Archive / 2 курс 2семестр / П. Шампань «опросы, голосования и демократия»

Выражение "управлять от имени народа" и по сей день сохраняет эту главную двусмысленность, которой пользуются актеры политического поля: оно может обозначать действовать как доверенное лицо, которое строго ограничивается исполнением желания своих доверителей (в той мере, в которой это желание может быть правильно понято, имея в виду ту коллективную и политически сконструированную структуру, какой является "народ" или "французы"). Но это же выражение может обозначать также действовать вместо народа в том смысле, в котором говорят/302/ об официальном представителе, что он действует от имени несовершеннолетнего или неполноценного, т.е. лиц, не ведающих, следовательно, чего они хотят и что им нужно. Не трудно было бы доказать, что, с самого начала, одна из важных целей, вокруг которой организовывалась деятельность режимов демократического типа (это - еще и сегодня можно увидеть в дискуссии о расширении пространства проведения референдумов) заключалась в конструировании легитимных способов народного самовыражения (петиции, бунты, манифестации, выборы, опросы и т.д.) и того места, которое должно быть отведено ему в политической жизни. Тот факт, что политическое руководство выбирается всем народом и что оно управляет от его имени, никогда не означал, - и даже вовсе наоборот, - что оно должно лишь просто следовать за народом, учитывая его "побуждения" и "вспыльчивость". При соблюдении внешней видимости, за официальным фасадом демократического режима всегда шла некая институционализированная игра с тем, чтобы избранные депутаты сохраняли какую-то свободу, или, если угодно, автономию. Так, еще во времена античной Греции такую функцию частично выполняла Агора, ассамблея афинских граждан, перед которой выступали политические руководители для того, чтобы ее в чем-то убедить. Во всяком случае речь шла не просто о месте, где регистрировалась "народная воля", а о публичном пространстве конфронтации между народом и его руководителями, то есть о социальной институции, обеспечивающей политическое конструирование этой воли. То же самое относится и к комициям в Римской республике [9], а также во времена французской Революции к введению демократического режима, цензового избирательного права и отказа от "императивного мандата" - мер, предназначенных для того, чтобы удерживать "народную волю", во всяком случае, в ее изначальном виде, на значительной дистанции от официальной политической жизни.

Можно сказать, безусловно, весьма обобщенно, что демократические режимы вплоть до сегодняшнего дня постоянно колеблются между двумя логиками, которые, несмотря на их противоречивость, вытекают из одних и тех же основополагающих принципов: с одной стороны, представительная логика (или примат предложения), согласно которой народ (особенно, средние и низшие классы) выступает лишь как простая инстанция, обозначающая политический класс, инстанция, необходимая для регулирования политической игры, а с другой стороны - прямая логика (или приоритет спроса), которая/303/ исходит из того, что ведущую роль играет народ , воля которого по самой ее сути признается заведомо законной. Эти две логики в их крайних проявлениях отталкиваются друг от друга и притягиваются друг к другу. Демократия, слишком ориентированная на "представительность", несет в себе угрозу радикального разрыва с народными массами, что в свою очередь служит питательной почвой для антипарламентаризма, считающегося опасным для самого режима. Призыв к референдуму, т.е. к небольшой доле прямой демократии, рассматривается в таком случае как противовес этой самоизоляции, политического класса. И наобооот, прямая демократия (пытающаяся сегодня распространиться через телевидение и опросы) может слишком широко распахнуть двери для демагогии, или, как сегодня предпочитают говорить, "популизма". Тогда начинают раздаваться требов; ния вернуться к серьезному парламентаризму, который умеет дистанцироваться от уличных призывов и не торопясь, изучать и компетентно решать проблемы.

Несмотря на то, что не существует однозначного и бесспорного определения "демократии" - если речь идет о политической конструкции, или, говоря языком Дюркгейма, о предпонятии, а не о научном концепте - в дискуссии об опросах понятие "демократия" используется уверенно. Существует борьба за навязывание легитимного определения "демократии", которое варьирует в зависимости от различных систем интересов. Варианты, которые в демократических - в общих чертах -обществах каждый агент или каждая группа могут ввести в свою собственную спонтанную концепцию демократии (и которая тогда начинает называться "настоящей демократией" или "истиной демократией") и, тем самым, в свое отношение к практике опросов, действительно, свидетельствуют о множественности отношений, которые социальные агенты и, в частности, агенты политико-медиатического поля, могут сохранять по отношению к народным массам. Соответственно можно выстроить, как это делал Башляр. определенный демократический тип, свойственный каждому индивиду или каждой социальной группе [10], особый тип, который получается в результате специфической комбинации таких черт, как более или менее полное доверие по отношению к "народу" и к "элитам", вера в культурные ценности, в образование, в технические знания и т.п., - факторов, которые являются, среди прочих, составными элементами индивидуальных и коллективных представлений о политике. Специфическая демократическая концепция, которая/304/ свойственна каждому индивиду (и следовательно, шире, каждому классу или социальной группе), безусловно многим обязана социальной траектории и культурному капиталу, но также оптимистическому или пессимистическому взгляду, который каждый - с учетом его социальной позиции или особого исторического опыта (в частности, коммунизма) - может иметь о роли народных масс в политике и следовательно о месте, которое они должны занимать в общей экономике функционирования политической системы.

Голосование, общественное мнение и опросы

В демократических режимах выборы и манифестации, допускающие разные формы проявления "общественного мнения" (уличные шествия, кампании в печати, выступления легитимных выразителей общественного мнения и т.п.) являются двумя главными способами его выражения: один институционализированным, а второй - более неопределенным, посредством которых "народ" должен вовлекаться в политическую игру. В действительности, эти способы весьма далеки от чистого и прямого выражения коллективной воли, скорее они воспринимаются различными категориями агентов политико-медиатического поля как знаки, которые необходимо расшифровать, или как предлог для символической борьбы, которая принципиально не выходит за пределы политического поля. "Народная воля" есть ни что иное, как полуфабрикат функционирования политического поля. Эта воля не является изначально заданной, она создается в борьбе и через борьбу всех сторон, которые в разные исторические эпохи участвуют в политической игре. Это хорошо видно на примере выборов, и, в частности, того, что происходит вечером того же дня, когда выборы состоялись: результаты голосования служат почвой для комментариев, более или менее оригинальных обменов мнениями как в СМИ, так и вне них, между политиками, политологами, журналистами и различными людьми, которые приглашаются на телевидение; в задачу которого входит навязать лиц, уполномоченных определять то, что следует думать о результатах выборов и, следовательно то, что должны думать о результатах выборов профаны. Речь идет о том, чтобы заставить признать, помимо простого распределения процентов бюллетеней, опущенных в урны и обобщенных с помощью политической игры и для нее, общий итог голосования и, в частности, ответить на два политических вопроса, главных на этом вечере после выборов:/305/ "кто победил на выборах?" и "что избиратели хотели сказать этими выборами?" Иными словами: речь идет не столько о том, чтобы слушать народ, сколько о том, чтобы заставить его говорить.

Что касается "общественного мнения", то историки показали, что это неопределенное понятие, возникшее в конце 18 века, всегда обозначало только то, что участники политической игры уславливались в нем видеть. "Общественное мнение", прежде чем политологи дали ему свое собственное определение, представляло собой лишь мнение тех, кто внедрялся в политику и кто, в соответствии со специфической логикой этой игры, стремился придать своему индивидуальному мнению коллективный характер, претендуя на право выражать общее мнение: сказать "общественное мнение думает, что ..." означало "я думаю как народ", или, что одно и то же: "народ думает как я". "Общественное мнение никогда не было "мнением всего народа" (если такое выражение может иметь иной смысл, кроме метонимического, исторически сконструированного политическим полем). Это понятие на самом деле соотносится с ограниченным полем борьбы социальных элит (политиков, профсоюзных деятелей, журналистов, интеллектуалов и т.д.), которые могут легитимно выражать, абстрагируясь от своих собственных интересов, "общий интерес", или, которые, по крайней мере, имеют законное право выступать "от имени народа" или какой-либо его части. Иначе говоря, "общественное мнение" было всего лишь неким продуктом символической борьбы, которая велась - как в прессе, так и вне ее - различными категориями лидеров политического мнения, обладавших правом высказывать "общественное мнение".

Внедрение опросов в политическую жизнь и притязания политологов на научное измерение с помощью своих исследований того, что она должна представлять из себя в реальности, не могли не трансформировать, - и даже революционным образом преобразовать, - функционирование политического поля, переопределив в нем внутреннее соотношение сил. Действительно, специалисты по опросам активно воздействовали на два очень существенных момента функционирования демократического режима. Под предлогом научного измерения "общественного мнения" политологи навязали свое собственное определение этого понятия, совершив двойной символический маневр. Во-первых, была произведена замена существовавшего прежде перформативного значения ("общественное мнение - это то, что я под ним понимаю, потому/306/ что я наделен властью определять, что есть общественное мнение") на эмпирическое значение. Другими словами, ссылаясь на необходимость наличия общественного мнения, политологи навязали новую конкретную инстанцию, которая должна это "общественное мнение", представляющее собой конструкцию политической метафизики, выражать. Обращаясь с опросом не к лидерам, а к выборке, репрезентативной для всего населения, имеющего право голоса, они опосредованно определяли и само население, которому предписывается участвовать в формировании "общественного мнения", а, тем самым, и содержание этого понятия [11].

Это переопределение содержания понятия с политической точки зрения не может быть опровергнуто, поскольку оно совпадает с демократической (прямой) логикой: действительно, не проще ли, для того, чтобы узнать, о чем думает народ, прямо у него и спросить, вместо того, чтобы обращаться к тем, кто выступает от его имени? Именно в этом заключается основная причина той негативной реакции, которую вызвала практика проведения опросов: специалисты по опросам, проводя такие мини-референдумы, претендующие на точное и бесспорное измерение "общественного мнения", т.е. "волю народа", и вынуждая к непрерывному голосованию выборки населения, долженствующие представлять весь электорат, способствовали тем самым ослаблению власти депутатов, трансформируя репрезентативную логику, которой руководствовался демократический режим в своем прежнем виде.

За этим маневром, независимо от воли специалистов по опросам, последовал другой, позволивший агентам политического поля остаться частично хозяевами положения, ибо "мнениями" стали считаться простые ответы на вопросы о мнении, которые задавались посредством вопросников народу, а "общественным мнением" - распределение по мажоритарному принципу этих неоднозначных и неопределенных ответов, что оставляло, таким образом, профессиональным политикам широкое поле для интерпретации, и, следовательно, для игры. Этот второй маневр также был безупречен с политической точки зрения в том смысле, что специалисты по опросам делали лишь то, что присуще электоральной логике (представительная демократия), когда суммируются избирательные бюллетени, имеющие множество значений.

С учетом этого становится понятным замешательство политиков, которые, даже если они и сохраняют определенное недоверие к этой практике, все же не могут критиковать ее/307/ открыто, поскольку она основана на политических принципах, аналогичных тем, которые обеспечивают их собственную легитимность. Вот почему чаще всего политики ограничиваются незначительными критическими замечаниями, имеющими целью раз за разом ловить специалистов на ошибках (выискивая, например, грубые технические ошибки или откровенные манипуляции), при этом они не замечают того, что важнейшее воздействие, которое оказывают опросы, заложено в самой логике даже наиболее безупречных с технической точки зрения опросов и которые проводятся безо всяких политических махинаций (ярким примером тому служат предвыборные опросы).

Специфика предвыборных опросов

Предвыборные опросы, которые во время последней избирательной кампании подверглись самой острой критике, на самом деле не вызывают никаких сомнений при условии, конечно, что они проводятся незадолго до голосования. Тогда и только тогда они регистрируют реальную политическую ситуацию, поскольку фиксируются избирательные намерения населения, нацеленного на выбор кандидатов в заранее определенный день, конкретно и четко названных к концу всей кампании по мобилизации населения, программа которой строится с учетом именно этой даты, и задача которой состоит в том, чтобы в принципе дать возможность каждому сделать свой выбор. В опросе такого типа анкетируемым обычно задается вопрос: "Если бы завтра были выборы, то за какого кандидата вы бы проголосовали?". Поскольку этот вопрос задается в благоприятный с политической точки зрения момент, то есть накануне голосования, он фиксирует намерения в отношении поведения на выборах, которые как бы вызваны самим функционированием демократической политической игры.

С технической точки зрения отклонения, которые могут быть обнаружены между последними проведенными опросами (за 15 дней и более до дня голосования) и результатами, полученными в результате обработки данных реального голосования, обычно являются допустимыми, если учесть способ формирования выборки (по принципу квот, что ведет к неизбежным отклонениям) и ее малый размер (что ведет к значимым погрешностям), а также специфические проблемы, которые возникают при этих опросах (в частности, неравная искренность ответов опрашиваемых и более или менее высокий процент не определившихся). К этим традиционным причинам/308/ неточностей позднее прибавился другой фактор, повысивший предел допустимых погрешностей, которые неизбежных и неподдающихся уменьшению. Это фактор того, что некоторые избиратели, число которых еще, вероятно, незначительно, но которым нельзя пренебрегать, в процессе принятия решения принимают в расчет результаты последних опросов, опубликованных прессой, а также множество комментариев к ним, при этом можно предположить, что значимость данного фактора в дальнейшем будет возрастать. Публикация предвыборных опросов формирует у некоторых избирателей новый тип голосования, который хорошо знают и обычно используют профессиональные политики, а именно тип стратегического голосования, состоящий в том, чтобы не просто и примитивно голосовать за своего кандидата, а голосовать за того, кто должен получить искомый политический результат, что не всегда и необязательно совпадает с прямым голосованием за своего кандидата (можно проголосовать за его противника, чтобы "проучить" его партию, желая при этом, чтобы она выиграла, но не полностью, можно также голосовать с "пользой", делая ставку на второстепенного кандидата для того, чтобы он не был исключен из второго тура и т.д.). Даже если это стратегическое голосование, решение о котором может быть принято в последнюю минуту, порой в кабине для голосования (когда в распоряжении избирателя находятся все необходимые элементы информации, и, в частности, данные последних опросов, которые должны дать возможный расклад итогов голосования), касается сегодня лишь самой незначительной и самой политизированной части электората, и даже если цифры различных изменений решений, совершенных в самый последний момент, имеют тенденцию к взаимному исключению (их сумма часто стремится к нулю), то все же возможно, что это стратегическое голосование может привести в некоторых политических ситуациях к смещению процента голосов на два или три пункта, что иногда достаточно для изменения ожидаемых результатов.

Поэтому следует считать нормальным, что существует некоторый отрыв между результатами последних предвыборных опросов и реальными результатами голосования. Наличие такого расхождения служит доказательством того, что публикация опросов все же оказывает определенное влияние на решения, принимаемые гражданами, и напоминает, что опубликованный предвыборный опрос не может более служить прогнозом, он становится информацией, которая взаимодействует с электоральным процессом. Можно даже предположить, принимая/309/ во внимание конъюнктуру этих выборов, что во время последней президентской кампании неожиданная инверсия в первом туре между первым и вторым местами, среди всего прочего, была связана как с высокой точностью предвыборных опросов, так и с воздействием, которое неизбежно оказала их публикация на некоторые фракции электората.

Вот почему политологи и политические журналисты оказались в полном замешательстве, когда они попытались доказать, что предвыборные опросы практически не изменяют итогов голосования (как если бы это была их вина) или, что, если опросы и не соответствуют реальным результатам выборов, то это потому, что "специалисты по опросам ошиблись" (а не просто потому, что избиратели изменили свой выбор). Однако, если бы публикация предвыборных опросов ничего не меняла в окончательном решении избирателей, то невозможно было бы понять, и в частности, с точки зрения сугубо политической, почему политологи считают ее делом первостепенной важности и выступают против любого запрещения такой публикации, не жалея громких слов и ссылаясь на высшие ценности ("демократия", "свобода"). Действительно, эти противоречия в основном свидетельствуют о том, что политологи упорно считают себя стоящими вне игры и хотят верить, что их активность тем более "объективна", что она непосредственно не влияет на поведение электората. Одним словом, они ведут себя так, как если бы их исследования всегда предназначаются только лишь профессиональным политикам, которые их оплачивают.

Политическое представление

Специалисты по опросам и, в частности, политологи СМИ, внесли свою лепту в поддержку научно нелегитимного использования предвыборных опросов в политико-медиатической среде, делая это не столько сознательно, сколько вследствие растерянности и банальной заботы о том, чтобы оправдать ожидания "клиентов". Они, впрочем, не столько уязвимы с точки зрения технического качества проводимых ими исследований, сколько с точки зрения презентаций и интерпретаций, которые им позволяют полученные результаты (или которым они позволили развернуться в прессе). С научной точки зрения погрешности в этих исследованиях находятся в пределах нормы и всегда касаются лишь распределения переменных, возможных между ними, или расчетов коэффициентов корреляции, которые могут быть осуществлены в рамках того или иного исследования/310/ социальных факторов голосования. Эта высокая научная точность, наоборот, оказывается недостаточной, если, (поддерживая тем самым замешательство), специалисты по опросам берутся определить, кто должен быть избранным, - то есть начиная с того момента, когда они перемещаются в политическое пространство, где считается каждый голос (поскольку один голос может решить исход выборов и, следовательно,опровергнуть конечный результат консультационных мероприятий). Однако, несмотря на то, что сами они это отрицают, специалисты по опросам под давлением своих заказчиков часто выходят за рамки того, что их наука может сознательно гарантировать, и забывают об элементарной осторожности, которая особенно требуется в такого рода исследованиях.

Бурные реакции политиков против опросов, которые проводятся и публикуются в конце избирательной кампании и которые должны (и напрасно) давать результаты голосования, скрывают тот факт, что политически наиболее структурированными являются не эти, а "предвыборные" опросы (для их вычленения впредь будем пользоваться кавычками), которые осуществляются в начале и в течение всей избирательной кампании и которые более всех других являются артефактами, если не сказать фантазиями. Многочисленные и повторяющие друг друга, эти скороспелые "предвыборные" опросы воздействуют на политические круги, а также на прессу, и в частности, на крупные СМИ (радио и телевидение), которые приглашают политических деятелей, организуют дискуссии и комментируют избирательную кампанию в зависимости от результатов, ежедневно поставляемых этими исследованиями.

Между тем, опросы, которые играют определяющую роль в организации кампании в партиях и в СМИ, оказываются самыми сложными для интерпретации и, во всяком случае, наименее достоверными относительно того, что они берутся измерять, а именно - возможных результатов будущих выборов. Они фиксируют не мобилизованные мнения, а простые заявления, в значительной степени спровоцированные самим исследованием. Такого рода избирательные намерения часто носят фиктивный, потенциальный или еще не сформулированный характер. Спрашивать о намерениях относительно голосования накануне выборов совсем не то же самое, что спрашивать о них за три месяца (если не за год, а то два), то есть когда еще неизвестны все кандидаты и избирательная кампания практически еще не началась, или, во/311/ всяком случае не достигла одинакового накала для всех кандидатов. В этом случае речь идет о гипотетическом и в высшей степени нереальном вопросе, поскольку он задается в какой-то степени вне контекста, который, собственно, и вызывает такой вопрос и сообщает ему смысл в глазах простого избирателя. Интерес политико-медиатических кругов к выборам неизбежно формируется раньше, чем та заинтересованность, которую проявляет по отношению к ним среднестатистический избиратель и которая возникает ближе к дате проведения выборов. Электоральная кампания по мобилизации населения на выборы с помощью СМИ и общественных дебатов, которые они организуют, постепенно пробуждает у населения интерес к выборам, внимание которым первоначально уделяют лишь те кто интересуется политикой и кто от выборов чего-то ожидает. Тем более, что совершенно невозможно зафиксировать момент, зависящий от динамики мобилизационного процесса, свойственного каждым выборам, начиная с которого избирательные намерения отдельных индивидов начинают составлять пропорцию, достаточную для того, чтобы "предвыборный" опрос приблизился к электоральной консультации и позволил делать не предсказания-фантазии, а, если можно так сказать, квази-прогнозы.

В этих "предвыборных" опросах доля колеблющихся и не ответивших, которая часто бывает очень высокой в начале избирательной кампании (более 60% в начале последней президентской кампании), является самой важной информацией, во всяком случае более важной, чем распределение голосов тех. кто уже окончательно выбрат свой лагерь и своего кандидата. Если, как не устают повторять руководители институтов опросов, эти исследования предлагают не прогнозы, а дают лишь "моментальный снимок" избирательных намерений, по меньшей мере можно сказать, что они сами себе противоречат, поскольку представляют результаты таких исследований так, как если бы речь шла о реальных выборах, то есть когда даются распределения с предварительным исключением доли не ответивших и сомневающихся. Конечно, политические журналисты, вслед за специалистами по опросам обычно упоминают эти данные в своих комментариях, как бы заранее стремясь поскорее от них избавиться, и предлагают распределения избирательных намерений, исключив не определившихся. Они (или комментаторы) поступают так под воздействием спонтанных политических схем восприятия этих исследований, которые, несмотря на то, что их регулярно опровергает сама действительность, продолжают/312/ оказывать свое давление. Такой способ представления результатов предполагает, с одной стороны не проверенную гипотезу о том, что не определившиеся распределятся позднее в тех же соотношениях, что и те, кто уже твердо высказал свое мнение; с другой стороны, и это главное, такой способ подсчета нарушает представление о реальной политической ситуации, переоценивая значимость уже выраженных избирательных намерений. Когда говорят, как это было в ходе, например, последней президентской кампании, что за такого-то кандидата намерены проголосовать 30%, тогда как за его соперника лишь 18%, а при этом только 50% опрошенных дали точные ответы, то искажаются данные о политической реальности (валидные данные составляют соответственно лишь 15% и 9%). Такой способ подачи результатов, которые с виду похожи на данные о реальном голосовании (в котором, как известно, не учтены не проголосовавшие как практически незначащие величины) не обоснован; эти итоги опросов не могут быть точно сопоставимы с самим голосованием, они являются лишь простым механизмом фиксации состояния электоральной мобилизации в определенный момент времени.

Воздействие опросов на политическую игру

Искаженные представления которые чаще всего создаются об этих опросах приводят, тем не менее, к реальным политическим последствиям. Проблема влияния, оказываемого опросами на политическую игру, возникла в 60-е годы, когда пресса начала публиковать их результаты. Основное внимание было уделено предвыборным опросам, поскольку для политических деятелей и журналистов они были наиболее "интересными", озадачивающими и сенсационными. Ритуал выборов и тайна голосования, которые гарантируют торжественность и искренность голосования, могли быть вытеснены этими опросами, правомерными, как считалось, показать результаты выборов еще до начала голосования. Одни политики уже с самого начала были обеспокоены деморализующим влиянием, которое могла бы оказать публикация таких исследований, другие - с некоторой иронией задавались вопросом, стоит ли теперь вообще ходить на выборы.

Профессиональные политики более всего были обеспокоены тем влиянием, которое эти опросы могли оказывать непосредственно на избирателей, они не замечали того, что/313/ самое главное воздействие сказывалось на собственно политико-медиатических кругах. Политологи СМИ привнесли в эту спонтанную и непосредственно заинтересованную озабоченность политических актеров и журналистов определенную научность, трансформируя в предмет исследований примитивные вопросы типа "Влияют ли опросы на голосование?", "Влияют ли опросы на выбор кандидатов", "Определяются ли выборы на телевидении?" и т.п. Эти политологи, озабоченные прежде всего тем, чтобы доказать "непорочность" этой новой практики, инициаторами и специалистами которой они являлись и которой они были обязаны своей новой исключительной позицией в политическом поле (между "экспертом" и "гуру"), поспешили прийти к заключению, - ссылаясь на тот или иной опрос или противоположный ему пример, - что опросы не влияют на голосование, не приняв при этом в расчет то мощное воздействие, которое оказывают они сами: либо непосредственно навязывая новый тип политического комментария в крупных СМИ, либо опосредованно - глубоко модифицируя с помощью своих исследований "медиатическое обеспечение СМИ" политических кампаний и тем самым - определенное преподнесение политической игры и представление о ней [12].