывались наследниками не только Ве- ликой Болгарии, но и Аланского царства. А территориальная и государственная преемственность, иду- щая из глубины веков, прерывалась лишь монгольским завоеванием, вслед за которым наступила эпоха кабардинской экспансии (Мизиев 1991 а. С. 114-130, 136; 1995 а. С. 53-54, 66, 79).

И симпатизирующий автору читатель убеждается в том, что доминирование кабардинцев явля- ется столь же исторически преходящим моментом, как и господство монголов, и что все это не идет ни в какое сравнение со славным тюркским прошлым на Северном Кавказе. А чтобы читатель в этом убе- дился, Мизиев строил соответствующим образом и текст своей книги о «народах Кабарды и Балкарии», где тюркским предкам балкарцев посвящены десятки страниц, тогда как для обсуждения проблем про- исхождения и этнической истории адыгов ему хватило всего лишь трех страниц. И эти страницы он по- свящал доказательству того, что никакой древней истории у адыгов не было (Мизиев 1995 а. С. 48-50).

При этом в одной из своих работ Мизиев пытался выступать защитником прав малочисленных народов и выставлял себя борцом против замалчивания или искажения их богатого историко- культурного наследия (Мизиев 1991 б). Остается отметить, что книги Мизиева, популяризировавшие все рассмотренные идеи (Мизиев 1991 а; 1995 а), были изданы Министерством народного образования Ка- бардино-Балкарской Республики в качестве пособий для учителей и учащейся молодежи!

В любом случае, как полагают балкарские этнонациональные лидеры и идеологи местного на- ционального движения, изложенная концепция способна заразить народ творческой энергией и моби- лизовать его для достижения поставленных этнополитических целей. Кроме того, апеллируя к пантюрк- ской солидарности, она, по их замыслам, может рассчитывать на симпатии к балкарцам, а следователь- но, и на их поддержку в тюркском мире. Существенно, что, рисуя балкарцев автохтонами Северного Кавказа, занимавшими когда-то несравненно более крупную территорию, чем ныне, эта концепция подводит историческую основу под территориальные претензии балкарцев к кабардинцам. Ведь из нее следует, что, по сравнению с балкарцами, кабардинцы являлись очень поздними пришельцами, безза- конно занявшими «бывшие балкарские земли». На самом же деле историческая картина была прямо противоположной — начиная со второй половины XIX в. балкарцы при участии русских, а затем и со- ветских властей неоднократно расширяли свои территории за счет кабардинских земель (Думанов 1991;

Бабич 1998. С. 145-150).

Все же упомянутые споры ограничились рамками печатных изданий и местных СМИ и не вы- плеснулись на улицу. По словам кабардинских ученых, главной причиной этого было отсутствие каких- либо насильственных межэтнических конфликтов между оппонентами в прошлом. Они пишут: «Не- смотря на то, что в территориальном споре полемика велась сугубо на историческом материале, в обще- ственное сознание и кабардинцев, и балкарцев объективно (ввиду отсутствия) не мог быть внедрен ни один исторический факт, свидетельствующий о прошлых конфликтах (особенно вооруженных) между

— 259 —

этими народами. Отсутствие в исторической памяти народов республики такого отягощающего насле- дия стало весьма важным фактором, умеряющим страсти» (Битова и др. 1996. С. 28; Бегидов 2003. С. 47).

Глава 9. Выводы

Таким образом, за годы советской власти представления балкарцев и карачаевцев о своих пред- ках несколько раз менялись. Вначале их вполне устраивала верный Кавказ, где те смешались с местным населением. Весь акцент делался не столько на времени формирования балкарского и карачаевского народов, сколько на их гетерогенном составе, что как бы подчеркивало братство советских народов, скрепленное кровными узами. При этом особое внимание уделялось участию местных кавказцев в этно- генезе балкарцев и карачаевцев, что автоматически делало их аборигенными кавказскими народами. Вместе с тем едва ли не главной их особенностью назывался тюркский язык. Поэтому эта версия этнои- стории придавала особое значение тюркоязычным предкам, доказывая, что не столько местные кавказ- цы восприняли от пришельцев чужой язык, сколько тюрки навязали местному населению свой искон- ный язык. Тем самым независимо от того, какие этнические компоненты вошли в их состав, карачаевцы и балкарцы оказывались носителями своего исконного языка и верили в свое этническое единство. Со- ответственно они воспринимали себя неотъемлемыми частями единого «карачаево-балкарского наро- да». Именно такой смысл карачаевские и балкарские авторы вкладывали в популярный тогда термин «отуреченные яфетиды».

Не вполне ясно, насколько эти представления, создававшиеся местными интеллектуалами, раз- делялись основной массой населения. Ведь в довоенные годы уровень образования был невысок, и ме- стная история в школе не преподавалась. Важнейшим рубежом в формировании этнического самосоз- нания следует считать период депортации, когда, подвергаясь гонениям исключительно по этническо- му признаку, карачаевцы и балкарцы должны были особенно остро чувствовать свои отличия от окру- жающего населения, имевшего совершенно иной социальный опыт. Дискриминация способствовала их сплочению на основе родственных и псевдородственных связей. Она заставляла их культивировать и гипертрофировать свои языковые и культурные отличия от окружающих, делая язык и культуру важ- нейшим политическим ресурсом и опорой идентичности. Еще одним таким ресурсом была социальная память, делавшая акцент, с одной стороны, на больших заслугах карачаевцев и балкарцев перед совет- ской властью (их участие в борьбе с белогвардейцами и фашистскими оккупантами), а с другой — на не- заслуженных гонениях, выразившихся в катастрофе депортации. Кроме того, спецпоселенцы хранили в памяти идеализированный образ родины, но он был связан не столько с предками-прародителями, как с родной природой и ее ландшафтамих [49].

После 1957 г. отношение к предкам кардинально изменилось. Депортация и расчленение быв- ших карачаевских и балкарских земель не оставили камня на камне от прежних стереотипов интерна- ционализма и дружбы народов. Теперь карачаевцы и балкарцы не хотели иметь ничего общего ни с со- седними кавказскими народами, ни с такими представителями тюркского мира, как крымские татары и турки. Первым они не могли простить посягательства на свою территорию, а родство с последними не поощрялось советской властью, боровшейся против пантюркизма. Поэтому карачаевцам и балкарцам нужны были уникальные предки, развивавшиеся своим самобытным путем. Они должны были прийти на Северный Кавказ достаточно рано, чтобы дать карачаевцам и балкарцам аргумент первопоселения для отстаивания своих территориальных прав. Ведь память о недавнем лишении родины и возникшие в результате этого трудноразрешимые территориальные проблемы продемонстрировали важность авто- хтонных предков, ссылка на которых помогала легитимизировать земельные права. Кроме того, предки должны были быть причастны к древней государственности, чтобы предоставить своим потомкам воз- можность отстаивать свои политические права. Наконец, они должны были говорить на тюркском язы- ке, но так, чтобы ни у кого не возникло даже повода обвинить балкарцев и карачаевцев в пантюркист- ских настроениях. Следовательно, этот язык должен был отличаться от языков других тюркских наро- дов, т. е. быть очень древним и содержать своеобразную архаическую лексику. Подходящим претенден- том, удовлетворявшим почти всем этим требованиям, были аланы. Их единственным недостатком был их иранский язык, и поэтому в течение последних нескольких десятилетий карачаевские и балкарские ученые и самодеятельные авторы направляли все свои усилия на то, чтобы сделать их тюркоязычными. Вместе с тем в этот период, в отличие от довоенного времени, карачаевцы и балкарцы, обязанные дис-

— 260 —