опыт трансформации старопромышленных городов / ЧНЧ 2012-2013 (часть1)

нитарном институте ЧГУ был сделан первый набор студентов по специальности Искусствоведение, в связи с понижением интереса к педагогической специальности Изобразительное искусство. В следующем учебном году специальность Изобразительное искусство, вследствие ее педагогической направленности, структурно закрепили за Институтом педагогики и психологии и весь контингент бывшего худграфа передали им. Что касается искусствоведения, то в Гуманитарном институте по этой специальности было сделано всего два набора, по очной и заочной форме, а потом, в связи со значительным сокращением выделяемых бюджетных мест, наборы прекратились. В 2013 г. институт предпримет еще одну попытку реанимировать эту специальность в виде направления бакалаврской подготовки Искусства и гуманитарные науки. В 2008 г. набор по зарубежной филологии сократился до трех групп (для сравнения, в 1998 г. их было 7). В 2009 г. по русской филологии с трудом набрали всего одну группу. В том же 2009 г. начали набирать студентов в магистратуры. Первые магистратуры, открытые в рамках Гуманитарного института – по социологии и филологии. В связи с очень сильным снижением количества бюджетных мест по третьей группе специальностей УГСН, было принято решение развивать четвертую группу; в 2010 г. был сделан первый набор студентов по направлению Социальная работа.

В 2011 г., в новых непростых условиях перехода на ФГОС, когда закончился прием специалистов, Гуманитарный институт осуществил набор первокурсников по всем имеющимся направлениям бакалавриата и магистратуры: журналистика, история, социология, социальная работа, реклама и связи с общественностью, филология русская, филология зарубежная. Понимая, что при существующем в стране отношении к гуманитарной группе направлений, с каждым годом будет все сложнее обеспечить набор, было принято судьбоносное решение об открытии новых бакалаврских направлений подготовки – лингвистика и туризм (последнее относится к совершенно новой для ЧГУ десятой группе направлений), новой магистратуры – искусства и гуманитарные науки, и было решено развивать заочную форму обучения, а именно, начать подготовку заоч- ников-журналистов. Таким образом, в настоящее время в Гуманитарном институте осуществляется подготовка по 10 бакалаврским направлениям и специальностям подготовки и 6 магистерским программам. Общий контингент Гуманитарного института - 649 студентов очной и заочной форм обучения, из них коммерческих студентов более 50 %. Набор 2012 г. – 186 первокурсников, в том числе коммерческих 73 %, планируемый выпуск - 145 человек, из них 21 бакалавр, 112 специалистов и 12 магистров. За 15 лет своего существования Гуманитарный институт выпустил две с половиной тысячи специалистов, подготовленных по очной форме обучения. Из

десяти существующих сегодня направлений и специальностей только одна сохранилась с 1997 г., все остальные открыты заново. Соотношение бюджетных и коммерческих студентов в структуре набора стало почти противоположным – 86 % бюджетных и 14 % коммерческих в 1997 году и 27 % бюджетных и 73 % коммерческих в 2012 г. И хотя общий контингент снизился, по сравнению с тремя предыдущими вехами в развитии института, качественно состав студентов-гуманитариев стал более разнообразным, более современным, более привлекательным для потребителя.

На этом мы не останавливаемся. В настоящее время отправлены документы на лицензирование совершенно нового для ЧГУ направления бакалаврской подготовки «Режиссура театрализованных представлений и праздников», программ магистерской подготовки «История» и «Международные отношения», а также принято решение начать подготовку в ЧГУ специалистов в сфере СПО, в Гуманитарном институте - по программе «Право и организация социального обеспечения». Это интересные и перспективные, на наш взгляд, направления деятельности, которые обеспечат продвижение в образовательной сфере не только Гуманитарного института, но и университета в целом, и устойчивое положение учебного заведения на рынке образовательных услуг. Смеем надеяться, что история развития Гуманитарного института продолжается.

Литература

1.Маркетинг образовательных услуг / Под ред. Н.А. Пашкус. – СПб., 2007.

2.Овчинникова Н.Н. Рекламное дело: Курс лекций. –

М., 2010.

3. Тульчинский Г.Л. PR в сфере культуры и образова-

ния. – СПб., 2011.

Исследование актуальных социогуманитарных проблем традиционно сталкивается в нашей стране с дефицитом эмпирических данных, позволяющих выстраивать спекулятивные суждения на твердой фактической основе. Поэтому особое внимание спе- циалистов-гуманитариев вызывают нечастые масштабные эмпирические исследования, проводимые междисциплинарными коллективами и представляющие данные, которые становятся поводом и основанием для их развития в отдельные проекты, направления исследований, дающих твердые фактические основания для теоретизирования и прогнозирования. Так, на наш взгляд, происходит и с интересными результатами одного из недавних исследований. Речь идет о докладе Фонда поддержки гражданских инициатив – « Стратегия 2020» «Культурные факторы модернизации» [4].

В рамках данной статьи особый интерес к этому документу обусловлен следующим. Вводимый авторами в широкий научный оборот материал дает возможность увидеть сфокусированность практически всех проблем современной России в аспекте одного соотношения: культура - политика (государство) - общество. Еще в 2006 г. один из авторов доклада, Александр Архангельский сделал ряд концептуальных замечаний на тему «Культура как фактор политики», которые получили масштабное по охвату и системности продолжение в докладе, определив по сути сформированность нового подхода к анализу взаимоотношений культуры как «всей совокупности институтов, которые порождают, транслируют, а иногда разрушают ценности» и политики как «всей совокупности институтов, эксплуатирующих ценности» [1]. Этот принципиальный подход, последовательно реализованный в комплексном исследовательском проекте по изучению и оценке культурных факторов модернизации, представленном в сентябре 2011 года на Первом международном конгрессе «Культура как ресурс модернизации» в Ульяновске (руководитель проекта А.А. Аузан, участники – А.Н. Архангельский, П.С. Лунгин, В.А. Найшуль и др.) очевидно обладает большим генерирующим потенциалом. Он позволяет перенести дискуссию о судьбах и функциях культуры из плоскости эмоциональ- но-демагогической в плоскость рационально-прагма- тическую. Этот перенос имеет принципиальный характер, прежде всего, потому, что осуществляет перевод с экспертного языка культуртрегеров и исследователей на язык, хорошо понятный отечественной

бюрократии.1 Следовательно, все более вероятным становится последовательное и осмысленное включение разнообразных культурных составляющих в качестве равноправных, а, может быть, порой и ключевых (доминантных) факторов модернизации страны, отдельных регионов, территорий, городов.

Требует напоминания и следующий принципиальный момент. Традиционно национальная модель развития характеризовалась в социальной и экономической науках как «догоняющая модернизация». 2 Тем не менее, само понятие «модернизации» начинает актуализироваться лишь в последнее время, поскольку ранее доверие к понятию было подорвано навязанной синонимией: «модернизация – вестернизация», а также отчетливо архаичными смыслами по сравнению с категориями «пост» (постмодернизм).

Таким образом, продекларированная российской властью установка на новую модернизацию уже сама по себе принципиальна. Она означает четкое признание того, что «недомодернизированная» страна не сможет стать полноправным игроком в эпоху постмодерна. И стадию модернизации безболезненно пропустить не удастся, как надеялись многие. По мнению экспертов и аналитиков, начатая российской властью политическая «игра на повышение» или, иными словами, вступление России на путь завершения модернизации требует от инициаторов этого процесса нескольких принципиальных моментов. Во-первых, отказа от понимания модернизации как проектной деятельности; во-вторых, отказа от абсолютизации прагматических, прикладных, узкоспециализированных и технологизированных методов; в-третьих, понимания и определения концепта «вперед»3. Последнее невозможно без обращения к системе ценностных ориентиров и доминант, порождаемых культурными институтами.

1 Об отсутствии такого перевода и усугубляемого им взаимонепонимания представителей культуры и представителей бюрократии и бизнеса неоднократно и справедливо говорил известный культуролог Д. Дондурей. Более того, именно он оформил проблему в категориях оппозиции: модернизация-культура на Пермском экономическом форуме в 2010 год: «Культура против модернизации. Российская культурная политика как препятствие экономическому развитию» [3].

2 См., например: Гавров С.Н. Модернизация во имя империи: социокультурные аспекты модернизационных процессов в России [2].

3 Например, в известной статье Д.А. Медведева «Россия, вперёд!», а затем и в Послании Федеральному Собранию: «Действовать прямо сейчас. Действовать завтра и послезавтра. Создадим новую Россию. Россия, вперед!»

На наш взгляд, ответы на три главных вопроса: какая культура? для какого общества? в рамках какого государства? – конструируют актуальный модернизационный дискурс, по определению опирающийся на архетипическую оппозицию «старое» - «новое». Возвращаясь к материалам масштабного доклада «Стратегии 2020», выделим ту его часть, которая, с нашей точки зрения, имеет особую значимость для размышлений о характере вершащегося на наших глазах дискурса модернизации. Таковым является, в первую очередь, Приложение 3 - «Аналитический обзор публичной дискуссии о культурных факторах модернизации в России».

Исходя из понимания того, что дискурс формируется благодаря фиксации значений вокруг некоторых узловых точек, рассматриваемых как привилегированные знаки, и образуется как нечто общее, суммарное [5], можно в предложенном аналитическом обзоре выявить и сгруппировать эти узловые дискурсные точки, которые в дальнейшем позволят более определенно увидеть диалектику отношений смысловых, идеологических парадигм, представленных в различных языках модернизации, и в конечном итоге выйти на собственно коммуникационный аспект проблемы, включая разговор о роли СМИ в составе культурных факторов модернизации.

Авторы, предваряя представление материалов самой дискуссии, пишут: «В дискуссии циркулируют такие определения модернизации, как «консервативная», «суверенная», «социалистическая», «перманентная», «имперская» «ностальгическая». Причем основная смысловая нагрузка приходится именно на прилагательное, которое и должно указывать на (предлагаемый или подвергаемый критике) набор процедур «осовременивания».

Можно согласиться, что «модернизация» как политический проект, в данный момент существует не как задача, а как проблема». За словосочетаниями скрываются различные субъекты (субъектные позиции), базовые допущения, подталкивающие выбор в пользу той или иной логики постановки и решения проблемы, в том числе, различная логика обращения с «культурной спецификой» [4]. Таких логик, а следовательно, и «языков» модернизации можно выделить, по крайней мере, шесть: академический, собственно политический, либеральный, суверенный, западный, самобытный. Естественно, что все «языки» находятся в отношениях включения/исключения/пересечения, образуя микро- и макропарадигмы; в каждом таком «языке» субъект модернизационного дискурса всегда апеллирует в своих аргументах к культурным особенностям России. Разнокритериальность обнаружения «языков» в модернизационном дискурсе ведет к появлению упрощенной, по оценке самих исследователей, двухмерной системе координат.

Первая ось координат имеет закрепленные всем российским дискурсом (идеологическим, культурологическим, правововым, историческим) последних двух столетий полюсы - «западный» и «самобытный» - те самые узловые дискурсные точки, которые обладают повышенной семантической «гравитацией», притягивая к себе понятия «рыночность», «ра-

ционализм», «сциентизм», «социальное равенство», «автономность человека», если речь идет о «западном» полюсе; и понятия «Третий Рим», «суверенность», «своеобразие», «консерватизм», «социализм», если говорится о полюсе «самобытности». Заметим, что так называемый «самобытный язык» модернизационного дискурса выстраивается в большей степени на критике и отрицании проартикулированных в «западном языке» ценностей, на сильном своей метафоричностью утверждении, что имплантация западных институтов на почву российской государственности невозможна. Именно эта ось исследуемого дискурса, как наиболее традиционная, обладает максимальной эмоциональной заряженностью.1

Вторая ось координат «отсылает к Дэвиду Эптеру, который в своей работе «Политика модернизации» (1965) описал два классических стиля внедрения новшеств – плюралистический («секулярнолибертанский») и мобилизационный («духовноколлективистский»). В основе первой парадигмы лежат компромисс и рассредоточение власти, в то время как второй присущи персонифицированное руководство, политическая нетерпимость и доминирование массовой партии» [4]. Результат пересечения осей – четыре дискурсных парадигмы, в пределах которых наблюдается стяжение узловых точек, а также усиление vs-нейтрализации дифференциальных признаков того или иного «языка» модернизации.

Собственно данные спекулятивные модели, опирающиеся на эмпирику исследования, были бы качественно неполны без ключевого в системе социальных коммуникаций фактора – социальных эффектов, вызываемых исследуемыми дискурсивными процессами. Проблемы социальной трансформации аудитории, а ведь в конечном итоге именно она – сверхзадача процессов дискурсивного транзита, напрямую связана с проблемой, которую обобщенно метафорически можно обозначить как проблема «слышимости». Модернизация предполагает модернизацию и данной категории. Поскольку если «во глубине России» по-прежнему «вековая тишина», то дикурсивные изыски столичных витий – фоновый шум, не несущий в себе социально значимой информации. На данном этапе представляется оправданным лишь обозначить эту составляющую проблемы. Поскольку природа «слышимости» интегративная и связана со многими составляющими - в частности, одной из самых болезненных бед современной России – кризисом доверия.

Не углубляясь в специальную проблематику, отметим на данном уровне, что принципиальной здесь становится направленность трансформационных процессов в сфере средств массовой коммуникации, конвергнеции медиа; появления новых доминируюшщих медиаплатформ (Интеренет), новых типов

1Один исследователей природы традиции, польский историк Ежи Шацкий в работе «Традиция. Обзор проблематики» отмечал, что первая сложность, связанная с изучением традиции, - эмоциональная атмосфера, которая сопутствует уже самому словоупотреблению [7].

медиаактивности в форматах citizen media, social media и т.д. Роль института СМИ в модернизационных процессах требует отдельного и тщательного изучения с учетом того, что и сами СМИ одновременно и субъект и объект модернизации.

Сегодняшний этап модернизации связан, прежде всего, с изменением качества « человеческого ресурса», «человеческого капитала», А именно культурные доминанты ведают, прямо или косвенно, такими социально-психологическими характеристиками социума, как тип и характер мотивации, производственное и потребительское поведение, уровень и механизмы доверия, система ценностей и стиль жизни и т.д. Следовательно, резко возрастает и роль разнообразных каналов передачи, тиражирования, закрепления социальной информации, различных, традиционных и новых, медиа, в первую очередь. В широком смысле именно институт медиа (включая все каналы массовой коммуникации) в значительной степени отвечает за формирование норм, правил, одобряемых моделей поведения, оформление и вербализацию систем ожиданий. Однако как самостоятельный предмет изучения институт медиа в представленном исследовании отсутствует, несмотря на то, что другие культурные факторы модернизации -

школа, образование в целом, кинематограф, лите-

ратура и др., - достаточно часто и полно пред- ставлены на страницах доклада. Видимо, такая ла-

кунарность в отношении СМИ связана в первую очередь с тем, что само последовательное, системное

УДК 159. 96

изучение влияния культуры на развитие общества в его социально-экономической ипостаси только начинается. Тем более важно уже на стадии формирования этого нового подхода учитывать «культуртрегерские» функции медиа, что позволит, на наш взгляд, оценить систему СМИ как центральную составляющую культурных факторов модернизации.

Литература

1. Архангельский А. Культура как фактор политики: – URL: http://www.polit.ru/lectures/publ_lect/. Дата обраще-

ния: 15.04.2012.

2. Гавров С.Н. Модернизация во имя империи: социокультурные аспекты модернизационных процессов в Рос-

сии. – М.: УРСС, 2004. – URL: http://edocs.fu-berlin.de/-

docs/receive/FU DOCS_document_000000000816. Дата обращения: 17.02.2012.

3.Дондурей Д. Культура против модернизации. Российская культурная политика как препятствие экономиче-

скому развитию. – URL: http://2010.permforum.ru/pers/.

Дата обращения: 15.04.2012.

4.Культурные факторы модернизации. – URL: http://-

www.strategy-2020.ru/ru/article/kulturnye-faktory-moderni- zatsii). Дата обращения: 12.04.2012.

5. Laclau E., Mouffie Ch. Hegemony and Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics. – London , 1985.

6.Маклюэн Г.М. Понимание медиа: внешнее расширение человека. – М., 2003.

7.Шацкий Еже. Традиция. Обзор проблематики // Шацкий Е. Утопия и традиция. – М., 1990.

А.А. Ильясов

Череповецкий государственный университет

Психологическая защита – система механизмов, направленных на минимизацию отрицательных переживаний, связанных с конфликтами, которые ставят под угрозу целостность личности.

Все защитные механизмы обладают двумя общими характеристиками:

−они действуют на неосознаваемом уровне и поэтому являются средствами самообмана;

−они искажают, отрицают, трансформируют или фальсифицируют восприятие реальности, чтобы сделать тревогу менее угрожающей для индивидуума.

Понятие "механизм психической защиты" идет от З. Фрейда. Впервые З. Фрейд обратился к понятию психологической (психической) защиты в работе "Нейропсихология защиты" (1894); подробно рассматривает ее в работе "Толкование сновидений".

3. Фрейд описал многочисленные механизмы защиты, позволяющие психике поддерживать состояние внутреннего психологического комфорта путем искажения представлений о себе, о своем поведении. Защитным механизмом называется специфическое изменение содержания сознания, возникающее в ситуации внутреннего конфликта; защитный механизм

направлен на снижение чувства тревоги, связанного с конфликтом.

Вначале психологическая защита рассматривалась только как форма разрешения конфликта между бессознательными влечениями и социальными требованиями и запретами и как механизм разрешения внешних конфликтов, адаптации. По Фрейду, защитные механизмы врожденные, запускаются в экстремальных ситуациях и выполняют функцию «снятия» внутреннего конфликта.

Основанный З. Фрейдом психоанализ исходит из предпосылки, что все трудности, возникающие в жизни человека, непременно основаны на какомнибудь невысказанном внутреннем конфликте, гнездящемся в его подсознании.

З. Фрейд вносит существенные коррективы в предшествующую концепцию: во-первых, акцентируется роль механизмов защиты в разрешении внешних, т.е. социогенных конфликтов; во-вторых, механизмы защиты рассматриваются как продукты развития и научения; в-третьих, указывается, что набор защитных механизмов индивидуален и характеризует уровень адаптированности личности.

Последователи З. Фрейда, а в дальнейшем и представители других (не психоаналитических) школ, стали разрабатывать понятие психологической защиты, детализируя и дополняя его перечнем новых защитных механизмов. Широкое распространение в современных зарубежных и отечественных исследованиях получила точка зрения, согласно которой существует большое число защитных механизмов, обеспечивающих индивиду избавление от тревоги за счет искажения или отказа от реальности.

В отечественной психологической литературе, начиная с известной статьи Ф.В. Бассина «О силе Я и психологической защите», активно обсуждаются те или иные особенности психологической защиты. Выделяются защитные процессы и защитные механизмы, невротическая психологическая защита и психотическая защита; помимо классического набора защитных механизмов (вытеснение, отрицание, рационализация, проекция, регрессия и др.) некоторыми авторами вводятся другие механизмы защиты (констрикция, переоценивание, агравация, дисфорическая защита и др.). Налицо большое многообразие понятийных средств [1].

Отечественные исследователи отмечают, что психологическая защита есть система регуляторных механизмов, которые направлены на устранение или сведение к минимуму негативных, травмирующих личность переживаний, сопряженных с внутренними конфликтами, состояниями тревоги и дискомфорта.

Рассмотрим некоторые наиболее распространенные определения психологической защиты. Она определяется как:

-психическая деятельность, направленная на спонтанное изживание последствий психической травмы (В. Ф. Бассин, В. Е. Рожнов, 1975) [2];

-частные случаи отношения личности больного к травматической ситуации или поразившей его болезни (В.М. Банщиков, 1970) [3];

-способы переработки информации в мозге, блокирующие угрожающую информацию (И.В. Тонко-

ногий, 1978) [6];

-механизм адаптивной перестройки восприятия и оценки, выступающей в случаях, когда личность не может адекватно оценить чувство беспокойства, вызванное внутренним или внешним конфликтом, и не может справиться со стрессом (В.А. Ташлыков,

1984) [7];

-механизмы, поддерживающие целостность сознания (В.С. Ротенберг, 1984) [6];

-механизм компенсации психической недостаточности (В.М. Воловик, В.Д. Вид, 1975) [4];

-пассивно-оборонительные формы реагирования

впатогенной жизненной ситуации (Р.А. Зачепицкий,

1980) [5];

-динамика системы установок личности в случае конфликта установок (Ф.В. Бассин, 1969) [1];

-способы репрезентации искаженного смысла

(В.Н. Цапкин, 1985) [7].

Можно заметить, что в приведенных определениях психологическая защита всегда является частью каких-либо других психических феноменов: деятельности, установки, отношений личности, компенсации и др. Причем спецификация этой части идет не

по объекту, а через задание целей и функции защиты, т.е. извне. Таким образом, психологическая защита не выделяется в самостоятельный процесс и механизм.

Вто же время можно выделить ряд общих моментов, характерных для всех определений. Общим является ситуация конфликта, травмы, стресса, а также цель – снижение эмоциональной напряженности, связанной с конфликтом, и предотвращение дезорганизации поведения, сознания, психики. Здесь мы можем отметить, что основная смысловая конструкция всех определений почти совпадает с психоаналитическим пониманием психологической защиты. Ведь З. Фрейд также определял защиту как механизм, действующий в ситуации конфликта и направленный на снижение чувства тревоги, связанного с конфликтом. Разница только в определении того, что стоит за конфликтом.

Вшироком смысле термин "психологическая защита" употребляется для обозначения любого поведения, устраняющего психологический дискомфорт. Это целая система привычных реакций человека, которая помогает устранить, или, если это невозможно, свести к минимуму негативные, травмирующие личность переживания.

Переживания эти связаны как с внешними, так и с внутренними ("не в ладах сама с собой") конфликтами, и, как следствие, с чувством тревоги, дискомфорта.

Стремясь избавиться от неприятных эмоциональных состояний человек вырабатывает у себя защитные механизмы; психологическая (психическая) защита "ограждает" сферу сознания от негативных, травмирующих личность переживаний, связанных с конфликтами, которые ставят под угрозу целостность личности. Подобные конфликты могут провоцироваться как противоречивыми установками в самой личности, так и рассогласованием внешней информации и сформированного у личности образа мира и образа Я.

Механизм психологической защиты - реакция бессознательной части нашего Я, объяснить и понять которую очень не просто, если не сказать - невозможно.

За счет реализации психологических механизмов, как правило, достигается лишь относительное личностное благополучие. Но нерешенные проблемы приобретают хронический характер, так как человек лишает себя возможности активно воздействовать на ситуацию, чтобы устранить источник отрицательных переживаний.

Современные представления о "нормальной", развитой системе психологической защиты предполагает оценку следующих характеристик:

- адекватность защиты (человек может восстановиться после той или иной бессознательной защитной реакции и после этого обсуждать ее);

- гибкость защиты (человек может использовать разные виды защитных реакций а какой-то определенной, типичной для него ситуации угрозы, т.е. "репертуар" его защитного поведения не задан слишком жестко);

- зрелость защиты (относительно более зрелыми считаются механизмы интеллектуализации, сублимации, подавления, рационализации, смещения без частого прибегания к более примитивным формам проекции, отрицания, интроекции).

Сейчас психологи насчитывают более тридцати видов защитных механизмов, которые различаются по эффективности, зрелости и по конфликту, породившему их - лежит ли он в сфере влечений, моральных установок или внешней реальности.

Единой сколько-то общепризнанной классификации защитных механизмов нет. Часто механизмы психологической защиты делят на 2 группы:

–протективные (примитивные, незрелые, более простые); их цель - не допустить информацию в сознание (расщепление, проекция, отрицание, вытеснение, идеализация диссоциация, всемогущий контроль, обесценивание, изоляция, идентификация с агрессором и др.

–дефинзивные - более зрелые, допускают информацию в сознание, но искажают ее (сублимация, рационализация, интеллектуализация, юмор, и др.).

Или, например, другой вариант классификации: Первая группа: вытеснение, реактивное образо-

вание, проекция.

Общим для этой группы защит является невостребованность анализа содержания информации. Здесь главное - блокирование информации, бессознательное исключение ее из сферы сознания.

Вторая группа: фантазирование, рационализация, идентификация, регрессия, деперсонализация.

Общим для этой группы защит является искажение содержания информации, а также искажение ее интерпретации и оценки.

Формирование психологических защит происходит в детстве: начиная с первого года жизни ребенка до 14 - 15 лет, как реакция на страх, фрустрацию потребностей, конфликт или любую другую психотравмирующую ситуацию. Это происходит потому, что ребенок не обладает достаточными личностными ресурсами для эффективного решения возникающих перед ним проблем. Существует закономерность: чем больше психотравмирующих ситуаций было у

УДК 37

ребенка в детстве, тем больше у него формируются психологические защиты различных видов. Отсюда вывод психологическая защита – это «детский» способ решения жизненных проблем, а само количество психологических защит является своеобразной мерой инфантильности взрослого человека. Преодоление психологических защит открывает путь для дальнейшего развития личности (если под развитием личности подразумевать ее способность решать проблемы адекватно, социально-приемлемыми способами). Поскольку механизмы психологических защит срабатывают на бессознательном уровне, то осознание защит может способствовать их снятию или ослаблению. Однако если психологическая защита стала привычкой, чертой характера, стереотипной реакцией (на проблему), то простое осознание не всегда может приводить к ее снятию. В этом случае потребуется длительный и трудный процесс коррекции характера, где большое значение будут играть волевые качества личности.

Литература

1. Бассин Ф.В. О силе «Я» и психологической защите // Вопросы психологии. – 1969. – № 2.

2.Бассин Ф.В., Рожнов В.Е., Рожнова М.А. К совре-

менному пониманию психической травмы и общих принципов психотерапии // Руководство по психотерапии / Под ред. В.Е. Рожнова – М., 1974.

3.Банщиков В.М. Проблемы личности. – М. 1970.

4.Воловик В.М., Вид В.Д. Психологическая защита как механизм компенсации и ее значение в психотерапии больных шизофренией // Психологические проблемы психогигиены, психопрофилактики и медицинской деонтоло-

гии. – Л., 1976.

5.Зачепицкий Р.А. Социальные и биологические аспекты психологической защиты (социально-психологичес- кие исследования в неврологии). – Л., 1980.

6.Михайлов А.Н. Роттенберг В.С. Особенности пси-

хологической защиты // Вопросы психологии. – 1990. – № 5.

7.Ташлыков В.А. Психологическая защита у больных неврозами и посттравматическими расстройствами. –

СПб., 1993.

8.Фрейд З. Введение в психоанализ. – М., 1989.

Т.Л. Каминская

Новгородский государственный университет им. Я. Мудрого

Тема брендинга как стратегии презентации культурных и духовных ценностей и роли брендов в последние годы актуализировалась в российском дискурсе. Интернет пестрит примерами удачного брендинга мест, преимущественно зарубежных городов-

миллионников (http://urbanurban.ru/2011/09/11/how-

cities-arebranded/).

Очевидно, что и в России сегодня слово бренд со своими производными относится и в России к актуальной лексике, или, по определению Т.В. Шмеле-

вой, к «ключевым словам текущего момента» (КСТМ) (Шмелева 1993). Интерес к проблеме изучения актуальной лексики, обусловлен тем, что она является транслятором мироощущения современного человека, отражает особенности организации его социального пространства.

Автором данной статьи уже отмечалось, что концепция бренда города основывается на анализе городской идентичности (Каминская 2010). С проблемой формирования региональной идентичности

брендирование связывается в ряде исследований последних лет. Поскольку, как справедливо отмечает Н.А. Галактионова, «региональная идентичность – одна из наиболее востребованных по количеству мобилизационных проектов в целях решения властью каких-либо задач. Искусство, декларативные призывы, законодательные акты, обращения знаковых личностей эксплицируют территориальные мотивы, напрямую обращаясь к региональной идентичности, эксплуатируя тему «малой родины». Учет специфики региональной самоорганизации – одно из направлений политического управления» (Галактионова

2012).

Особенную остроту проблема брендинга приобретает для старинных русских городов, не имеющих никаких ресурсов в конкурентной борьбе территорий, кроме артефактов культуры. Именно поэтому продвижение территории через артефакты культуры должно стать частью долгосрочной стратегии ее развития, потому что это выгодно всем. Властям выгодно поставить себе дополнительный плюс демонстрацией артефактов, выгода бизнеса – в узнаваемости территории инвесторами. Людям, проживающим здесь, тоже выгодно, так как они желают жить в привлекательных и запоминающихся местах.

Интересные примеры обозначенного процесса в последнее время есть в Великом Новгороде, где сфера туризма делает небезуспешные попытки привязки экскурсионных маршрутов к реальным персонажам прошлого. Так, сегодня в качестве бренда уже используются не сами берестяные грамоты, найденные в большом количестве новгородскими археологами, а один из их авторов – мальчик XIII века Онфим, ставший совсем недавно узнаваемым широкой публикой персонажем. Помимо экскурсии его имени

(http://travel.novgorod.ru/tour/438.htm) туристам пред-

лагается музыкальное шоу в новгородском кремле «Сказы мальчика Онфима», подготовленное на базе театра драмы им. Достоевского. Для раскрутки Онфима, – отмечается в публикации газеты «Новгородские ведомости», – имеются все предпосылки и, что немаловажно, научного характера. Образ Онфима хорошо укладывается в концепцию «Великий Новгород – Родина России». В то же время Онфим лучше, чем Садко, потому что он понятен всем без исключения и абсолютно реален. Мальчик Онфим – это не какие-то там застывшие голуби, избитые купола. И главное: на основе знаний о мальчике можно подготовить множество интерактивных программ («НВ» от 07.04.12). Вообще, медиаресурсы и медиаперсоны активно участвуют в такого рода дискуссиях. Активизация обсуждения возможных и реальных брендов Великого Новгорода произошла накануне праздника российской государственности. Основные направления возможностей коммуникативного использования и даже патентования тех или иных фраз, изображений и текстов, соотносящихся с Великим Новгородом, отражены на медиаплощадках и в публичных обсуждениях. Так, в 2011 году властью был объявлен и потерпел фиаско городской конкурс на создание талисмана великого Новгорода – по качеству исполнения ни одна работа не удовлетворила жюри. Конкурс и идеи участников широко обсуждался в

медиа, традиционных и новых. Клуб маркетологов города, например, отстаивает разработку образа Онфима. Мотивируется это наибольшим количеством берестяных грамот в России, найденных именно в Великом Новгороде и возможностью вписать в зонтичный бренд города слоган «Родина письменности»

(http://novmarketing.ru/Reklamnaya-jizn/Malchik-On- fim-kak-cimvol-Velikogo-Novgoroda-marketingogeni-

chen.html).

Эта идея лежит в русле модной тенденции персонификации брендов – с помощью реальной исторической личности или собирательного образа. Собирательные образы современности стали появляться во многих городах в последнее десятилетие в городской скульптуре малых форм. В Великом Новгороде это, установленные на средства мецената Николая Сумарокова, скульптуры рисующего мальчика (реальные юные художники здесь не редкость), отдыхающей на мосту бронзовой девушки-туристки (которая уже обросла историями), охотящиеся за голубями кошки на фронтоне жилого дома, и другие. Выезжать на очевидных штампах-персоналиях типа Садко или Ильи Муромца сейчас все сложнее, к тому же необходимо избавиться от набивших оскомину образов с тем, чтобы избавиться от ироничных штампов восприятия территорий или страны в целом.

Между тем в новгородском медиадискурсе слово артефакт является синонимом словосочетания свидетельство культуры прошлого, употребляется с прилагательными древний или археологический (на сайте «НВ», например, из 55 употреблений за год – 50 имеют именно такой контекст, в интернет-газете «Ваши новости» из 8 – 8, к определениям здесь при-

бавляется реконструированнные).

Хотя в экспертных интервью сами же авторы медиатекстов подчеркивали свое недовольство использованием в продвижении Новгорода только символов прошлого. «Городу необходим ребрендинг», − так можно резюмировать их мнения.

Искусствовед и телеведущий Сергей Пухачев решил осуществить ребрендинг на деле, открыв в 2009 г. Центр современного искусства. В год центр организует более 50 выставок, преимущественно, современного искусства и фотографии. Основатель и директор Центра в экспертном интервью с автором статьи определяет концепцию центра таким образом: «Мы должны способствовать проникновению современного искусства в наш город, который использует культурный потенциал не нами порожденный (и кстати плохо сохраняемый и мало вводимый в актуальный культурный оборот). Нашими усилиями, я думаю, изменяется культурный ландшафт города, более современным и менее провинциальным становится его физиономия. А это и есть ребрендинг».

С. Пухачев, кстати, является самым активным в регионе популяризатором современного искусства посредством медиаполя, удачно сочетая гражданскую позицию с коммерческими интересами артбизнеса.

О необходимости ребрендинга и осовременивания лица города говорят на различного рода городских мероприятиях большинство экспертов из медиа,

искусства и науки, предлагая различные модели включения современных артефактов в маркетинг территории.

Однако в процессе брендирования Великий Новгород не является среди российских регионов аутсайдером. Так, в мае 2012 г. он вышел в финал конкурса туристских брендов России "GOLD BRAND", участвуя в номинации «Лучший территориальный бренд среди субъектов РФ» с проектом «Великий Новгород - Родина России» (ИА «Новгород.ру»).

Брендинг сегодня является бесспорным ресурсом модернизации региона, ресурсом развитие его политической и экономической составляющих, при этом процесс выделения, маркированности уникального является важным брендинговым моментом. Однако не стоит забывать, что исторические достопримечательностей и первозданная природа — не единственный способ создания сильного территориального бренда. Необходимо находить новые артефакты для территорий России, имеющие значение в культурном наследии и способные к построению эффективного бренда.

УДК 316:1

Литература

1. Галактионова Н.А. Брендирование регионального пространства как механизм формирования идентичности // Теория и практика общественного развития. Сер. Социоло-

гические науки. – 2012. – № 4. – URL: http://www.teoria- practica.ru/-4-2012/sociology/galaktionova.pdf)

2.Каминская Т.Л. Великий Новгород как бренд: модель идентичности // Продвижение территории через культурные бренды: использование новых коммуникационных технологий: Материалы I Международной научно-практи- ческой конференции (26 марта 2010) / Под ред. М.С. Штерн, Н.А. Мельниковой и др. – Омск, 2010. – С. 60 – 65.

3.Шмелева Т.В. Ключевые слова текущего момента /

Т.В. Шмелева // Сolleqium. – 1993. – № 1. – С. 33 - 41.

Интернет-источники

1.http://urbanurban.ru/2011/09/11/how-cities-are-branded/

2.http://travel.novgorod.ru/tour/438.htm

3.http://novmarketing.ru/Reklamnaya-jizn/MalchikOnfim-

kak-cimvol-Velikogo-Novgorodamarketingogenichen.html

4. Информационное агентство Новгород.ру»: http://- news.novgorod.ru/news/96114/ май 2012

С.С. Касаткина

Череповецкий государственный университет

В настоящее время российские индустриальные города являются исторически сложившимися промышленными, научно-образовательными, финансовыми, культурно-политическими и информационными центрами регионов, в них сосредоточен основной производственный и интеллектуальный потенциал российского общества. Именно в таких городах наиболее широкий, по сравнению с другими поселениями, выбор сфер приложения труда, направлений профессиональной подготовки, видов и форм использования свободного времени. Под городской повседневностью понимается бытие социума, характерными чертами которого являются практическая деятельность горожан (сфера труда и досуга), коммуникативность, технизированность, стандартизация быта, расширение медиапространства. Интерес к динамике повседневной жизни российских городов обусловливается выделением того уровня ее анализа, на котором можно было бы увидеть не столько конечные результаты деятельности людей, сколько процессы жизнедеятельности в конкретных условиях существования. Социально-философское исследование городской повседневности подразумевает анализ формирования социокультурных сред, норм, ценностей, стереотипов поведения и действий горожан.

Жизнь крупных городов, промышленных центров демонстрирует многие аспекты общественного развития страны. Социально-демографические процессы в таком городе выражаются сильнее, экономические отношения протекают динамичнее, политические явления выглядят разнообразнее. В повседневности крупного города адаптационные, психологические условия лучше, чем в малом городе или в сельской местности. В современной России понятие крупного города сопряжено с областным (краевым) центром или городом, основой которого служит промышленное градообразующее предприятие. «В современном мире понятие «индустриальный город» совсем не обозначает загрязненный серый и мрачный город и не является противоположностью понятию «город для человека». Вопрос во многом заключается не в плоскости наличия или отсутствия крупного или малого промышленного предприятия в городе, а в плоскости организации и воплощения современных требований и возможностей» [7]. Жители индустриальных городов отличаются высокой социальной мобильностью, активной жизненной позицией. Ценностные ориентации горожан разные: с одной стороны доминируют утилитарные ценности, прагматизм повседневной жизни, а с другой городскому социуму индустриальных центров свойственно стремление к

образованию, оригинальному проведению досуга, творческие инициативы. Стереотипы поведения горожан зависят от ритмов производственных процессов градообразующих предприятий. «Маятниковая» жизнь, зависящая от работы «по сменам», накладывает серьезный отпечаток на вопросы распределения времени в повседневности. Общество привыкает к ритму предприятия, определяя многие свои жизненные практики (режим работы детских садов, магазинов, общественного транспорта, СМИ и т.д.).

Спецификой жизни индустриальных центров можно назвать маргинализацию населения таких городов. Промышленные объекты как перспективные варианты трудоустройства притягивают население своими возможностями для жизни. Под влиянием миграционных процессов происходит преобразование социальных отношений на всех уровнях городской социальной структуры. Однако рост численности населения не сопряжен с техническим прогрессом, так как мигранты ведут исключительно потребительский образ жизни на новых территориях. Последствия миграционных процессов противоречивы. С одной стороны, это приводит к перераспределению рабочей силы, а с другой – порождает социальные проблемы, которые представлены тремя группами: социальная справедливость, рациональная организация экономической жизни и безопасность [2]. Оличительной чертой мигрантов можно назвать потерю их прежних социальных связей, прежних моральных ценностей. Окружение мигрантов весьма специфично – это такие же утратившие идентичность маргиналы. Поэтому криминогенная обстановка особенно сложна в районах их расселения. Городская статистика фиксирует постоянный рост правонарушений, особенно преступлений на имущественной почве [6].

Многие индустриальные центры нашей страны принято называть моногородами, так как их развитие сопряжено с одним предприятием или группой предприятий одной отрасли. Рой О. М. отмечает, что все моногорода составляют почти 40 % городов России, в них проживает 23 % городского населения страны [5]. По данным Независимого института социальной политики, в нашей стране насчитывается 150 - 160 монопрофильных городов с действующими предприятиями. В остальных муниципалитетах, когда-то имевших статус «моно», бывшие градообразующие предприятия уже не играют решающей роли в экономике города [5]. Повседневность моногородов России часто сопряжена с проблемами социальноэкономического характера. Многие предприятия носят дотационных характер, что порождает массу проблем в жизни горожан (например, ситуация в г. Пикалево в 2009 г., Красавино в 2012 г.). С целью исправить положение правительство страны продумывает стратегии по развитию таких городов. Так же в повседневную жизнь моногородов активно внедряется бизнес и основанные на нем новые социокультурные векторы развития.

Разновидностью современных крупных городов можно назвать индустриальные парки. «Индустриальный парк» - это специально организованная для размещения новых производств территория, обеспе-

ченная энергоносителями, удобной инфраструктурой, необходимыми административно-правовыми условиями и управляемая специализированной компанией [8]. Расположение индустриальных парков зависит от рынков сбыта продукции, концентрации населения, транспортной инфраструктуры и т.д. Подавляющее большинство индустриальных парков расположено в европейской части России и на юге страны. Экономический эффект изменения повседневной жизни регионов в ходе строительства индустриальных парков отмечен в высказывании президента Фонда "Центр Стратегических Разработок" Михаила Дмитриева: "Особенностью России являются недоразвитые крупные города второго эшелона (крупные города после Москвы и Санкт-Петербурга). Они слишком малы по численности населения и экономической плотности. Простое перемещение рабочей силы и инвестиций поблизости от этих городов из малых и средних городов, где производительность гораздо ниже, позволит добиться скачка производительности на 20 – 30 % в течение ближайших десяти лет. Это реальная перспектива, она отражает уже сложившийся уровень производительности в крупнейших российских городах" [8].

С момента промышленного переворота большие города традиционно являются зоной экологического неблагополучия. Наблюдаемые аспекты взаимоотношений природной и техногенной сред, формирующееся социокультурное пространство российских городов, выглядят противоречиво. Как правило, многие индустриальные центры развиваются за счет градообразующих предприятий. Поэтому отказаться от источников экологических загрязнений практически невозможно. Однако современное общество разрабатывает программу мероприятий, сглаживающих развитие производства и сохранение ключевых позиций жизнеустройства любого города. Эту попытку можно расценивать как элемент эволюции жизни, один из ведущих факторов развития планеты в наше время. «В 80-х годах прошлого века Европейское региональное бюро ВОЗ предложило проект «Здоровые города». В 1987 году в Европе возникла первая сеть «Здоровых городов», которая состояла из 11 муниципальных образований. Сегодня «Здоровые города» – это международное движение, объединившее 1800 городов из 55 стран» [3]. Добиться экологического равновесия можно экологизацией сознания населения, согласовывая образ жизни горожан с природно-ресурсным потенциалом города [4, с. 248

- 249].

Нельзя не согласиться с идеей Н. Бердяева о том, что самосознание человека и раскрытие его духовных сил определяются его отношением к природе [1, с. 148]. Интенсивное техногенное воздействие на окружающую среду наносит непоправимый ущерб биологическому разнообразию нашей планеты. С точки зрения современного человека, сохранение уникальных природных и культурных ландшафтов является более важным для человечества, чем их индустриальное освоение. Общественное сознание постиндустриального общества пришло к осознанию необходимости разумного ограничения потребления

(продуктов питания, топлива и т.д.). Человек эпохи урбанизации осознает высочайшую ценность природы как универсального дома всего человечества, поэтому дальнейшие стратегии цивилизационного развития направлены на совместное гармоничное развитие природы и культуры, города и естественного ландшафта его среды.

Индустриальный город должен стать приоритетом в вопросах согласования качества жизни у всех представителей городской среды с учетом транснационального развития и глобального взаимодействия. Для этого необходима особая городская политика, основанная на технологии городского управления в рамках экологии.

На данный момент современные российские промышленные города представляет собой специфичные образования в экономическом, экологическом и социокультурном смысле своего развития. Общими особенностями их повседневной жизни являются противоречия развития монопрофильных городов, экологическое неблагополучие территорий, маргинальность населения, обеспеченная мигрантскими потоками, усугубившаяся криминогенная обстановка, вариативность образования, возможности организации досуга, проблемы трудоустройства населения. Развитие благополучной повседневной среды зависит в первую очередь от целевой программы развития города, разработанной муниципалитетом. Качество городской жизни зависит от многих моментов, в том числе от доступности сферы услуг и товаров повседневного спроса, что невозможно без частных бизнес-инвестиций в городе. Поддержка основных отраслей промышленности, приоритетных для города – задача федерального уровня. Все индустриальные центры России делятся на прогрессивные и де-

УДК 316.613.432

прессивные, последние из которых удерживают серьезные позиции. Без комплексного и стратегического планирования развития повседневной жизни промышленных городов нашей страны благополучная жизнь горожан может оставаться на депрессивном уровне.

Литература

1. Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М.,

1994.

2. Близнюк О.В. Динамика социальной структуры современного крупного российского города. Дис. … канд. социол. наук. – Саратов, 2005.

3.Долгосрочная целевая программа г. Череповца Вологодской области «Здоровый город» на 2009 – 2012 годы. – URL: http://zgorod.ru/program (дата обращения 30. 09.2011)

4.Колокольчикова Р.С. Череповец как феномен индустриального города (сер. 1960-сер. 1980-х гг.): Монография. – Череповец, 2009.

5.Рой О.М. Проблемы и перспективы модернизации российских моногородов. Электронный ресурс. – URL:

http://innclub.info/wp-content/uploads/2012/03/%D1%-

80%D0%BE%D0%B9.doc (дата обращения 15.09.2012)

6. Солодянкина О.Ю. Специфические черты и маргинальность индустриального российского города // Русская культура на рубеже веков: Русское поселение как социокультурный феномен. Сб. статей. – Вологда, 2002. – URL:

http://www.booksite.ru/fulltext/pos/ele/nie/phe/nom/en/18.htm (дата обращения 09.09.2012)

7.Ушкин Д И. Контактная среда: классификация типов

//«Архитектон: известия вузов» № 22 - Приложение 2008.

– URL: http://archvuz.ru/2008_22/40 ( дата обращения 21. 08.

2012)

8. Яшина Г. А. Индустриальные парки и развитие российской экономики. Капитал страны. Федеральное интер-

нет-издание. – URL: http://www.kapital-rus.ru/articles/- article/183749/ (дата обращения 12.09.2012)

В.О. Киселев

Череповецкий государственный университет

Еще чуть более двух десятилетий назад Россия стояла на пороге значительных перемен, которые в итоге настолько сильно реформировали политическое устройство и внесли коррективы в социальную жизнь, что общество испытало на себе мощнейшее дезинтегрирующее воздействие. Подрыв культуры доверия произошел на изломе политической системы.

В настоящее время феномен социального доверия становится одной из все более востребованных тем в философии и социологии, поскольку доверие является своеобразным социальным механизмом, обеспечивающим социальное развитие и социальный порядок. Потребность в социальных структурах доверия выходит из потребности уменьшения непредсказуемости, неопределенности, снижения рисков в общественной жизни.

Целый ряд исследователей занимались социологической интерпретацией проблемы доверия: это как зарубежные авторы, такие как Э. Гидденс, А. Селигмен, П. Штомпка [10], К. Харт, С.Верба, Р. Инглехарт, Р. Патнэм, М. Фоли, Б.Эдвардс, Р. Джекмен, Р. Миллер, М. Леви, Дж. Коулмен и др., так и отечественные: в статьях А. Алексеевой [1] и Г.М. Заболотной [3] освещены ключевые проблемы общественного доверия в России. Кроме того, публикации, касающиеся сущности и детерминант политического доверия, имеются у российского социолога В.Н. Лукина [6].

Социолог А. Селигмен проанализировал проблему доверия, которая возникает в ответ на такие причины, как социальное расслоение и ролевая сложность современного общества. Он интерпретирует доверие через ролевое поведение и взаимный обмен