Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Психологический журнал / 2003 / Психологический журнал_2003_том 24_01.doc
Скачиваний:
119
Добавлен:
23.03.2015
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

Хроника

Автор:

На заседании Диссертационного совета Д 002.016.02 при Институте психологии РАН состоялась защита диссертации на соискание ученой степени канд. психол. наук по специальности 19.00.15 - общая психология, история психологии, психология личности Дозорцевой Анной Владимировной "Развитие когнитивных способностей и моторных исполнителей действий в раннем онтогенезе" (научный руководитель - доктор психол. наук, проф. ЕЛ. Сергиенко).

Впервые проведено детальное сравнение когнитивных способностей при решении поисковых задач и моторных возможностей у младенцев 7 - 18 месяцев. Представлены результаты экспериментального исследования у них соотношения восприятия, ментальной репрезентации и исполнительных действий. Сравнивается выполнение детьми задач трех типов. Первый - когнитивные задачи на поиск объекта (Ж. Пиаже), предполагающие наличие репрезентации о спрятанном объекте и исполнительные мануальные действия. Второй - перцептивно-моторные задачи (А. Даймонд), связанные с разной степенью организации мануальных действий по доставанию видимого предмета. Третий предполагал наличие когнитивной репрезентации спрятанного объекта, но не требовал мануального поиска. Результаты показали, что младенцы наиболее успешны в решении только тех задач, которые не требуют мануального исполнения.

Исполнительные мануальные действия отстают от возможностей репрезентации спрятанного объекта, так как опираются на широкий контекст готовности ребенка (удержание баланса позы, становление взаимодополняющих движений рук, тонкой моторики руки, адаптация руки к размеру объекта). Гетерохронность развития восприятия объекта и возможностей моторного обеспечения исполнительных действий ставит под сомнение ведущую роль практических действий в формировании представлений об объекте. Данные исследований показали, что мануальные исполнительные действия не могут служить надежным свидетельством представлений младенцев о спрятанном объекте, как это полагал Ж. Пиаже.

стр. 13

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. Н. ЛЕОНТЬЕВА. МИФ О РАЗРЫВЕ: А. Н. ЛЕОНТЬЕВ И Л. С. ВЫГОТСКИЙ В 1932 ГОДУ

Автор: А. А. Леонтьев, Д. А. Леонтьев

(c) 2003 г. А. А. Леонтьев*, Д. А. Леонтьев**

* Академик Российской академии образования, доктор филол. и психол. наук, Москва

**Доктор психол. наук, профессор психологического ф-та МГУ, Москва

Одним из наиболее драматичных и загадочных событий в истории отечественной психологии можно считать то, что в начале 1930-х гг. А. Н. Леонтьев и Л. С. Выготский расстались. Алексей Николаевич на несколько лет уехал в Харьков, где вместе с молодыми психологами образовал так называемую "Харьковскую группу". Их исследования заложили теоретические и экспериментальные основы деятельностного подхода в психологии, связываемого прежде всего с именем А. Н. Леонтьева.

Сам факт этого отъезда ставит по меньшей мере два вопроса, которые активно дискутируются в историко-научной и мемуарной литературе. Первый вопрос - исторический - о причинах и корнях этого расставания, о том, сопровождалось ли оно разрывом или конфликтом. Имеющиеся свидетельства противоречивы и мифологичны. Сам А. Н. Леонтьев, отличавшийся сдержанностью, вообще никогда не упоминал ни о каких расхождениях. Не упоминает ни о чем подобном в своих мемуарах и А. Р. Лурия, а также его дочь Елена, книга которой в силу исторических обстоятельств гораздо более подробна и откровенна, чем полуофициальная автобиография самого Александра Романовича 1 . Наиболее существенный из имеющих широкое хождение мифов гласит, что "харьковчане" начисто отказались от теоретического наследства Выготского, резко противопоставив свои взгляды "культурно- исторической" теории, и что в начале 1930-х гг. возникло научное и человеческое противостояние Выготского и Харьковской группы во главе с Леонтьевым. В свете этого мифа его отъезд эмоционально трактуется как предательство. Мы говорим о мифе, потому что нет ни одного свидетельства каких-либо явно или скрыто враждебных, либо конкурентных проявлений одного или другого в адрес друг друга.

В частности, в этом мифологическом духе история взаимоотношений Льва Семеновича и Алексея Николаевича изложена в книге Г. Л. Выгодской и Т. М. Лифановой о Выготском. Со слов жены Выготского Р. Н. Смеховой Гита Львовна рассказывает, что якобы в конце 1933 или в самом начале 1934 года Алексей Николаевич написал из Харькова письмо Лурии, "в котором было что- то вроде того, что Выготский - это пройденный этап, вчерашний день психологии, и предлагал Александру Романовичу сотрудничать без Выготского. Александр Романович сначала согласился, но потом, видимо, передумал, пришел к отцу (он в это время был нездоров) и показал ему это письмо. Отец написал Леонтьеву резкое письмо. Он очень тяжело переживал случившееся, рассматривая это не только, а быть может и не столько как личное предательство, сколько как измену общему делу... Мне думается, что это переживание усугублялось тем, что это было сделано не с открытым забралом, а за его спиной... Не знаю, виделись ли отец и А. Н. Леонтьев после этого, но знаю, что отношения у них не восстановились..." 2 .

Рассказ этот невероятен по нескольким причинам. Во-первых, характер отношений между Выготским и его учениками, ясный хотя бы из приведенной ниже переписки Леонтьева с Выготским, делал невозможным поступки вроде приписанного здесь Леонтьеву - пафос письма Алексея Николаевича как раз в неоднократно повторяемом желании поговорить напрямую, раскрыть карты, каким бы болезненным ни был этот разговор. Далее, совершенно невозможно, чтобы приглашение Леонтьева работать без Выготского было адресовано именно Лурия: в цитированном выше письме Алексей Николаевич очень резко критикует Александра Романовича именно в плане отношений последнего к "культурной психологии" (как видно из письма Выготского, эту оценку отчасти разделял и он). И наконец, эта версия, мягко говоря, не подтверждается не только публикуемыми ниже письмами, в том числе самого Выготского, но и дальнейшим развитием фактических событий, в которых участвовали все трое: Выготский, Леонтьев и Лурия.

1 Лурия А. Р. Этапы пройденного пути: научная автобиография. М.: Изд-во Моск. Ун-та, 1982; Лурия Е. Мой отец А. Р. Лурия. М.: Гнозис, 1994.

2 Выгодская Г. Л., Лифанова Т. М. Лев Семенович Выготский: жизнь, деятельность, штрихи к портрету. М.: Смысл, 1996, С. 316 - 317.

стр. 14

Второй связанный с этим вопрос чисто теоретический - до сих пор нет единства в оценке степени преемственности теорий Выготского и Леонтьева. Теоретические основы концепции деятельности, или деятельностного подхода, А. Н. Леонтьева, основанные прежде всего на работах, выполненных в Харькове, были сформулированы в первом варианте к концу 1930-х гг., когда Выготского уже не было в живых, так что его мнение было узнать уже невозможно. Мнение самого Леонтьева, как и Лурия, было однозначным: деятельностный подход - это не новая теория, а естественное развитие идей Выготского; оба до конца жизни считали Выготского зачинателем и лидером того научного направления, к которому они себя относили. Тем не менее, стремление "вычесть" из культурно-исторической теории деятельностный подход, получив "в остатке" "истинного" Выготского, достаточно регулярно встречается в современных публикациях.

Следует сказать, что этот вопрос упирается в критерии, по которым мы судим о том, есть ли преемственность между двумя витками теоретической мысли. В истории науки нередко бывает так, что теоретические взгляды, развиваемые даже одним ученым в разные периоды жизни, настолько различаются, что, не зная о принадлежности их одному человеку, можно усмотреть в них полную несовместимость. И наоборот: при пристальном анализе можно найти общее даже у авторов из разных идейно-концептуальных лагерей. Во всяком случае, бесспорным всегда было одно: введя много новых теоретических идей, принципов и понятий в процессе развития своих взглядов, изменив многие акценты, А. Н. Леонтьев не отбросил и не оспорил ничего из теоретических взглядов своего учителя. Возможно и даже бесспорно, что идеи Выготского можно было развивать и в других направлениях, отличных от деятельностного, однако никто этого не смог сделать в масштабах, сколько-нибудь сопоставимых с деятельностным подходом, поэтому вопрос о том, "правильно" ли Леонтьев воспринял и развивал идеи Выготского, не имеет смысла. Он их воспринял и развивал, а кто считает, что развивать их следовало иначе, пусть сделает это.

Однако почти все точки над i теперь могут быть поставлены благодаря нашедшемуся в архиве А. Р. Лурия письме Леонтьева Выготскому, которое полностью публикуется ниже. Это длинное письмо написано в ночь перед окончательным отъездом Леонтьева в Харьков. Было известно, что такое письмо существовало, но оно считалось пропавшим, поэтому трудно выразить всю степень нашей благодарности Е. Г. Радковской, наследнице и хранительнице архива А. Р. Лурия, нашедшей это письмо и передавшей его нам. Это произошло ровно через семьдесят лет после его написания - пятого февраля 2002 г., в день рождения Алексея Николаевича. В свой 29-й день рождения он и писал это письмо.

Сначала обрисуем историко-научный фон его написания. Конец 20-х и начало 30-х гг. XX в. были ознаменованы негативным поворотом в науке, культуре и образовании в целом. Начинали "завинчивать" идеологические гайки. В гуманитарных науках это выразилось, в частности, в том, что появились ученые и научные направления, объявленные единственно марксистскими (Марр в языкознании, Покровский в истории, Фриче в литературоведении, Маца в искусствоведении), а прочие (в их числе великие лингвисты Щерба и Поливанов, замечательные литературоведы Эйхенбаум, Жирмунский и Шкловский и многие, многие другие) подверглись уничтожающей критике, а порой и репрессиям. В образовании прекратила свое существование "единая трудовая школа", созданная усилиями Крупской и Луначарского на концептуальной базе, разработанной Блонским и Выготским. Появилась череда постановлений ЦК ВКП/б/, возвращавших советскую школу к "идеалу" дореволюционной гимназии. В психологии состоялась "реактологическая" дискуссия, в результате которой К. Н. Корнилов в 1931 г. потерял пост директора; подверглись ожесточенному идеологическому разносу бехтеревская рефлексология, психотехника (все ее лидеры в дальнейшем были репрессированы), "бихевиоризм" Боровского, наконец, культурно-историческая школа Выготского. Но главный "поворот" был совершен в философии. До 1930 г. в борьбе с вульгарным материализмом побеждал материализм диалектический, который представляла так называемая "группа Деборина", стоявшая у руля философских исследований в СССР (А. М. Деборин был директором Института философии). Но в декабре того же года И. В. Сталин лично выступил на партактиве Института красной профессуры, навесив на деборинцев знаменитый ярлык "меньшевиствующие идеалисты". Через месяц последовало разгромное постановление ЦК "О журнале "Под знаменем марксизма"". К власти пришли философские недоучки и прямые вульгаризаторы (не стеснявшиеся брать аргументы у раскритикованных ими же механических материалистов), возглавляемые будущими академиками М. Б. Митиным и П. Ф. Юдиным. Деборинцы были уничтожены и физически (Б. Н. Гессен, Я. Э. Стэн), и морально (сам А. М. Деборин). Выготский же по своим философским воззрениям был близок к деборинцам и охотно ссылался на них в своих публикациях. К тому же в конце 1920-х - начале 1930-х гг. стали одно за другим закрываться, порой с политическим скандалом, научные и педагогические учреждения, где сотрудничали и Выготский, и Леонтьев. Например, сразу в двух центральных газетах появился "подвал" о ВГИКе под угрожающим названием "Гнездо идеалистов

стр. 15

и троцкистов". Оплот группы Выготского - Академия коммунистического воспитания - в 1930 г. тоже попала в немилость, а в 1931 г. ее "сослали" в Ленинград и переименовали в институт. Во всяком случае, Леонтьев был уволен из нее 1 сентября 1931 г. О работе в Психологическом институте нечего было и думать, хотя после ухода Корнилова идеи Выготского и его школы были использованы в новой научной программе института (о чем, в частности, идет речь в публикуемом письме А. Н. Леонтьева). К вышедшей в предыдущем году книге Леонтьева "Развитие памяти" он приложил покаянное дополнение с идейной самокритикой.

Все трое - Выготский, Лурия и Леонтьев - стали искать такое место работы, где можно было бы продолжить начатый цикл исследований. Им повезло: всем троим пришло приглашение из Харькова, бывшего тогда столицей Украинской ССР, от наркома здравоохранения С. И. Канторовича. Наркомздрав УССР решил создать в Украинском психоневрологическом институте (позже, в 1932 г., его преобразовали во Всеукраинскую психоневрологическую академию) сектор психологии ("психоневрологический сектор"). Пост заведующего сектором был предложен Лурия, а заведующего отделом экспериментальной психологии (позже он назывался отделом общей и генетической психологии) - Леонтьеву. Официально Алексей Николаевич был зачислен на работу с 15 октября 1931 г. В ноябре 1931 г. в должности заведующего кафедрой генетической психологии государственного института подготовки кадров Наркомздрава УССР был утвержден Выготский 3 , но, в отличие от Лурия и Леонтьева, он в Харьков не переехал, хотя постоянно там бывал - выступал с докладами, читал лекции, сдавал экзамены в качестве студента- заочника мединститута (куда он поступил в том же 1931 г.). Впрочем, в его семье переезд в Харьков не раз обсуждался, и даже стоял вопрос об обмене московской квартиры на квартиру в Харькове 4 . Почему переезд не состоялся - осталось неизвестным. По мнению Е. А. Лурия, дело было в том, что у Выготского (и Лурия) не сложились отношения с руководством Психоневрологической академии 5 . А. Н. Леонтьев рассказывал, однако, что Выготскому были предложены прекрасные условия переезда, и мотивы его отказа от приглашения остались для него непонятными.

Как бы то ни было, к февралю 1932 г. в той или иной форме все трое связали свою деятельность с Харьковом и курсировали между двумя городами. Однако только Леонтьев (хотя и Выготский, и Лурия также об этом думали) решился переехать в Харьков, перенеся туда средоточие своих исследований. Возможно, это было связано с разной жизненной ситуацией всех троих. Выготскому - 35 лет, его идеи уже получили профессиональное признание. Вышел ряд его книг: "Педагогическая психология", "Педология подростка", "Этюды по истории поведения" (совместно с А. Р. Лурия). Он болен туберкулезом, предвидит, что ему недолго осталось, и работает, помимо всего прочего, над "Мышлением и речью". Леонтьеву в день написания письма исполнилось 29. Два-три последних года прошли для него полностью под знаком культурно-исторической теории Выготского, и его недавно вышедшая книга "Развитие памяти", в которой он вывел свой известный "параллелограмм развития" - закон замещения внешнего опосредствования психических функций внутренним в процессе их развития - представляет собой наиболее серьезное экспериментальное подтверждение культурно-исторической теории. Цикл исследований завершен, книга вышла, надо решать, что делать дальше... Об остальном говорит само письмо на десяти больших страницах в ночь перед отъездом.

Оно представляет собой удивительнейший не просто исторический, но экзистенциальный документ. Даже читатель, далекий от психологии и не знающий ничего о перипетиях ее истории в нашей стране, пропуская непонятные места, был бы увлечен им как рассказом о сильном, незаурядном человеке в момент тяжелого, критического выбора, определяющего дальнейшую судьбу не только его самого, но и дела, с которым он слился и которое стало смыслом его жизни. Этот выбор делается им с полным осознанием, в условиях глобальной неопределенности и с принятием на себя полной ответственности. Жребий брошен, Рубикон перейден - в этом смысл письма. По меньшей мере три слоя можно выделить в письме -личность в момент экзистенциального выбора, межличностные отношения и развитие идей, - и читать его на трех разных уровнях.

Леонтьев свое письмо начинает с того, что выбор сделан: взят билет, дана телеграмма. Завтра он разрубает узел, который не развязывается. Письмо написано твердым почерком, с характерным для него обилием выделений - не только подчеркиваний, иногда двойных (в публикации переданы полужирным курсивом), но и наклонов слов - рукописной имитацией курсива. Это письмо написано не импульсивно, оно хорошо продумано и выстрадано. Леонтьев констатирует: наше общее дело в кризисе. Выготский, как явствует из письма, не хочет идти на большой разговор. Леонтьев не спешит упрекать его: в конце письма он прямо допускает возможность того, что Выготский прав, подталкивая определенное развитие ситуации. Он принимает это как факт, с которым

3 Выгодская, Лифанова, цит. по [2, с. 128 - 129].

4 Лурия Е., цит. по [1, с. 73].

5 Там же.

стр. 16

надо считаться, при выборе своего решения. Вообще одна из самых интересных особенностей этого документа как личностного поступка - четкое различение Леонтьевым того, что он может сделать сам, и того, что от него не зависит, желаемого и действительного. Он понимает неумолимую логику жизни и, вступая в борьбу за свои ценности и дело, готовится к худшему. Он говорит о возможности того, что ему придется уйти из психологии, явно не желая этого, как и о возмож-

стр. 17

но неизбежной, но явно нежелательной для него перспективе разрыва с А. Р. Лурия (в письме видно, какую боль вызывает у него разговор об этом), которого он упрекает в письме в ряде ошибок, но упрекает как своего. Мы знаем, что, к счастью, ни того, ни другого не произошло: Леонтьеву не пришлось уйти из психологии, и его отношения теснейшей дружбы с Александром Романовичем Лурия выдержали это испытание на прочность.

Леонтьев принимает на себя груз ответственности за все направление в целом, и в тексте письма явственно ощущается та тяжесть, которая лежит на его плечах. Его беспокоит, что по мере распространения идей культурной, или инструментальной, как она называлась раньше, психологии Выготского она размывается, выхолащивается; сам Выготский не препятствует этому, а увлекающийся, склонный к эклектике Лурия даже вносит в это некоторый вклад. Леонтьев отнюдь не противопоставляет себя Выготскому, и в письме нет ни единого слова, намекающего на какую-то альтернативу; наоборот, он цитирует Выготскому его же письма трехлетней давности, упрекая в отходе от собственных принципов. Леонтьев - с Выготским 1929 года против Выготского 1932-го; он оказывается в этом письме большим приверженцем Выготского, чем сам Выготский, (plus royale que le roi 6 ), упрекая его в непоследовательности. Напротив, он подозревает, что это у Выготского созрело решение разойтись. "Мы" звучит в этом письме с первых строк до последних, объединяя, кроме Выготского, Леонтьева и Лурия, также ядро будущей Харьковской группы -упомянутых в письме А. В. Запорожца, Л. И. Божович и Н. Г. Морозову. Леонтьев пишет о них не только с любовью ("чудесная, преданная и сейчас выдержавшая экзамен на четкость и стойкость группа"), но и с чувством зрелой ответственности ("Они - обязывают. Нельзя, чтобы мы не выдержали экзамена".) Он зовет Выготского, подчеркивает несколько раз, что не предъявляет к нему никаких претензий, не знает, как ему работать одному, без него, но чувствует, что поступает правильно - с точки зрения не узколичных, а именно общих, объединяющих всех троих смыслов и ценностей. И личные отношения, пишет Леонтьев, опять же ссылаясь на письмо к нему Выготского трехлетней давности, вторичны - они сами разрешатся с прояснением основной проблемы, идейной.

В письме образуют отдельный блок и представляют отдельный интерес теоретические и методологические соображения Леонтьева о культурной психологии. Большую часть из них занимают характерные для Леонтьева и в последующем акценты на философско-методологические основы теории. Из числа конкретных прежде всего появляется проблема психического- психологического, которая через несколько лет станет предметом его докторской диссертации. Затем проблема функциональных систем и межфункциональных связей - ставшая одной из центральных для всей школы в сороковые-шестидесятые годы XX столетия. Ключевая роль знака. Наконец, проблема личности как субъекта развития, то есть "проблема активного психологического развития, проблема психологической культуры личности (свободы!) и отсюда ближайшие этические проблемы". Такая постановка вопроса звучит свежо и сегодня. Но данные проблемы вскоре вошли в нашей стране в "черный список", и только в записных книжках и в отдельных фразах, прорвавшихся в публикациях самых последних лет жизни, мы встречаем волнующую Леонтьева проблему личности не как объекта формирующих воздействий, но как активного, свободного и ответственного субъекта собственного развития, личности, которой он сам предстает в этом письме.

Завершается письмо опять на экзистенциальном уровне. Страх перед будущим, приговор, обреченность на одиночество, чувство нового экзамена, который придется держать в Харькове. И чувство облегчения в последних строках - несмотря на тяжесть, он счастлив, что написал это письмо, и свободен, потому что сделал то, что мог, и то, что должен был сделать. Назавтра - прыжок в неизвестность. Потому что судьба культурной психологии - превыше всего.

5.2.32 г.

Москва

Дорогой Лев Семенович, Завтра я уезжаю в Х[арько]в, у меня взят билет, дана телеграмма - завтра последний срок для моего "самоопределения" в той сложной и мучительно тяжелой ситуации, которая сложилась здесь и там.

Огромное количество вопросов решающей, жизненной важности и безмерной трудности должно быть разрешено завтра. Мне ясно: если узлы не развязываются, то в крайних случаях их разрубают. Сейчас именно такой крайний случай. И поэтому-то я буду разрубать их.

Факты упрямы; это не значит, что им не нужно сопротивляться, мне кажется - их нужно только смелей и ясней принимать. На сегодня центральный для меня факт - факт моего фактического одиночества. Наш большой разговор не состоялся, и я не могу принять это как "молчаливый" факт -он говорит очень много. Я не хочу и не могу гадать и строить предположения - не берусь расшифровывать его. Я только считаюсь с ним.

А это значит, что я вынужден действовать так, как если бы этот разговор был вовсе невозможен. Первый вывод и первый шаг - это письмо. Прежде всего я хочу "определиться" (прости это глупое слово - нет времени обдумывать выражения!) по отношению к тебе, заключить начатый мной разговор - монологом. Пусть монологом именно, т.е. словами, не обязывающими ответом.

Ты сам понимаешь, что сейчас мы как группа связанных идейно людей переживаем огромный кризис. Такие кризи-

6 Большим роялистом, чем сам король (фр. пословица).

стр. 18

сы, такие внутренние конфликты не решаются просто и безболезненно. Чаще всего они решаются выстрелом.

Внешние обстоятельства, огромное давление их на всех нас, непрерывная ситуация "102 - 104" [?], обливание, идущее изо всех углов, ножницы между движением мысли и организационной, внешней стороной работы, отставание конкретной работы и вместе с тем экспансия (ошибка некоторых из нас = А. Р. [Лурия]!) идей - все это нашу работу как работу общую смяло, подорвало, разбило. Сама система идей в огромной опасности (сейчас передо мной документ - типовая разрабатываемая в тезисах СССРовского масштаба программа по психологии бригадой в составе Вед[енова], Шварца, Акимова, Сапира 7 etc - по проэкту А. Р.[Лурия]). И[нститу]т 8 работает (старается работать) по нашим планам. Это - отчуждение наших идей. Это начало полного падения, рассасывания системы.

И поэтому я считаю своим долгом кричать об этом, бить тревогу. Я поставил вопрос об этом перед тобой не случайно, я долго колебался. Мне думается, что поступил правильно; вот что ты писал мне сам два года назад (я сохранил некоторые, дорогие мне, твои письма и сейчас, в решающую минуту перечитал их): "Итак, строжайший монастырский режим мысли; идейное отшельничество, если будет нужно. Того же требовать от других. Разъяснить, что заниматься культурной психологией - не шутки шутить, не между делом или в ряду других дел, не почва для собственных домыслов каждого нового человека. А внешне отсюда тот же режим организационный... Твердо надеюсь на твою инициативу и роль в оберегании этого" (1929)".

Я не забыл этой последней фразы - и бью тревогу.

Я не в истерике - я не думаю, что нам нужно разойтись, что тебе нужно остаться без нас, одному (твое м[ожет] б[ыть] стихийное решение, да?). Нужно идти с борьбой дальше! Нужно.

У нас есть чудесная, преданная и сейчас выдержавшая экзамен на четкость и стойкость группа из 3 - 4 человек наверное (А. В.[Запорожец], Л. И.[Божович], Н. Г.[Морозова]..., может быть остальные. Они - обязывают). Нельзя чтобы мы не выдержали экзамена!

Где пути, как идти дальше, каким путем?

На это могу ответить только словами Ибсеновского Бранта:

- "Любым, лишь прямо к цели!.. Чем круче путь, тем Он прямей, короче". 9

Я зову тебя; это не может показаться тебе нелепым: я зову тебя! Это последнее, что я могу сделать в плане нашей общей работы. Решай: я готов принять твой отказ - пусть наши пути разойдутся, пути внешние, ибо я не верю в возможность идейных расхождений. Я хочу, чтобы ты понял главное: я не предъявляю никаких векселей, я ни к чему тебя не обязываю, ни о чем не прошу: я говорю только то, что считаю себя обязанным сказать, обязанным прежде всего перед самим собой!

Без тебя я попробую найти свой путь, может быть он будет лежать вне психологии... Ведь у меня может не хватить сил работать одному, без тебя так, как это нужно, а компенсироваться отсебятиной и халтурой я не хочу. Может быть я смогу найти способ применить свои главные качества: решимость, смелость, твердость... Последнее, что я могу отдать этому, "нашему". Как? - не знаю.

"Есть своя выгода, писал ты мне, чтобы [Инструментальная] П[сихология] попала в разряд невыгодных занятий. В частности не могу выразить достаточно сильно, как я высоко ставлю (в этическом отношении тоже) мысль о максимальной чистоте и строгости идеи. Это - наша основная задача - против смешения и "обживания".

Как я жалею теперь, что не случилось так!

Судьба великого шлифовальщика - ее величие, умноженное на сознание не одиночества, на сознание поддержки, понимания пусть 2 - 3 человек, но живых людей! То, что превращает химеру в реальность! - Помнишь эту свою мысль?

О наших личных отношениях. И здесь не могу не цитировать тебя же - прими эту последнюю (обещаю!) цитату:

"Я в одном поддерживаю тебя до конца и вижу в этом

спасение: maximum 11 организационной четкости и выдержки - это залог и внутренней чистоты исследования, а это supreme lex 12 и чистоты личных отношений". Итак: личные отношения разрешаются вместе с решением основной проблемы. Они автоматически восстанавливаются с восстановлением идейных связей. Это верная мысль. И ее я тоже действительно понял.

Теперь два последних вопроса: мое отношение к А. Р. [Лурия] и мое отношение к работе.

О первом кратко:

Ценой любой болезненности, любой жесткости нужно раскрыть карты. Я раскрываю свои:

J'accuse: 13

Основное только - 1) не понимание пути, перспективы, не понимание того, что К[ультурная]Пс[ихология] - система И философская, т.е. она не может быть приспосабливаема к той или иной системе фил[ософских] догм. Ее философия не механически прибавляется к ней! Отсюда уйма ошибок: "друзья" из руководства?], попытки примирить "внешнее" и "внутреннее", эклектизм, формальное употребление понятий К[ультурной] П[сихологии] ("отпирают" замки проблем не понятия in abstr[acto] 14 , а исследование в системе данных понятий!), мысли типа "Здоровое зерно К[ультурной] П[сихологии] - социогенез, остальное от "накручивания" от интеллигентщины" etc.

2) Неверное отношение к идеалистическим] системам.

3) Антрепренерство, неверное отношение к пятерке, которое чуть-чуть не раскололо ее (но не раскололо!), не нарушило редких, драгоценных личных их отношений.

4) Не верное отношение к самой К[ультурной] П[сихологии]. Недооценка ее (как бы парадоксально это не звучало!), т.е. может быть и сверх оценка, но утилитарная, спекуляторская, грубо говоря!

Это все я страшно примитивно и страшно резко говорю, но нет времени развивать и не хочу смазать, - лучше перегнуть в эту сторону. Ты, конечно, сам внесешь поправки, сам дополнишь и поймешь правильно.

Последнее: что я сам думаю о К[ультурной] П[сихологии].

Тоже страшно кратко:

1. Эксплуатация положений К[ультурной] П[сихологии] (применение их к конкр[етным] задачам) сейчас вне главной задачи их дальнейшей собственной разработки - невозмож-

7 А. В. Веденов, Л. М. Шварц, И. Д. Сапир - сотрудники Института психологии, педологии и психотехники в 1930-е гг.

8 Психологический Институт, называвшийся в 1932 г. Институтом психологии, педологии и психотехники.

9 В переводе А. В. Коваленского: "Равны пути: / Все могут к цели привести /...Всего короче - путь крутой" (Ибсен Г. Бранд // М.: Искусство, 1956, Собр. соч.: в 4-х тт. Т. 2. С. 347).

10 Очевидно, имеется в виду Б. Спиноза, основной профессией которого была шлифовка стекол, и судьба и идеи которого служили для Л. С. Выготского во многом образцом (см. ниже письмо Выготского).

11 Максимум (лат.).

12 Высший закон (лат.).

13 Я обвиняю (фр.). Название знаменитого памфлета Э. Золя, написанного в связи с нашумевшим сфабрикованным "делом Дрейфуса".

14 Абстрактно (лат.).

стр. 19

на. Она нарушает логику исследования и ведет к уплощению основных ее понятий.

2. Логика развития системы К[ультурной] П[сихологии] приводит сегодня к необходимости поставить в центре своего внимания задачу философского осмысливания ее основных понятий и положений (дизвергенция между фактическим содержанием исследований и степенью разработанности их философск[ой] основы, мировоззрения, лежащего в их основе. "Пиктограммщина").

3. Эта задача (еще раз об этом в этом плане!) не может быть решена ценой приспособления К[ультурной] П[сихологии] к "стандарту", иначе говоря она не может быть механически вдвинута в тот или иной филос[офский] контекст. -Она сама есть система философская (психологическая философия! - мировоззрение!).

4. Сейчас необходимо ясно поставить "контрольные" и вместе с тем принципиальные вопросы вроде: места труда (ликвидировать пошлость "трудовизма" 15 ), а следовательно и проблема опосредствования развития (я думаю: культурное развитие!); проблема специфических, своих, имманентных психолог[ическому] развитию законов. Может быть даже -понятие психического-психологического, принципиальные пути к изучению психического, т.е, как принципиально это возможно (может быть, здесь физика - маяком!). Главное: личность, как субъект пс[ихологического] развития, то есть проблема активного пс[ихологического] развития, пробл[ема] психологической] культуры личности (свободы!) и отсюда ближайшие этические проблемы.

5. Кроме этих необходимо решать, разрабатывать теоретические вопросы, непосредственно ведущие конкретные исследования.

Мне кажется в их числе: а) Проблема Функциональных] С[истем]: 1) "возможные" (т.е, как бы квантовые) м[еж]ф[ункциональные] связи и "возможные" функции функций (ведь сист[ема] это - не салат "весна", а нечто предполагающее лишь возможные, т.е. определенные комбинации), в) Детерминация м[еж]ф[ункциональных] связей (условия, при которых они возникают, процесс их рождения, факторы (=детерминанты); здесь эксперимент необходим по искусственному построению их, т.е. необходим "динамический аргумент", эксперимент типа "вращивания"). Здесь необходимо продумать место, роль знака; мое убеждение, вернее интуиция здесь - ключ в знаке! Примерно, в схеме: первые операции с количествами - в восприятии, дальше ф[ункциональная] с[истема] восприятия, интеллектуальная] операция. Что превратило воспр[иятие] количеств - эту простую операцию в высшую интеллектуальную] функцию? Включение своеобразного знака - понятия числа, т.е. знака, средства интелл[екта] (мышление!) Если это понятие действительно, то восприятие, операции с количествами им именно и включаются в сист[ему] понятийного мышления. Это все очень грубо и пример случайно не удачный (кажется; -нет времени думать!), с) Проблема "интеллект - воля", т.е. проблема (разгадка проблемы!) интенции (это уже дано!) и d) Личность как сист[ема] в конкр[етных] проблемах, т.е, как формируется.

6. Эти теоретические вопросы не совпадают с принципиальными общими проблемами (не отождествлены), хотя и не нейтральны друг к другу. Они связаны в систему, т.е. органически, но (главное!) не переходят друг в друга "проэктивно" (проэктивная геометрия).

Отношение же этих вторых теоретических проблем к исследованию именно проэктивное (т.е. отношение перехода одних в другие проэктивным преобразованием - проэкцией на разные плоскости тех же данных).

Это тоже я выразил очень неясно, главная мысль здесь -не растворить одно в другом. Необходимо: выделить философские проблемы, как таковые они не решаются экспериментально, исследование дает лишь их непрямую проверку и разработку. Далее: конкретные теоретические] положения, регулятивные, ведущие конкр[етные] исследования должны прямо проэцироваться в исследования]. Здесь - слияние, но чем оно больше (оно необходимо!), тем более четкой должна быть их вычлененность в формулировке проблемы. Т.е. во всяком исследовании должно быть ясно, какую теорет[ическую] проблему оно решает, что дает К[ультурной] П[сихоло]гии.

Кажется, это - главное по последнему вопросу.

Все это я пишу, чтобы тебе было возможно более ясным (ограничивает объем письма!) мое отношение к основному.

Итак, опять возвращаюсь к самому себе.

Страшно подумать о будущем. Чувство одиночества - огромная тяжесть. Наш несостоявшийся разговор - твое не участие (может быть ты прав!) - приговор, решение, безмолвно выраженное. Все больше и больше кажется, что нужно будет уйти из пс[ихологии]. С А. Р.[Лурия] вдвоем мне нельзя. Один не справлюсь (не хватит подготовки, школы, etc), по крайней мере если не найду исключительного выхода. До весны - мучительное пребывание в Х[арько]ве. Мучительное, потому что (ты должен это понять!) тянуть так, как все шло последнее время (внутренне, идейно), я больше решительно не могу.

Неужели ты прав, неужели сейчас спасение в твоем одиночестве (в смысле ликвидации нашей общей работы как общей)"?

Я помню твое гордое "hier stehe /с/г" 16 , значит не случайно это, значит то, во что так трудно верить, - необходимость?

С тобой мне казалось еще можно все выправить, наладить с А. Р., поднять настроение, что-то отрубая, что-то болезненно ликвидируя (может быть разрыв с А. Р. - как трудно это даже писать!), найти новые возможности. Словом, выдержать экзамен.

Последнее трудное: мы все будем встречаться (возможно) в работе вместе. Неужели по прежнему, но по новому! Значит нужно перестроить все с Леб[единским] 17 , ибо мой расчет здесь был на работу под прикрытием (четкость, разграниченность это - я уверен почти - сделали бы возможным).

Итак мой монолог неожиданно длинный (в свое оправдание могу сослаться только на известное "не было времени написать короче") приходит к концу. Если говорить прямо - я счастлив, что написал это письмо. Я сделал все, что мог здесь. Я не прошу тебя ответить мне. Я - свободен в известном смысле; я сделал все, что мог, все выяснил о себе с тобой. Надеюсь что мне удастся это и с Александром] Романовичем].

Мне не нужно говорить тебе о том, что меньше всего у меня может остаться хоть какая нибудь доля претензии к тебе.

Твой А. Леонтьев

Нам неизвестно, ответил ли тогда Выготский Леонтьеву - впрочем, Леонтьев и не просил об ответе. Но в архиве А. Н. Леонтьева сохранилось письмо Выготского, датированное 7 августа 1933 года. Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью:

Дорогой Алексей Николаевич!

Все думал переслать письмо через Александра] Р[омановича], но перед его отъездом мы не встретились, отсюда запоздание. Я чувствую уже не первый раз, что мы как будто стоим перед каким-то очень важным разговором, к которо-

15 По всей видимости, имеется в виду теория и практика трудового обучения и воспитания, набиравшая силу в советской педагогике.

16 На том стою (нем.) - знаменитый афоризм Мартина Лютера.

17 М. С. Лебединский - психиатр, одно время работавший вместе с А. Р. Лурия, приглашенный в Харьков вместе с Выготским, Леонтьевым и Лурия и проработавший там ряд лет.

стр. 20

му еще, видимо, оба не готовы и потому плохо представляем себе, в чем он должен состоять. Но зарницы его уже были много раз и в последнем письме твоем - тоже, поэтому не могу не откликнуться на него такой же зарницей, чем- то вроде предчувствий (смутных) будущего разговора.

Твоя внешняя судьба решается, видимо, осенью - на ряд лет. Вместе с тем - и наша (и моя) судьба отчасти, судьба нашего дела. Как бы субъективно ты ни переживал "изгнание" в Харьков, какими бы радостями оно ни окупилось (в прошлом и еще больше в будущем), твой окончательный отъезд -объективно, по своему внутреннему смыслу - наша внутренняя, тяжелая, м[ожет] б[ыть], непоправимая неудача, вытекающая из наших заблуждений и прямого небрежения к делу, которое нам поручено. По-видимому, второй раз ни в твоей биографии, ни в моей не повторится, что один раз свершилось, и в истории нашей психологии тоже. Что ж, я стараюсь все это принять по-спинозовски - с горем, но как необходимое. В мыслях с собой исхожу из этого, как из факта, уже случившегося.

Внутренняя судьба не может не решаться в связи с внешней, но, конечно, не определяется ею всецело. Потому-то она мне неясна, в тумане, смутно видится мне - и тревожит самой большой тревогой, какую я переживал за последние годы.

Но раз твоя внутренняя позиция, как ты пишешь, в лично-научном плане откристаллизовалась, значит, и внешнее решение до известной степени предопределено. Ты прав, что от необходимости вести себя двойственно надо избавиться раньше всего. Можно было сделать это - с помощью "абстрагирования" (по-харьковски) или расщепления (по-московски) - независимо от внешних условий кого-либо из нас. Поэтому я считаю это правильным, несмотря на то, что иначе оцениваю все, что произошло с А[лександром] Р[омановичем] (не в благополучном плане). Но об этом как- нибудь особо.

Знаю и считаю верным, что ты внутренне в два года проделал путь (окончательный) к зрелости. Желаю тебе от души, как пожелал бы счастья в решительную минуту самому близкому человеку, - сил, мужества и ясности духа перед решением своей жизненной линии. Главное: решай - свободно.

Твое письмо оборвано на этом, оборву на этом и я свое, правда, без внешнего повода.

Крепко-крепко жму твою руку,

Всей душой твой Л. Выготский.

P.S. Не знаю, приеду ли в Тарусу. Сделаю это только в том случае, если разговор наш назреет, и решусь дать ему исход. Иначе - зачем ездить? Привет М[аргарите] П[етровне] 18 и Александру] Романовичу] с женой.

Содержание этого письма Выготского наводит на мысль, что оно представляет собой ответ на письмо Леонтьева, опубликованное выше. Этому отчасти противоречит большой разрыв во времени между двумя письмами; нельзя исключить ошибочность датировки либо письма Леонтьева (т.е. оно относится к февралю не 1932, а 1933 г., что мало вероятно), либо письма Выготского (и тогда оно относится к 1932 г., что несколько более вероятно).

К весне 1934 г. относится, вероятнее всего, сохранившаяся чудом открытка Выготского. Дата на ней неразборчива, так как она вообще в очень плохом состоянии. В тексте же читаем: "Пока хотел бы двигаться в том направлении, о котором мы сговорились с тобою, твердо ведя внутреннюю линию на полное смыкание наших исследований". Мы датируем эту открытку именно весной 1934 г., потому что в ней Выготский, в частности, спрашивает у Леонтьева о судьбе тезисов на съезд (имеется в виду явно I Всеукраинский съезд по психоневрологии в июне 1934 г., на который Лев Семенович посылал тезисы "Психология и учение о локализации психических функций").

Сохранилось письмо Маргариты Петровны Алексею Николаевичу от 23 марта 1934 г. Из него видно, что Выготский был намерен пригласить Алексея Николаевича в свой отдел: Маргарита Петровна рассказывает о телефонном разговоре с Лурия, который сообщил, что "сегодня выясняется с базой для ВИЭМа, а вторым вопросом стоишь ты. Выготский ему сказал, что ты ему нужен был бы сейчас, но раз не вышло сейчас, надо тебя брать из других дверей". И действительно: 13 апреля 1934 г. руководство ВИЭМ (Всесоюзный институт экспериментальной медицины) посылает во Всеукраинский институт научной педагогики бумагу с просьбой не препятствовать переходу Алексея Николаевича на работу в ВИЭМ. Она начинается так: "Ввиду привлечения проф. А. Н. Леонтьева к работе в Психологическом отделе Московского филиала ВИЭМ в качестве заместителя зав. отделом...".

После отъезда Алексея Николаевича произошло следующее. Лурия в течение трех лет, до 1934 г., бывал в Харькове наездами - по его собственным воспоминаниям, "курсировал" между Харьковом и Москвой (а Выготский - между Харьковом, Ленинградом и Москвой). Недолго пробыла в Харькове и Л. И. Божович - вскоре она переехала в соседнюю Полтаву, в пединститут, хотя продолжала постоянно сотрудничать с "харьковчанами". Время от времени к ней в Полтаву наезжал и Выготский.

Леонтьев остался в Харькове почти на пять лет. Он не только возглавлял отдел и был действительным членом Украинской психоневрологической академии, но и - после окончательного отъезда Лурия - принял у него руководство всем сектором психологии (еще раньше, в 1932 г., он был заместителем заведующего сектором). Кроме того, он был заведующим кафедрой психологии Медико- педагогического института Наркомздрава Украины, а позже заведующим кафедрой психологии Харьковского педагогического института и НИИ педагогики (позже - Всеукраинский Институт научной педагогики).

Таким образом, из публикуемых здесь писем А. Н. Леонтьева и Л. С. Выготского, а также из дальнейшего развития событий следует со всей очевидностью, что отъезд Леонтьева в Харьков не был разрывом с Выготским. Во-первых, Леонтьев ехал, чтобы заниматься именно развитием культурной психологии, что было сложно делать

18 М. П. Леонтьева - жена А. Н. Леонтьева.

стр. 21

в Москве. Во-вторых, Выготский и Лурия также получили приглашения на работу в Харьков и одновременно с Леонтьевым начали там работать, хотя не столь решительно, как Леонтьев: не "вина" последнего, что именно он оказался в положении единственного реального лидера Харьковской группы, и что только в Харькове с его помощью сложился сильный коллектив единомышленников, взявших идеи культурно-исторической психологии на вооружение, а в Москве (или где-либо еще) такого коллектива не возникло. В- третьих, на фоне идейного кризиса Выготский сам дистанцировался от содержательного общения, что подтолкнуло Леонтьева к принятию самостоятельных решений, но отнюдь не к какому-либо изменению научных воззрений и человеческих отношений. В-четвертых, отъезд Леонтьева не был теоретическим расколом - ни малейшего намека на это нет в тексте письма, и позднейшие письма и действия Выготского служат этому недвусмысленным подтверждением, заодно опровергая и миф об "измене" и "не восстановившихся отношениях".

стр. 22

К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. Н. ЛЕОНТЬЕВА. А. Н. ЛЕОНТЬЕВ И ЕГО ВРЕМЯ ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ

Автор: Е. Е. Соколова

(c)2003 г. Е. Е. Соколова

Канд. психол. наук, доцент, кафедра общей психологии, МГУ, Москва

А. Н. ЛЕОНТЬЕВ И ЕГО ВРЕМЯ ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ*

Предлагаемые вниманию читателя заметки не являются в собственном смысле статьей, решающей какую-либо научную проблему. Это объединенные в более или менее связное целое фрагменты воспоминаний об Алексее Николаевиче Леонтьеве людей, которые имели возможность общаться с ним, видеть и слышать его в аудиториях и кабинетах и даже сотрудничать с ним во вторую половину его жизни, - словом, очевидцев 1 . Как и все мемуары, эти воспоминания достаточно субъективны, поэтому цель представленной работы - вовлечение их в своеобразный диалог друг с другом, ведь именно на пересечении различных "субъективных правд" и возможно достижение более или менее объективной исторической истины. Впрочем, я не следую модной тенденции современной мемуаристики "свергать кумиров с пьедестала". В представлении "психологического портрета" А. Н. Леонтьева я опираюсь на воспоминания тех, кто, не всегда относясь к нему однозначно, любил или просто уважал его.

Публикуемый текст обращен прежде всего к начинающим психологам, которые знакомы с творчеством А. Н. Леонтьева лишь по его работам, трудным, по мнению многих, для понимания и изложения. Возможно, предлагаемые воспоминания более старших коллег помогут молодым психологам глубже проникнуть в тайны этих трудов, созданных в весьма нелегкий период истории нашей страны.

Как это ни странно для меня (ведь всегда хочется быть моложе, чем на самом деле), но я тоже отношусь к очевидцам. Правда, мои воспоминания ограничены отдельными эпизодами встреч с А. Н. Леонтьевым как студентки первого и второго курсов, которая еще очень мало понимала в психологии вообще и в творчестве Леонтьева в частности. Я поступила на дневное отделение факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова в 1976 г. и, к моему большому сожалению, не слушала курса лекций Леонтьева по общей психологии (последние в своей жизни лекции он читал студентам, старшим нас на год). Тем не менее, отдельные его выступления, на которых я побывала, запечатлелись в моей памяти и в конспектах, которые я, прилежная студентка, вела практически стенографически. Но самая первая встреча с Леонтьевым произошла еще раньше: перед началом нашего первого учебного года он как декан факультета психологии МГУ вручал нам студенческие билеты. Мы, вчерашние абитуриенты, сидели в самой большой аудитории (тогда 51, сейчас 310) здания факультета психологии на проспекте Маркса (ныне ул. Моховая), нас по очереди вызывали к столу, и Алексей Николаевич каждому вручал его студенческий, крепко пожимая руку и говоря пару напутственных слов. Многие из знавших его отмечали в разных воспоминаниях, что в его внешности было нечто демоническое, мефистофельское. Он был всегда худощав и немного сутул, с густыми, тщательно зачесанными темными волосами с небольшой сединой. По мнению Артура Владимировича Петровского, он бы мог без грима играть Воланда из "Мастера и Маргариты"; по его же воспоминаниям, когда Леонтьев

* Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ (код проекта 02 - 06 - 003 82а).

1 Представленные в тексте фрагменты взяты из проведенных в 2002 г. интервью с использованием звукозаписывающей техники и (иногда) видеокамеры в рамках исследовательского проекта, имеющего своей целью создание и обработку материалов "устной истории" школы А. Н. Леонтьева (руководитель проекта - Е. Е. Соколова, исполнители - Е. А. Загряжская и А. А. Яковлева). Материалы всех интервью пока еще не расшифрованы и будут использованы в последующих публикациях в рамках указанного проекта. Пользуясь случаем, хочется поблагодарить всех давших нам интервью - и тех, чьи высказывания приводятся в публикуемом тексте, и тех, чьи интервью будут еще использованы впоследствии.

стр. 22

приехал на один из психологических конгрессов в Канаду, местные газеты писали о "дьяволоподобном русском". Мне, смотревшей в это время на всех преподавателей МГУ как на небожителей, ничего такого дьявольского в облике А. Н. Леонтьева не виделось, но запомнился его проницательный, умный взгляд.

Практически все, с кем нам пришлось разговаривать о Леонтьеве, отмечали этот пристальный взгляд, которым он как рентгеном будто просвечивал человека насквозь. Так, Антонина Николаевна Ждан вспоминает, как Леонтьев, например, подводил итоги работы кафедры за год, оценивая ее общие результаты: "Алексей Николаевич пристально смотрел на каждого из присутствующих, переводя свой острый, проникающий в самую душу взгляд с одного лица на другое и, не ограничиваясь общими итогами, говорил примерно такие слова: "Вклад каждого из членов кафедры был неодинаков"". И говорилось это так, что казалось: эти слова относятся персонально к тебе. И после этого хотелось подтянуться, сделать больше и лучше. Аналогичным было поведение Леонтьева на заседаниях ученого совета по защите диссертаций: Леонтьев на них никогда не опаздывал, а приходил заранее, садился за стол, вытянув шею и поворачивая голову то направо, то налево, выжидательно смотрел, как заполняется аудитория, можно ли было начинать.

Читателю может показаться, что Леонтьев был подобен надзирателю, который следит за порядком и никому не дает спуску. Вовсе нет. Ему важно было участие каждого в обсуждении всех вопросов деятельности факультета, а если по каким-то причинам человек уклонялся от этого, подобного рода меры должны были заставить человека перестать быть равнодушным. Тем более, что люди вовлекались в обсуждение вовсе не только таким "авторитарным" способом. Леонтьев очень увлекался всем тем, чем в данную минуту занимался, и пытался увлечь этим же делом других весьма разными путями. Очень красиво он это делал на лекциях, чему я сама была свидетельницей, поскольку лекция Лентьева была первой в моей жизни в МГУ. Она была вступительной, предваряющей курс лекций по общей психологии (раздел "Введение в психологию"), который нам читала Ю. Б. Гиппенрейтер. В лекции Леонтьев говорил о неоднозначном решении проблемы предмета психологии и множественности определений предмета, о значении культурно-исторического подхода для решения этого вопроса, но я не касаюсь сейчас содержания лекции, - меня поразила ее форма. Довольно часто Леонтьев произносил фразы типа: "Ну, Вы, конечно, знаете...", "Помните, как имярек говорил то-то и то-то...", при этом явно обращался к одному из сидящих в аудитории и как-то по-особому улыбался. А тот из студентов или преподавателей, к кому он обращался, радостно кивал головой или еще как-нибудь выражал свое согласие с ним... А я обмирала от ужаса - я-то ничего этого не знала, мне казалось, что все сидящие вокруг знали гораздо больше меня и что мне никогда не достичь такой высоты - ни в уровне знаний, ни в умении так свободно выражать свои мысли. И мне хотелось, придя домой, тут же ликвидировать свои досадные пробелы, - я читала много раз один и тот же психологический текст, рылась в энциклопедии и справочниках: так он тянул нас за собой.

Но, оказывается, многие в студенческие годы испытывали то же самое. Так, Вячеслав Андреевич Иванников, слушавший лекции А. Н. Леонтьева еще в 1961 г., отмечал: "У него была такая манера: он выбирал кого-нибудь и говорил: "Ну, вы понимаете..." ... Протягивал руку, пальцы выгибались наружу и при этом делал вдох носом, как будто бы шутливо... А про что говорил, иногда было совсем непонятно...Приходилось кивать... Мне казалось, что я что-то не понимаю только потому, что я из деревни...".

Подавляющее большинство людей, с которыми мы проводили интервью, говорили о сложности восприятия его лекций студентами. Вспоминает Инна Владимировна Равич-Щербо, слушавшая Леонтьева еще в 40-е г. XX в., сразу после войны: "Мы даже ходили к нему с делегацией от курса с просьбой рассказывать нам так, чтобы было понятно. Он отреагировал на это добро- иронично. Он сказал, что он это знает, но что мы должны привыкать, это профессиональный язык, надо уметь пользоваться этим языком, надо уметь понимать; все было по-доброму, и мы ушли не столько удовлетворенные, сколько нам было стыдно... за то, что мы пришли с такой непрофессиональной просьбой".

В. А. Иванников поведал нам о следующем примечательном эпизоде из своей студенческой жизни: "Я увидел Алексея Николаевича, когда у нас была первая лекция по психологии... Впечатления от его лекций я сохранил до сих пор. Самое мое большое удивление было то, что наши студенты (а их было человек 11 - 12) не могли их записывать и не писали за ним. И я помню, что в середине семестра его лекции стали посещать студенты 5 курса ..., потому что они поступали в аспирантуру... Был такой эпизод (теперь-то я понимаю, что тогда меня это очень обидело). Между лекциями был перерыв 10 минут, я вышел, а потом зачем-то вошел в аудиторию и увидел, что около моей тетрадки стояло человека 3 или 4 пятикурсников и читали мой конспект. Я был потрясен... Я и так-то смущался, потому что из деревни... Москва... С нами иностранцы учились -из Венгрии, Румынии, Вьетнама... Думаю: надо же, поиздеваться решили над студентом... Вот эта обида была много-много лет, а потом одна

стр. 23

тогдашняя пятикурсница рассказала мне, что они были потрясены: студент первого курса записывает лекцию за Леонтьевым, - а они ничего не понимают, что он говорит... Они, студенты пятого курса...".

Впрочем, некоторым слушателям лекции Леонтьева не казались такими уж сложными для восприятия: нравилась именно их сложность, методологическая насыщенность. Сергей Николаевич Ениколопов высказывает свое мнение о лекциях Леонтьева: "Его лекции были напряженными... Они сильно контрастировали с лекциями других преподавателей, которые читали их студентам, как сотрудникам ЖЭКа, то есть непрофессионалам. .. То, что он всегда думал на лекциях, было видно".

Аналогичного мнения и Зоя Алексеевна Решетова, которая слушала лекции Леонтьева сразу после войны: "Наша группа его лекции очень любила, он выступал не только как лектор, но и как личность. Его страстность, уверенность, доказательность нас всех завораживала. Мы росли на дискуссиях, которые были в начале нашего обучения психологии. Он очень рано, можно сказать, с первого курса активно, настойчиво формировал нашу методологическую направленность, определявшую все остальное".

Чем же можно объяснить столь разные мнения о лекциях одного и того же человека? Мне кажется, кое-кто из наших собеседников достаточно четко ответил на этот вопрос: "Он читал лекции для подготовленных студентов" (В. А. Иванников). Очень похожее мнение у О. В. Овчинниковой: "Мне кажется, он был все-таки лектором для продвинутых... Либо уж совсем для начинающих, которым нужно просто схватить общий облик, общие установки, полет мысли человека"..., и в то же время она видит основную сложность восприятия лекций Леонтьева в приводимой им системе аргументации, длинных фразах, отступлениях...

Сложность восприятия его лекций С. Н. Ениколопов объясняет "его пристрастностью, личностностью... Он любил строить лекцию на основе того, чем был сейчас увлечен. Например, вышла книга Тейяр де Шардена "Феномен человека", и было видно по лекциям Алексея Николаевича, как книга меняет человека. Или рассказывал пример из личной жизни, и это просилось в лекцию, и шло не просто рассуждение о психофизической или психофизиологической проблеме, а как это отражается в его личной биографии...".

Многие из вспоминавших о Леонтьеве говорят о том, что его лекции не очень похожи на строго учебные - это были размышления вслух, причем у многих создалось впечатление, что та или иная мысль родилась только что, здесь и сейчас, и для тех, кто принимал подобный стиль лекций, слушать их было подлинным наслаждением. Однако все: и те, кто считал лекции Леонтьева сложными для понимания, и те, кто любил этот интеллектуальный праздник мысли, - удостоверяют, что его лекции завораживали, очаровывали, производили неотразимое впечатление. З. А. Решетова отмечала: "Он заряжал своим темпераментом, пристрастностью. .. Я не думаю, что он кого-нибудь оставил равнодушным. На его лекции приходило много людей - и взрослых, и посторонних... Это личное сочетание страстности или пристрастности, эта эмоциональность, доверие, возможность корректного спора... Он снимал "стену" между студентом и собой, на равных обращался с вопросами: "Как Вы думаете? А Вы, пожалуй, правы..."".

А. Н. Ждан отмечает артистизм Леонтьева при чтении лекций. И. В. Равич- Щербо убеждена, что этот дар был "естественным, это был не сценический, не сделанный артистизм". При этом многие считают, что мимика Леонтьева невоспроизводима и что никакие фотографии не могут передать все обаяние живого Леонтьева. Все наши собеседники вспоминали его руки ("У него были очень красивые руки, - замечает О. В. Овчинникова, -безупречные, ухоженные, крупные, мягкие... его жесты, которые мы - только что пришедшие на факультет студенты - вдруг с удивлением отмечали у более молодых преподавателей, ведущих семинары". З. А. Решетова рассказывала, что когда на ее лекции приходили ее бывшие однокурсники, тоже слушавшие в свое время лекции Леонтьева, они говорили ей: "Как же ты похожа на Леонтьева". "Мне, конечно, до Леонтьева слишком далеко, - добавила Зоя Алексеевна, - но некоторая внешняя манера поведения невольно как-то мной воспроизводилась".

Завершали картину внешнего облика А. Н. Леонтьева безупречно сидевшие на нем костюмы всегда с белыми рубашками и неизменным галстуком - это была его "форменная одежда". Все наши собеседники, как один, отмечали необыкновенную его элегантность, которая, по мнению многих, проявлялась не только в его облике, но и в мыслях.

Можно многое еще сказать о внешнем впечатлении, производимом Леонтьевым на окружающих, но вдумчивого читателя больше заинтересует внутренняя подоплека этого поведения, его внутреннее содержание. Попытаемся проникнуть в "ядро" личности А. Н. Леонтьева, которое, надо отметить, было в достаточной степени скрыто от большинства окружающих его людей (он сам как-то в разговоре с А. Н. Ждан сказал о себе: "компенсированный интроверт"). Поэтому для решения поставленной задачи нельзя ограничиться, например, впечатлениями студентов, слушавших его лекции, - необходимо обратиться к

стр. 24

воспоминаниям тех, кто гораздо ближе знал Алексея Николаевича и мог наблюдать его поступки в других условиях и ситуациях.

Многие его студенты и аспиранты, постоянно общавшиеся с ним в связи с курсовыми, дипломными и диссертационными работами, отмечают, что он никогда не жалел на них времени. Вспоминает З. А. Решетова: "Редкий день, когда я не бывала у него дома... по разным случаям, в основном для консультаций по теме... Если я приезжала утром, меня сажали завтракать, если к обеду -обедать, вечером - ужинать... Часто выезжала на дачу. Алексей Николаевич всегда выходил встречать меня к остановке, от нее было далеко идти. ..". Равич-Щербо констатирует, что в ее памяти осталась большая увлеченность Леонтьева обсуждаемыми проблемами: "Складывалось впечатление при разговоре с ним, что твоя тема - чуть ли не главное в его жизни. Я не сомневаюсь, что так было с каждым из нас. У нас не было "коллективных сидений". Очевидно, он предпочитал беседовать с каждым персонально".

Он вообще очень любил "возиться" с молодежью, видя в ней будущее психологической науки. Многие вспоминали, с каким трудом он оставил на факультете, выбив для них прописку и должности, довольно большую группу молодых людей, которые стали сейчас известными психологами.

При этом он общался с молодежью не только по поводу научных дел. Леонтьев много внимания уделял подготовке к смотрам художественной самодеятельности, присутствовал на концертах, принимал участие в обсуждении результатов. Однажды на смотре художественной самодеятельности факультет психологии МГУ занял одно из последних мест - потому что общая тональность концерта была расценена комиссией МГУ как "пессимистическая" (вспомним, в какое время это происходило - оценивалось прежде всего политическое и идеологическое "наполнение" концертов), несмотря на то, что художественный уровень концерта был достаточно высок. А. Н. Ждан вспоминает, что факультет "гудел" от этих итогов, а Алексей Николаевич терпеливо и долго разговаривал с участниками концерта, - проводил с ними, по существу, психотерапевтическую работу, потому что знал, что изменить ничего нельзя, но можно помочь пережить, а он это умел делать замечательно.

Отдельный разговор - о создании Леонтьевым института психологических школ, где студенты и преподаватели в неформальной обстановке (например, в спортивном лагере МГУ в Пицунде, на берегу Черного моря) могли обсуждать все возникающие у них вопросы. "У меня не было ощущения, - вспоминал С. Н. Ениколопов, - что кто-либо из преподавателей того времени был бы для нас недоступным. Они создавали профессионально грамотную, комфортную среду... Тогда они точно знали, что большинство студентов будут работать в психологии и формировали среду. Это очень важно. Они работали на опережение".

Собеседники Леонтьева, его сотрудники и оппоненты не могли пожаловаться на отсутствие внимания со стороны Алексея Николаевича - на них он никогда не жалел времени. Вспоминает А. В. Петровский: "Если говорить о его привычках, то тут очень легко сопоставить два типа общения с двумя выдающимися нашими учеными -Алексеем Николаевичем и Александром Романовичем. Почти каждый день я разговаривал по телефону и с тем, и с другим, но по- разному. Утром звонил Александр Романович. Коротко, деловито он высказывал свои соображения по поводу того, что нам надо делать сегодня: что будет делать он и что он ждет от меня. Разговор длился примерно полторы минуты - по-американски коротко. Я получал напутствие на целый день. Вечером звонил Алексей Николаевич. У меня была трубка на длинном шнуре. Сначала я сидел у телефона, потом вставал и ходил по комнате, потом я ложился на диван и мы продолжали разговор. "Это был исключительно интересный разговор...".

Многие наши собеседники отмечали как характерную черту Алексея Николаевича (а также психологов его поколения) особый стиль полемики со своими оппонентами. Внешне очень корректный стиль общения явно выражал внутреннее интеллигентное отношение к мнениям других, которые можно не разделять, но при этом необходимо уважать право на иную точку зрения: "Все, что осталось в памяти о наших стариках, наших учителях, - это были люди не показной, а настоящей интеллигентности. И она никогда не позволяла им (ведь по-разному складывались отношения между ними) опускаться до неприличий (хотя критерии приличий сейчас тоже очень изменились), до многого, что позволяло себе следующее поколение, тем более молодое, и что теперь чуть ли не норма" (И. В. Равич-Щербо).

"Когда возникают какие-то ситуации научной конфронтации, - говорил нам А. В. Петровский, -они невольно задевают личность. Но вместе с тем люди такого уровня, как Леонтьев, Теплов, Смирнов, Запорожец, никогда не ставили знак равенства между спором на уровне различных научных школ и личными отношениями". Леонтьев был блестящим собеседником, мастером афоризмов, замечает О. В. Овчинникова: "Он никогда не вел пустых разговоров. Если к месту нужен был анекдот, был анекдот, если нужна реплика - реплика... Он вообще был мастер реплик коротких, точных... Однажды мы ехали вместе в купе..., скучно в поезде, стучит, а он говорит: "Я в поезде

стр. 25

сплю пунктиром"". Теперь я понимаю, добавила Ольга Васильевна, что такое "спать пунктиром".

Едва ли не все наши собеседники подчеркивают, что Леонтьев был очень увлекающимся человеком. То, что его увлечения выходили за пределы психологической науки, чувствовалось на любой лекции с ее экскурсами в историю, литературу, другие науки. На меня совершенно неизгладимое впечатление произвели его лекции по проблеме целеобразования, недавно опубликованные в издании "Лекции по общей психологии". В качестве примера были приведены различные типы целеобразования у двух реально живших людей - Ч. Дарвина и Л. Пастера. О жизненном пути этих ученых в контексте развиваемых им идей о целеобразовании Леонтьев говорит так подробно, с таким знанием дела, что очевидно: он глубоко разбирается в биологии, химии, биохимии, медицине и во многих иных науках. Леонтьев в совершенстве знал французский язык и был одно время сопредседателем общества дружбы СССР- Франция. А ведь были еще литература, театр, кинематограф...

Однако главным, "системообразующим" мотивом всей деятельности А. Н. Леонтьева было сохранение и развитие психологической науки. "Я не могу сказать, - вспоминает А. В. Петровский, - что он не думал о своих интересах. Но у него на первом месте была психологическая наука. Была такая популярная песенка: "Эй, вратарь, готовься к бою, часовым ты поставлен у ворот. Ты представь, что за тобою полоса пограничная идет"... Он все время чувствовал, что за ним пограничная полоса, что за ним психология, которую надо защищать, не допускать падения ее уровня. У него вызывало возмущение поведение одного видного психолога, который с удивительной легкостью позволял защищать докторские диссертации, которые не соответствовали уровню докторских работ. Он считал, что в данном случае это подрывает престиж науки. К сожалению, сегодня этот критерий потерян... Я говорю это авторитетно, потому что был в течение шести лет членом президиума высшего аттестационного комитета. При Леонтьеве это было невозможно. Он не пропускал то, что считал мусором науки".

Мы все знаем вклад Алексея Николаевича в развитие теории и методологии психологической науки. В меньшей степени известно, что Леонтьев был и оставался блестящим экспериментатором. Как вспоминает О. В. Овчинникова, он "не то что сожалел, но как-то сокрушался, что мало работал в эксперименте. У него были хорошие руки, он мог много чего собрать... На моих глазах он уже не экспериментировал, но, наверное, времени уже не было - такие глыбы сворачивал, и административная работа. Но он всегда отзывался очень на какие- то экспериментальные схемы, поддерживал их, если нужно - подсказывал что- то в ходе обсуждения..."

И, конечно, оставаясь великим ученым, Леонтьев был не менее выдающимся научным "менеджером". Все хорошо знают, сколько он сделал для психологической науки вообще и для факультета психологии, в частности, как администратор. "Именно из-за этого, - замечает его внук Д. А. Леонтьев, - он многое недоделал, как ученый, но ведь и это было мощным творческим делом... Что важнее, трудно разобрать, но ведь и то, и другое осталось..."

Не забудем, что Алексею Николаевичу пришлось работать и творить в весьма суровых социокультурных условиях. Естественно, на протяжении его жизни они менялись не раз, и, тем не менее, для психологической науки время было всегда неблагоприятным. Об обстановке в университете во второй половине 40- х гг. XX века вспоминает И. В. Равич-Щербо: "С одной стороны, было много интересного, красивого, я бы сказала, романтичного, а с другой стороны каждый жил с сердцем, зажатым в кулачок, потому что никогда не знал, откуда тебя хлестнет, потому что психология была связана со многими науками, и дискуссии в смежных науках ударяли рикошетом, а иногда и напрямую, по психологии". Неизвестно куда пропадали аспиранты, про многих из них говорили, что они были арестованы. И заслугой Алексея Николаевича И. В. Равич-Щербо считает следующее: несмотря на то, что можно было бы уйти из психологии в это опасное время в более безопасные области (например, в философию, методологию), - Леонтьев и его соратники сохранили психологическую науку даже ценой каких-то компромиссов. "Я бы не стала наших стариков подвергать критике, потому что нам сейчас хорошо говорить про это... Перед каждым из них и не раз, и не два стояла важная нравственная задача: я мог бы высказаться, что я думаю по этому поводу то-то и то-то..., но если я сделаю это, то закроют институт, как закрыли многое, а это не только наука. Это люди, их судьбы, у многих семьи... Дорогой ценой можно было за это заплатить. Это обязательно надо иметь в виду, прежде чем осуждать их. А вернее сказать, осуждать их просто нельзя. И то, что они все вместе... сумели во всех перипетиях жизни сохранить отечественную психологическую науку, которая подвергалась ударам со всех сторон, - что где ни произойдет, в психологии аукается..., - это огромное дело". "Это был человек с большим внутренним самоконтролем, - замечает Д. А. Леонтьев, - который жил в таких хронотопах, где постоянно необходимо контролировать то, что говоришь и пишешь. Когда однажды моего деда спросили, почему он пишет так сложно, он ответил, что в свое время его научили писать так, чтобы нельзя

стр. 26

было вырвать фразу из контекста и посадить за нее". "Ему было о чем молчать в его жизни, - добавляет Д. А. Леонтьев, - и он очень много молчал...".

Очень сложная тема - взаимоотношение А. Н. Леонтьева с его учителями в психологии и, прежде всего, с Л. С. Выготским. Многочисленные воспоминания свидетельствуют о том, что в последние годы жизни Выготского его взаимоотношения с Леонтьевым были трудными и неоднозначными. Но вот совсем недавно в архиве А. Р. Лурии обнаружилось письмо А. Н. Леонтьева к Л. С. Выготскому, датированное 1932 годом, которое многое меняет в понимании отношений между ними. О нем нам сообщил Д. А. Леонтьев, особенно подчеркнув то обстоятельство, что в этом письме Алексей Николаевич "берет на себя большую личную ответственность за сохранение чистоты линии Выготского; он остался верен культурно-исторической парадигме" и, как утверждает Дмитрий Алексеевич, даже упрекает самого Выготского в некотором отступлении от этой линии. Вообще, по мнению Д. А. Леонтьева, Алексей Николаевич никогда не отделял свою теорию от теории Л. С. Выготского. Она является возможным продолжением идей Льва Семеновича; он ничего из них не отрицает, но идет дальше. Аналогичны воспоминания С. Н. Ениколопова: Леонтьев никогда не говорил о противопоставлении деятельностного подхода идеям Выготского, наоборот, складывалось впечатление, что Л. С. Выготский - это икона в красном углу, Учитель.

Как человек, Алексей Николаевич не был лишен некоторых слабостей, что можно во многом объяснить условиями его жизни. Некоторые из наших собеседников отмечали, что он проявлял особое законопослушание, имея дело с партийными руководителями. Известен эпизод, когда Леонтьев отказался подавать документы на выборы в АН СССР, поскольку высокий партийный деятель по некоторым своим соображениям "не рекомендовал" ему делать это. Леонтьев сам был членом КПСС, и М. Г. Ярошевского когда-то неприятно поразило, что одним из важнейших событий в своей жизни Леонтьев считал вступление в партию, о чем он не преминул заметить на своем 50-летнем юбилее 2 . Однако вспомним, что это было сказано в начале 1953 года. А О. В. Овчинникова считает, что, будучи членом партии, Леонтьев не был "пламенным партийцем", слепо следующим всем указаниям свыше. Для него пребывание в партии, считает она, имело "то ли осознанный, то ли неосознанный мотив, что все-таки я могу как-то на что-то повлиять".

Многие вспоминают, что Леонтьев любил "руководящие посты". Но, заняв тот или иной пост, он использовал его для блага психологической науки. А. Н. Ждан всегда поражало, как он умел придать всем "спущенным сверху" мероприятиям содержательный смысл; из всего того, что навязывалось, он делал то, что важно, интересно и нужно.

"Алексей Николаевич в моей памяти остался как человек незаурядный, - вспоминает Н. Ф. Талызина. - Это не значит, что у него не было своих слабостей. Например, мне всегда было даже смешно: он был очень податлив, когда о нем говорили или писали что-то хорошее. Меня это удивляло. Потому что в моих глазах на такой высоте обращать внимание на то, что кто-то что-то сказал о его лекции... Алексей Николаевич был для меня на пьедестале. Но он всегда очень радовался, когда кто-то говорил что-то о его статье или лекции...".

Леонтьев во многом рассматривал свою деятельность в психологической науке как поле боя, но он мог успешно сражаться за психологию только потому, что у него был "надежный тыл" -теплый, уютный дом, удивительная семья. О доме, в котором она была практически на правах члена семьи, вспоминает З. А. Решетова: "За столом всегда велись разговоры... Иногда к столу выходила его мама. Она была большеглазой, круглолицей, полной противоположностью своего супруга. Она была женщина властная, волевая, Алексей Николаевич похож на нее, а не на отца. Выходила она позже всех, в белом жабо или красивом декоративном воротничке, на ней всегда было шелковое платье..., садилась на председательское место, подавалась супница, она разливала суп на правах хозяйки стола и все с уважением к ней относились. Когда справлялось 50-летие Алексея Николаевича, я была в комиссии по организации юбилея... Первые слова благодарности Алексея Николаевича были отцу и матери, близким, потом жене, Маргарите Петровне, она ему очень помогала. Это глубоко меня тронуло. Послевоенное поколение стало более агрессивным, жестоким, менее внимательным к родителям, и это до сих пор сейчас идет, усиливается. А тут - первые слова благодарности отцу с матерью... Вообще там чувствовалась семья, семейный уклад был хороший, дружный... Алексей Николаевич много шутил. Приятная атмосфера была у него дома". Про хлебосольный и гостеприимный дом Леонтьевых рассказывают абсолютно все, кто там бывал.

Вспоминает Ю. А. Кораблева, много лет проработавшая в АПН РСФСР (ныне РАО) и ставшая близким другом семьи Алексея Николаевича: "Маргарита Петровна была как жена совершенно потрясающая. С Алексеем Николаевичем

2 Из интервью, данного М. Г. Ярошевским автору данной статьи и В. В. Умрихину 18 января 1997 г.

стр. 27

было справляться совсем не просто. Он был человеком с характером, как и положено настоящему мужчине. Она с ним справлялась, он ворчал, но слушал. Поворчит недовольно, но слушает. С трех часов до половины пятого, кто бы ни звонил, она говорила: "Алексею Николаевичу нужно отдохнуть" - и ни с кем его не соединяла. Он очень обижался: может быть, звонил кто-кто важный. Маргарита Петровна говорила: "Ну и что? Через полчаса позвонят опять. Ничего не случится... Я же знаю, кому можно так сказать, а кому нет..."...Был очень гостеприимный дом, можно было попить чайку, поговорить душевно. Не было ощущения, что надо было быстро уходить, что все торопятся; они умели сделать свой дом приятным. Я чувствовала себя с ними, как с близкими мне людьми".

Завершая обзор воспоминаний некоторых знавших Леонтьева людей, не могу не сказать о том, о чем говорили практически все участвовавшие в проведенных нами историко-психологических интервью. Можно было бы списать эти высказывания на "ностальгию" стариков по прошлому, но, во-первых, не все наши собеседники могут быть названы старыми людьми, а, во-вторых, чем плоха ностальгия по лучшим страницам нашей прошлой жизни? Так вот: практически все наши собеседники сетовали на то, что современные молодые психологи не ценят традиций, оставленных нам в наследство нашими предшественниками и, в частности, А. Н. Леонтьевым. Говорили о методологической беспечности многих современных работ, о прагматической их ориентации взамен глубокой теоретической и методологической обоснованности, об отсутствии критичности в восприятии зарубежного опыта и игнорировании опыта отечественной психологии, о девальвации нравственных ценностей в практической психологической работе и т.п. На мой взгляд, подобного рода нигилизм молодого поколения психологов объясняется не только существенно изменившимися социокультурными условиями работы психологов в нашей стране, но и недостаточным знанием и преподаванием "живой" истории психологии. Поэтому сбор материалов "устной истории" психологической науки в нашей стране остается весьма актуальной задачей как собственно историков психологии, так и всех тех, кто уверен, что в психологии необходимо "работать на опережение".

стр. 28

К 30-ЛЕТИЮ ИНСТИТУТА ПСИХОЛОГИИ РАН. СИСТЕМНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ И РАЗВИТИЕ ПСИХИКИ

Автор: В. А. Барабанщиков

(c) 2003 г. В. А. Барабанщиков

Доктор психол. наук, проф., зав. лаб. системных исследований психики Института психологии РАН

Рассматриваются направления и некоторые результаты исследований лаборатории системных исследований психики ИП РАН. Дается характеристика системного подхода в психологии и обсуждаются его особенности на современном этапе развития науки и практики. На конкретном материале показано многообразие форм системных исследований и перспективы системно-генетической ориентации психологии.

Ключевые слова: принцип системности в психологии, самоорганизация, системогенез, субъект, сознание, общение, деятельность, индивидуальность, коммуникативная компетентность, восприятие, действие "в уме", практическое мышление, безопасность социотехнических систем.

Начиная с середины 70-х гг. XX в. системный подход к анализу психики и поведения человека является общей методологической платформой научных и научно-практических исследований Института психологии РАН. Поэтому создание в 1991 г. специальной лаборатории означало не столько локализацию (и монополизацию) идеи системности в рамках одного подразделения, сколько полагание ее в качестве самостоятельного предмета изучения и в какой-то степени координацию коллективных усилий в этой области [36, 47, 51]. В предлагаемой статье будет дана характеристика принципа системности в психологии и рассмотрены некоторые результаты исследований сотрудников лаборатории.

1. ПРИНЦИП СИСТЕМНОСТИ В ПСИХОЛОГИИ

Говоря о системном подходе, подразумевают особую позицию исследователя и арсенал средств, фиксирующих изучаемый предмет как многокачественный, целостный и изменяющийся. Динамическое единство различного, т.е. система, анализируется в терминах элементов и структуры, части и целого, организации и координации, развития, иерархии, измерений и уровней, выражающих современный строй любой позитивной науки. Специфика системного познания состоит в возможности описания и объяснения интегральных образований действительности (целостностей). Этим определяется эвристический потенциал данного подхода и границы его применения.

Предпосылки и основания. Представление о системной природе психических явлений выступает в качестве определенного итога развития знания о психике и поведении [34]. Включаясь во всеобщую взаимосвязь событий материального мира, психические явления выражают уникальное единство разнообразных свойств живых существ. В совокупности они образуют "функциональный организм", позволяющий животным (человеку) гибко ориентироваться, коммуницировать и действовать в перманентно меняющейся среде (мире). В разных отношениях психическое открывается как отражение действительности и отношение к ней; как функция мозга и регулятор поведения, деятельности и общения; как природное и социальное, сознательное и бессознательное. Возникая с появлением жизни, оно достигает высот творчества, самосознания и духовности. Психика объективно выступает в виде многомерного, иерархически организованного, развивающегося целого, или органической системы, функциональные компоненты которой имеют общий корень и онтологически неразделимы.

С этой точки зрения системные исследования выражают форму познания психического, адекватную его природе, а главная задача психологической науки формулируется как выявление принципов и закономерностей возникновения, функционирования и развития систем: а) психики в целом, б) ее компонентов и субкомпонентов, в) образований, включающих психику в качестве своей непосредственной предпосылки или внутреннего условия (деятельности, общения, игры и т.п.).

Здесь начинается серия вопросов, имеющих для психологии принципиальное значение. Как представить психическое явление в качестве системы? В какой форме выступают здесь компоненты, структура, системообразующие факторы, уровни организации? Какими свойствами обладают подобные системы и как они связаны между собой? Очевидно, что вне специальных исследований эти и аналогичные им вопросы либо остаются риторическими, либо получают абстракт-

стр. 29

но-всеобщее решение, мало что добавляющее к пониманию изучаемой реальности.

Другой причиной обращения к принципу системности являются исключительно высокие темпы дифференциации психологического знания и связанная с этим методологическая и теоретическая разобщенность исследований. Именно эта тенденция порождает проблему когерентности психологии, т.е. возможности ее существования как единой науки, и оказывается благодатной почвой для редукционизма и эклектики [34, 36, 62]. Чрезвычайное разнообразие подходов к исследованию психического (им соответствует многообразие принципов, понятий, методов исследования, эмпирических данных) обостряет проблему предмета психологии и ее метода.

Первостепенное значение в данной ситуации приобретает вопрос о способах объединения разнородного психологического знания. Так, одно и то же психическое явление, например, восприятие, в рамках экологического подхода описывается и изучается как функция проксимальной стимуляции; в рамках информационного - как прием, хранение, переработка и использование информации; в рамках деятельностного подхода - как построение субъектом предметного образа действительности и т.п. Но какова же психологическая сущность восприятия в целом? Как получить (в понятиях) более или менее "объемную" картину перцептивного процесса? На какой основе и как объединять существующие подходы?

Решение этих вопросов непосредственно связано с разработкой проблемы организации психологического знания и представления его как многомерного развивающегося целого. В качестве его компонентов выступают принципы, законы, категории, понятия и методы психологии. На сегодняшний день архитектоника этой системы и механизмы ее развития отрефлексированы слабо.

Наконец, обозначим необходимость спецификации самого системного подхода в психологии, анализа его видов, форм реализации, тенденций развития и т.п. Без такой работы понять неоднозначность отношений психологов к системному подходу и всерьез обсуждать его перспективы вряд ли возможно.

История психологической науки во многом выступает как история поиска альтернатив атомистической, по существу асистемной точке зрения на природу психики и поведения. Наиболее последовательно она была реализована эмпирической психологией сознания и классическим бихевиоризмом, которые постулировали существование исходных элементов (ощущений, реакций), объединяемых внешними связями (ассоциациями). Следствием такого подхода стало распространение редукционизма (физиологического, логического, социологического, информационного), опасность утери специфики предмета психологии и кризис методологических основ психологической науки. Собственно преодоление этого кризиса и связано с освоением (большей частью неосознанно) системного взгляда на предмет психологического познания. Начиная с гештальтпсихологии критерии научности все больше ассоциируются не столько с аналитическим, сколько с синтетическим, целостным подходом, вписывающим психическое в систему жизненных связей и отношений человека с миром, с одной стороны, и подчеркивающим самостоятельность целого относительно образующих его компонентов - с другой. Существенные шаги в раскрытии системной природы психики в отечественной науке сделаны Б. Г. Ананьевым, В. М. Бехтеревым, Л. С. Выготским, А. Р. Лурия, С. Л. Рубинштейном, Б. М. Тепловым и др. Системный анализ поведения и деятельности устойчиво связан с именами П. К. Анохина, А. Н. Леонтьева, Н. А. Бернштейна и др.

Разработка принципа системности является крупным вкладом Б. Ф. Ломова в развитие методологии и теории психологической науки. Он не только аккумулировал системные наработки, разбросанные по различным областям психологии, но и предложил оригинальную версию системного подхода к исследованию психики и поведения. В ее основе лежат представления о полисистемности бытия человека и интегральности его качеств и свойств. Моносистемный взгляд на природу психического, с его вниманием к компонентам и структуре Б. Ф. Ломов дополнил поиском объективных оснований интегральных качеств и свойств. Более того, распространив данный подход на изучение познавательных процессов, он сформулировал основы системной концепции психического отражения [7, 13, 34, 35].

В последнее время часто говорят о смене парадигм системного мышления. В его развитии выделяют два больших этапа. Первый (60 - 70-е гг. XX в.) - связывается с изучением равновесных систем и обратимых состояний. Типичными для него являются различные варианты системно-структурного и структурноуровнего подходов [16, 50]. Второй этап (с 80-х гг.) характеризуется анализом неравновесных систем и необратимых состояний [46,53]. Идеи спонтанного возникновения порядка из хаоса, принципиальной непредсказуемости поведения систем в точках бифуркации, созидательной роли положительных обратных связей и др. давно перешагнули границы термодинамики и химии горения, в которых родились и экспериментально оформились. Синергетический взгляд на мир активно распространяется в психологии, социальных науках, философии, педагогике, хотя правомерность переноса закономерностей абиотических форм движения материи на биологические и, особенно, социальные требует специальной аргументации. На сегодняшний день

стр. 30

взаимоотношения психологии (прежде всего -психологии развития) и синергетики очень напоминают взаимоотношения психологии с кибернетикой 30-летней давности, когда специфические проблемы природы психического пытались формулировать и решать на неспецифическом языке (информации, управления, обратной связи и др.). В этой связи представляется важным изучить условия сопряжения оснований синергетики и психологической науки, провести сопоставительный анализ феноменов "самоорганизации" и "порождения" в психологии, а также более детально рассмотреть гносеологический аспект проблемы: возможности синергетического подхода к организации психологического знания.

Развертывание принципа системности проходит на фоне непрерывного втягивания психологии в решение задач различных сфер общественной жизни (управления коллективами, бизнеса, сферы обслуживания, обучения и воспитания, охраны здоровья, политики и многих других). Психология все больше превращается в область профессиональной практической деятельности, которая формирует собственные нормы и принципы работы, понятийный аппарат, методы и задачи. Складывается основание научно- практического направления системного подхода, связанного, с одной стороны, с идентификацией собственно психологических проблем в разных сферах деятельности человека, а, с другой - с использованием психологических знаний в реальных жизненных ситуациях. Разработка данного направления опирается на широкое использование идей комплексного подхода [1, 35].

Таким образом, обращение к принципу системности в психологии отражает ее актуальное состояние и генеральную тенденцию развития. Воплощение данного принципа в "материал" психологической науки является самостоятельной проблемой, вернее "деревом" проблем, решение которых требует специальных усилий.

Текущий этап исследований. В качестве стратегических ориентиров развития системного подхода в психологии на сегодняшний день выступают две задачи: 1) построение на основе принципа системности предмета психологической науки и 2) разработка системного метода познания психических явлений, или "овеществление" подхода в методе. Полнота и эффективность решения этих задач определяют уровень развития системных исследований в целом.

Строго говоря, изучение интегральных образований психики (либо их производных), выявление состава, структуры, способов функционирования, иерархической организации и т.п. является скорее правилом, чем исключением. К такого рода объектам относятся: поведенческий акт (П. К. Анохин), гештальт (К. Коффка), психологическая система (Л. С. Выготский), интеллект (Ж. Пиаже), познавательная сфера (Д. Норман), перцептивный цикл (У. Найссер) и др. Особенность текущего этапа состоит в том, что наряду с организацией (структурой, уровнями) и функционированием целостных образований на передний план выдвигается изучение их становления и развития. Доминирующим оказывается генетическое направление системного подхода. В качестве ключевых рассматриваются вопросы механизмов порождения целостностей, соотношения стадий и уровней развития, его видов, критериев, взаимоотношений актуального и потенциального в психическом развитии и т.п. [7, 8,47,48, 51].

Развитие выражает способ существования психического как системы. Ее целостность и дифференцированность возникают, формируются и преобразуются в ходе развития индивида, которое, в свою очередь, выступает как полисистемный процесс. Психическое развитие характеризуется движением оснований, сменностью детерминант, возникновением новых свойств или качеств, преобразованием структуры целостности и т.п. Системно-генетический подход ориентирует исследователя на поиск источников и движущих сил психического развития человека, которые выражены в системе противоречий между разными свойствами, уровнями, основаниями, факторами и допускают множественность путей их разрешения. Любой результат развития (когнитивный, операциональный, личностный) включается в совокупную детерминацию психического, выступая в роли внутреннего фактора, предпосылки либо опосредствующего звена по отношению к результату последующей стадии. Складывается ситуация, обеспечивающая возможность перехода психического образования на новую ступень развития. Соответственно, регистрируемая в экспериментах динамика стадий (этапов, фаз, ступеней) психического развития любого уровня организации характеризует движение системы, детерминант, которая непрерывно доопределяется в самом процессе и потому никогда не может быть предсказана полностью.

Системный взгляд на детерминацию психики и поведения человека может быть выражен следующими положениями [34 - 36]:

* возможность возникновения и существования любого психического явления определяется различными обстоятельствами (детерминантами), которые могут выполнять функции причины, следствия, внешних и внутренних факторов, условий, предпосылок и опосредствующих звеньев;

* указанные типы детерминант взаимосвязаны, образуют систему;

* соотношение между детерминантами подвижно; то, что в одних случаях является предпосылкой, в других может оказаться причиной,

стр. 31

фактором или опосредствующим звеном; конкретный состав и структура системной детерминации зависят от текущих обстоятельств жизни человека;

* движение или смена детерминант носят закономерный характер и являются необходимым условием развития субъекта (его психики, поведения);

* включаясь в систему объективных связей и отношений действительности, то или иное психическое явление (форма активности субъекта) само выступает в роли важнейшей детерминанты жизненных процессов - как природных, так и социальных.

Данная концепция противостоит представлениям линейного детерминизма, позволяя более дифференцированно подойти к решению ряда фундаментальных проблем психологии и акцентировать не всегда выделяемые измерения детерминационных процессов: их динамичность, нелинейность и опосредствованность. Согласно концепции, например, вопрос о соотношении биологических и социальных детерминант поведения должен решаться в направлении не фиксации их параллельности или противостояния (теории двух факторов, взаимодействия и др.) и не определения специфики вытеснения или замены биологического социальным, а анализа содержания и способов взаимодействия этих детерминант в конкретной ситуации. В различных обстоятельствах и на разных стадиях психического развития соотношение и функции детерминант (их производных) оказываются различными.

Еще одна черта современных исследований -акцентуация оснований интегративности и целостности психических явлений. Эта тенденция связана с усилением субъектного подхода к анализу психики (С. Л. Рубинштейн, Д. Н. Узнадзе, К. А. Абульханова-Славская, А. В. Брушлинский), в соответствии с которым и психические процессы, и деятельность (либо поведение, общение, игра) рассматриваются в конкретной отнесенности к тому, кому они принадлежат. Подобный подход позволяет преодолеть жесткое разделение когнитивной и личностной сфер психики, внешнюю связь познавательных процессов и предметно-практических действий, разрыв психического процесса и его результата. Как показывают исследования, даже самый простой психический акт представляет собой акт конкретного субъекта жизни и включен в общий контекст его развития. Субъект выполняет роль стержня или интегрирующего звена, объединяющего различные проявления (компоненты, модальности) психики и уровни ее организации. Анализ субъекта, следовательно, открывает возможность выявления механизмов образования и развития целостностей и оказывается внутренним моментом системного исследования психики. Очевидно, что в рамках системного подхода субъект также должен рассматриваться как дифференцированное многомерное целое (система).

Онтологически (конкретно) понятый субъект выражает основу многообразных отношений человека к действительности. Вступив в определенные отношения и играя определенную роль, индивид не просто подчиняется действительности, но и воплощает в ней самого себя, продолжает себя в мире. Чем сложнее и разнообразнее отношения, тем сложнее и многообразнее их субъект. Реализуя разные отношения с действительностью, один и тот же индивид оказывается субъектом разных жизненных проявлений, в частности, восприятия, мышления, эмоциональных переживаний, общения, деятельности. Субъект жизни - своеобразный интеграл функциональных возможностей (свойств, качеств, образований, ролей) и, одновременно, достижений человека, не сводится к субъектам отдельных отношений, но так или иначе присутствует в каждом из них. Наиболее важное качество человека как субъекта заключено в его способности распоряжаться собственными ресурсами и благодаря этому строить отношения с действительностью, миром. Эта инстанция позволяет осуществлять выбор, ставить цели, принимать или отвергать задачи, соотносить предметы и события, но при этом всегда остается "за кадром", растворяясь в образе, переживании или действии.

Анализ субъекта заставляет всерьез обратиться к еще одной реальности, которая нередко выносится "за скобки" исследования, - к объекту жизнедеятельности. Чаще всего его отождествляют либо с эмпирическим объектом (вещью, событием), либо со стимуляцией. При таком понимании индивид (или группа) оказывается изначально "отрезанным" от условий своего существования и развития, и, как показывает исторический опыт, никакие логические ухищрения не способны обеспечить затем их внутреннего единства. Объект, или совокупность обстоятельств жизни и деятельности человека, представляет собой функциональное целое, которое включает не только элементы (свойства, вещи, события) и отношения среды, но и самого субъекта - индивидуального или коллективного, объединяющего их в систему. Речь идет о форме единства человека и его среды, которая неплохо описывается в терминах "ситуации", "жизненного пространства" или "мира" [10, 14, 33, 58, 64, 71]. Объект-ситуация (объект-мир) изначально противоречив и парадоксален: он включает в себя субъекта и, одновременно, противостоит ему как нечто внешнее, иное. Одной его стороной являются условия жизни, другой - их отражение и оценка человеком, включенным в ситуацию. Ситуация, мир оказы-

стр. 32

ваются и детерминантой (вернее, системой детерминант), и результатом активности субъекта.

Логика развития объекта-ситуации основана на приоритете внутренних связей над внешними, центростремительных сил - над центробежными, динамики - над статикой. Без анализа объекта (выделения его образующих, структуры, норм и правил, которым он подчиняется, уровней организации, динамики и т.п.) невозможно понять ни содержание психического отражения, ни охарактеризовать субъект и формы его активности. Хотя представления об объекте активно используются в рамках праксиологического и средового (экологического) подходов в психологии, проблема объекта как системы ждет своего решения.

Субъект и объект жизнедеятельности органически взаимосвязаны и выступают как компоненты одного и того же фрагмента бытия, или события жизни, включающего психические явления в единстве с условиями их существования и развития. Данная система может иметь различное содержание, способ организации, масштаб (микро-, мезо-, макро-), подчиняться определенной логике развития и включаться в цепь других событий. По существу это и есть онтологическое основание психического как органической системы. Понятие события позволяет выразить наиболее важные характеристики психических явлений - целостность и развитие, - вписав их в естественный поток жизни. Изучение законов движения подобных систем, их развития, взаимопереходов, координации и трансформаций представляется одной из центральных задач психологической науки [8,10, 11].

В рамках рассматриваемого подхода то или иное психическое явление открывается исследователю (и должно быть изучено) в нескольких ракурсах. Во-первых, в контексте определенной сферы бытия, в которую включен данный индивид либо группа: здесь лежат основания предметного содержания и динамики изучаемого феномена. Во-вторых, в рамках субъекта определенной формы активности (поведения, деятельности, общения и т.п.), когда изучаемое явление берется в единстве внутренних условий своего существования, образующих разномодальное целое (в его состав входят мотивационно- оценочный, когнитивный, диспозиционный, рефлексивный и другие компоненты). В-третьих, в плане той модальности психического, к которой непосредственно принадлежит изучаемое явление. Исследователь фиксирует специфику и уникальность феномена, выступающего как сторона или момент унимодального целого, и в каждом из ракурсов имеет дело с разными (хотя и связанными друг с другом) интегральными образованиями, а действительная природа явления реконструируется путем синтеза его различных "проекций".

Отсюда вытекают принципиальные требования к методу системного исследования психики: а) выделение базовых систем, обусловливающих то или иное психическое явление, его свойства и качества; б) чувствительность к интегральным (системным) качествам изучаемой реальности и в) возможность внутреннего синтеза (сопряжения), выделяемого плана (измерения) с другими планами (измерениями) психического явления.

Сложившийся арсенал системных технологий психологической науки и практики пока еще очень скромен, а его развитие представляет непростую исследовательскую задачу. Главная трудность состоит в том, чтобы изучать то или иное явление, не теряя, не обрубая, а учитывая его системные (интегральные) качества, связи с другими явлениями жизни и деятельности субъекта, целостный характер их развертывания во времени, разноуровневость организации. Это условие предполагает разработку специализированных концептуальных схем, позволяющих интегрировать эмпирические данные, методы исследования и понятия, функционирующие в разных научных парадигмах.

Психологические исследования, ведущиеся в русле системного подхода, мало похожи на монолитное течение. Это очень размытый и неоднородный пласт работ, объединенных обращением к понятию "система", которое по-разному определяется и реализуется разными авторами. В общем массиве исследований воплощаются две предельные ветви системного подхода: конкретно - синкретическая и абстрактно - аналитическая (Я. А. Пономарев).

Конкретно-синкретическая ветвь предполагает изучение конкретных вещей и событий (например, человека, психического заболевания, профессиональной подготовки специалистов и т.п.), а не законов их взаимодействия. Здесь произвольно устанавливаются элементы или компоненты системы, в едином формальном плане рассматриваются множества связей и отношений, каждые из которых подчиняются качественно различным законам. Данная ветвь отражает этап эмпирического (многоаспектного) знания в развитии психологической науки.

Абстрактно-аналитическая ветвь системного подхода предполагает изучение абстрактно выделяемых свойств вещей или событий (например, черт характера или способностей), подчиненных в содержательном плане качественно однородным законам. В основу выделения систем (ее компонентов, уровней) кладется определенная форма взаимодействия и соответствующий структурный уровень организации события [44].

Как показывает анализ, обе ветви выполняют в познании полезные функции и тесно взаимосвязаны. Но только вторая отвечает требованиям

стр. 33

более высокого, действенно преобразующего типа знания, согласуясь с собственной природой психических явлений. Именно абстрактно-аналитическая ветвь ориентирована на раскрытие генезиса (а не только структуры) системы, полагая в качестве основной задачи изучение процесса (а не его продуктов).

Рассмотренные тенденции образуют теоретико-методологический контекст научных разработок, ведущихся в лаборатории системных исследований психики ИП РАН.

2. СИСТЕМНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ПСИХИКИ

Работа лаборатории системных исследований психики ориентирована на изучение системной природы психики на материале конкретных проблем психологической науки: индивидуального и коллективного сознания, ценностных ориентации личности, коммуникативной компетенции, интеллектуальных способностей, зрительного и слухового восприятия, представлений, индивидуальности, практического мышления, профессиональной деятельности и некоторых др. Речь идет о локальных системных образованиях - компонентах и субкомпонентах психики - по- разному организованных и играющих различную роль в поведении, деятельности и общении человека. При этом каждое исследование строится как двуплановое, раскрывающее и предметное, и системно- методологическое содержание решаемых проблем.

Общность, на первый взгляд, разнородных исследований обеспечивается особенностями применяемого подхода. Во-первых, как правило, изучаются развивающиеся целостности (палеогенез, социогенез, онтогенез, профессиогенез, функциональный генез либо микрогенез тех или иных психологических образований и функций). Во-вторых, изучаемые явления рассматриваются как полисистемные, представляющие собой "узлы" разнообразных качеств и свойств (этим объясняется, в частности, интерес к анализу ситуаций, жизненного, технического или экологического контекстов событий). В-третьих, изучаемые системы полагаются как субъектоцентрические, что с самого начала открывает "выход" на проблематику личности и ее взаимоотношений с миром. В-четвертых, особое внимание в экспериментальных работах уделяется формам системной детерминации психических явлений.

В этом ключе решаются следующие задачи:

* методологический и гносеологический анализ принципа системности в психологии;

* построение на основе этого принципа локальных предметов психологического познания;

* разработка системных методов исследования в психологии;

* изучение закономерностей организации, детерминации и развития конкретных психических образований;

* использование полученного знания (методов, концепций) в различных сферах практики.

Единство теории, эксперимента и практики является стержневым принципом организации работы лаборатории.

Обратимся к основным направлениям и результатам исследований, проводимых ее сотрудниками.

Принцип самоорганизации в психологии. Критический анализ современной синергетической парадигмы, выполненный Л. Л. Митькиным, подводит к заключению, что долговечность и эффективность данной парадигмы будет зависеть от того, в какой мере ее сторонникам удастся преодолеть тенденцию к упрощенному переносу закономерностей низших уровней системы на более высокие уровни [37]. Нельзя не учитывать, что каждый уровень эволюционирующего универсума характеризуется специфическими формами организации и развития бытия, а стохастичность процессов на одном уровне приводит к детерминированным процессам другого уровня макросистемы.

Теория Хаоса (в другом звучании - синергетика) со всем ассортиментом своих специальных терминов активно вторгается сегодня в сферу социальных наук и в психологию. Но именно здесь обнаруживаются наибольшие трудности и ограничения на пути расширительной трактовки основных принципов этой теории. Центральное понятие современной психологии (и неотъемлемый элемент социальной системы) - субъект, обладающий сознанием, которое позволяет ему рефлексировать окружающую среду и свое положение в ней и организовывать себя и ее в соответствии с определенным планом (прогнозом). Формы и способы такой организации и самоорганизации очень далеки от особенностей "самоорганизации" в неживой природе и на низших этапах органической эволюции. Поэтому прямое сопоставление столь отдаленных уровней может привести лишь к созданию моделей, не лишенных интереса, но не пригодных для адекватных объяснений, а тем более - для построения прогнозов.

Вместе с тем синергетический подход, рассматриваемый как вариант современного системного подхода, способен инициировать ряд содержательных и злободневных исследовательских направлений в психологии и особенно - в социальной психологии. К таким направлениям могут быть отнесены:

динамика изменений и трансформаций на пути реализации планов различной сложности и во-

стр. 34

площения идеалов в действительность (на индивидуальном и коллективном уровне);

двусторонняя динамика взаимодействия в цепи: индивид-малая группа-большая группа-общество; особенности демпфирования и трансформации идей и форм поведения в звеньях этой цепи;

динамика изменений социальной устойчивости; факторы, влияющие на эту динамику;

влияние индивидуального и коллективного бессознательного на социальную динамику;

динамика взаимодействия реформаторских мероприятий с устойчивыми социальными стереотипами (психологического и поведенческого плана).

Перечисленные проблемы составляют "пограничную область", в которой могут эффективно взаимодействовать синергетика и психология.

Индивидуальное и коллективное сознание в процессе социогенеза. В работах другого цикла А. А. Митькиным выполнено теоретическое исследование взаимодействия индивидуального и коллективного сознания в социальной динамике [38, 39].

Согласно автору, исторически сложившееся вычленение в комплексе психологических наук направления, ориентированного на анализ индивидуального сознания, и направления, нацеленного на изучение коллективного (группового) создания, при ближайшем рассмотрении оказывается искусственным. Исследователь неизбежно обедняет и искажает реальное содержание очень сложного и динамичного, а главное - неразрывного взаимодействия комплементарных форм сознания. По-видимому, только та грань, на которой развертывается все многообразие "обоюдоострого" взаимодействия, и может выступить основой, обеспечивающей построение адекватной картины эволюции сознания (в его индивидуальном и социальном аспектах).

Основное содержание и результаты исследования данного цикла могут быть представлены в виде следующих положений.

Специфика отношений в системе "индивид-вид", где индивиду изначально принадлежала роль активного элемента, обеспечивающего быструю адаптацию к изменяющейся среде, а вид способствовал стабилизации эволюционно сложившихся форм поведения, сыграла принципиально важную роль в биологической эволюции. Пластичность индивидуального поведения стала решающим фактором антропогенеза, позволившим древнему прачеловеку осуществить сложные эволюционные преобразования за рекордно короткие сроки.

В процессе развития человеческого сознания отношение "индивид-вид" нашло соответствующее отражение. Индивидуальное сознание стало носителем новаторских идей в противоположность ригидному общественному сознанию, ответственному за сохранение традиций и стереотипов поведения. Диалектическое противоречие между индивидуальным и общественным сознанием превратилось в мощный фактор технического, социального и духовного прогресса.

В ходе истории наблюдаются периодические флуктуации в отношении "ведущей роли" одной из форм сознания. В динамические периоды (особенно в их начале) приоритет принадлежит индивидуальному сознанию; в периоды стабильности или "застоя" - коллективному. Для кризисных ситуаций характерна резкая активизация индивидуального сознания.

Состав, структура и динамика ценностных ориентации личности. С. С. Бубнова разработала оригинальный подход к исследованию ценностных ориентации личности, включающий: а) концепцию ценностных ориентации как системообразующего фактора личности; б) методологические принципы исследования (нелинейность, иерархичность и динамичность); в) методы анализа системы ценностных ориентации; г) методику ее диагностики [17 - 19].

В результате анализа основных видов ценностей выделено три уровня их организации: 1. Наиболее обобщенные, абстрактные ценности: духовные, социальные, материальные; духовные ценности, в свою очередь, дифференцируются на познавательные, эстетические, гуманистические и др., социальные - на ценности социального уважения, социальных достижений, социальной активности и т.д. 2. Ценности, закрепляющиеся в жизнедеятельности и проявляющиеся как свойства личности: общительность, любознательность, активность, доминантность и т.п. 3. Наиболее характерные способы поведения личности, выраженные в реализации и закреплении ценностей-свойств.

Структура ценностных ориентации личности, как правило, нелинейна, поэтому методы ее исследования должны включать многомерный статистический анализ, в частности, многомерное шкалирование и кластерный анализ.

На выборке школьников старших классов и студентов (психологи, юристы, социологи) выявлено несколько типов личности, различающихся структурой ценностей-идеалов: "неформальный лидер"; "гуманистический" тип, "личность с доминированием материальных ценностей", "познавательный" и "эстетический" типы, "личность с неструктурированной системой ценностных ориентации".

Получены эмпирические данные, доказывающие, что ценности-идеалы связаны с конкретными формами и способами поведения; формированию этих ценностей способствуют определенные

стр. 35

личностные свойства, хотя связь личностных свойств и ценностей носит многозначный характер. Так, одно и то же свойство соотносимо с разными ценностями, а последние - одновременно с несколькими способами поведения. Установлено, что ценности-идеалы могут реализоваться через поведение, обусловленное либо данной ценностью, либо направленное на реализацию других ценностей. Вместе с тем они могут оставаться нереализованными, что может явиться причиной внутриличностного конфликта. Конкретное проявление ценностей в поведении человека зависит от особенностей структуры ценностей данной личности.

Экспериментальное исследование системы идеальных ценностей различных возрастных и профессиональных групп показало, что: в структуру значимых ценностей всех испытуемых входит ценность хорошего здоровья (кроме школьников 6, 10 классов и работающих юристов); структура ценностных ориентации школьников изменяется чрезвычайно динамично и переструктурируется каждые 1.5 - 2 года; структура ценностных ориентации студентов отражает, в первую очередь, возрастные особенности и только во вторую очередь - профессиональную принадлежность; в число личностно значимых ценностей студентов-психологов входят любовь, общение, познание и стремление к прекрасному, а в число значимых ценностей работающих юристов и экономистов входит, кроме общечеловеческих ценностей (любовь, общение), ценность высокого материального благосостояния.

Психофизиология целостной индивидуальности. В работах Т. Ф. Базылевич обоснована необходимость привлечения системного подхода к проработке проблем дифференциальной психофизиологии. В русле идей В. Д. Небылицына намечены исследования целостности индивидных и общеличностных свойств человека в реальном поведении. Данная стратегия позволяет проанализировать своеобразие паттернов разноуровневых признаков индивидуальности в составе "жестких" звеньев внутренних условий деятельности. Установлена подчиненность индивидуальности общепсихологическим законам деятельности, с одной стороны, и принципам системной организации мозга - с другой. Благодаря кумулятивности функциональных систем обеспечивается преемственность стадий их развития, причем каждая из систем содержит следы прошлого (генотипические признаки), аналоги настоящего (сравнение прогноза и реальности) и предвестники будущего (информационные эквиваленты образа-цели).

Системная организация психофизиологических механизмов деятельности подводит к пониманию эволюционно и исторически обусловленной организации индивидных и личностных свойств человека. Встает необходимость изучить индивидуально-стабильные синдромы разноуровневых свойств в контексте реальной деятельности. Исследование подобного плана выполнено на материале индивидуально-типологических особенностей произвольных движений и действий [3].

Изучение мозговых потенциалов антиципации, регистрируемых в периоды преднастройки человека к моторному действию при неопределенности субъективного прогноза будущего результата, выявило, что параметры потенциалов существенно различаются в психологически различных ситуациях. Оказалось, что опережающие действие системные процессы, включенные в решение задачи на снятие неопределенности прогноза, отражают, в частности, степень стабилизированности стратегии поведения, информационный эквивалент образа прогнозируемого результата и личностный смысл действия, которые соотносятся с разными аспектами системообразующих факторов психики. В специальных экспериментах удалось показать общий генез ряда индивидных и общеличностных свойств и качеств в условиях стабилизации развития деятельности [4 - 6].

Выполненные исследования создают новое проблемное поле, позволяющее понять характерные для разных типов человеческой индивидуальности "сцепления" и "слияния" разномерных свойств; они не выводятся непосредственно из особенностей нервной системы, а рассматриваются как обусловленные историко-эволюционными законами формирования функциональных органов развивающегося поведения и деятельности человека.

Системогенез восприятия. Несмотря на широкое использование словосочетания "процесс восприятия", понятие перцептивного процесса разработано слабо. Сложившиеся представления опираются на метафору потока (flow) и носят, как это ни парадоксально, абстрактный вневременной характер. Говоря о процессе, исследователи имеют в виду либо изменения вообще, либо динамику отдельных сторон восприятия - преобразование информационного содержания образа, ассимиляцию и аккомодацию перцептивной схемы, актуализацию установки, движение органов чувств и т.п. Характеристики перцептивного процесса в целом, его состав, структура, уровни организации и развития остаются невыясненными [7].

Согласно В. А. Барабанщикову, для того, чтобы раскрыть перцептивный процесс в "полном объеме", его необходимо рассмотреть в контексте жизнедеятельности - как событие, реализующее специфическую связь индивида со средой, человека с миром. Перцептивное событие имеет собственное, относительно независимое бытие (онтологический статус), оно внутренне дифференцировано, развернуто в пространстве и време-

стр. 36

ни, включено в цепь других событий. Чувственный образ открывается здесь в единстве условий своего существования и развития как компонент сложно организованного целого.

Архитектоника события охватывает три плана восприятия: интерактивный, субъектный и имидженарный. Первый характеризует его источник и движущие силы, второй - психологическое содержание, третий - механизм. Интерактивный план выражает генезис взаимодействия субъекта восприятия с объектом, или совокупность объективных обстоятельств (детерминант) возникновения, становления, функционирования и преобразования чувственной данности индивиду определенного фрагмента действительности. Событие открывается здесь как феномен жизнедеятельности индивида, принимающий вид решения перцептивной задачи, ориентировочно-исследовательского действия, поведенческого акта либо научения (формирования или закрепления навыка). Содержанием субъектного плана является генезис внутренних условий восприятия, интегрированных в перцептивный комплекс. Он включает конативный (потребность в чувственной информации об элементах наличной ситуации, отношение к ним и оценка воспринимаемого), когнитивный (информационное содержание восприятия и способы его организации), исполнительный (перцептивный план, операционный состав восприятия), диспозиционный (перцептивная установка) и рефлексивный (степень осознанности и контроля воспринимаемого) компоненты. По существу, это процесс становления и развития субъекта выполняемого акта восприятия. Наконец, имидженарный план характеризует "судьбу" чувственного образа как противоречивого единства информационного содержания и форм его организации (перцептивного строя, схемы и плана). Он возникает на основе синтеза предпосылок, сложившихся в опыте предшествующих взаимодействий индивида со средой, проходит путь внутренней дифференциации и реинтеграции информационного содержания, выполняет функцию регулятора текущего поведения и преобразуется (снимается) в рамках сменяющего его чувственного образа [7, 8,11].

В несколько иных терминах перцептивное событие выражает перцептогенез в широком значении этого понятия. Наряду с развитием образа (узкое значение) он включает развитие онтологического основания восприятия. Такое представление позволяет, во-первых, связать восприятие с другими психическими процессами, состояниями и свойствами личности, а, во-вторых, вывести перцептивный процесс во вне, в мир отношений индивида со средой, человека с миром. Благодаря онтологическому основанию восприятие не только отражает события жизни, но и определяет их течение. Целостность перцептивного события притупляет различия в известных характеристиках восприятия: отражение, действие, решение наглядной задачи, функция стимуляции, переработка информации и т.п. Каждая из них выражает отдельный срез процесса восприятия в целом.

Таким образом, понятие события оказывается адекватным психологической природе процесса восприятия и в этом смысле весьма перспективным. Оно позволяет выразить наиболее важные характеристики перцепции - целостность и развитие, вписав ее в естественный поток жизни. В контексте идеи перцептивного события традиционные проблемы зрительного восприятия открываются в новом ракурсе и предполагают новые способы решения [7, 8,9]. Знание свойств и закономерностей перцептивных событий выполняет роль общепсихологического основания постановки и решения прикладных задач: диагностики, коррекции и управления процессом восприятия в конкретных видах деятельности человека.

Палеопсихология сенсорных систем. А. М. Харитонов разрабатывает методы психологического анализа генезиса и эволюции сенсорных систем в ходе филогенетического развития позвоночных животных и в антропогенезе. В рамках развиваемого палеопсихологического подхода предложены варианты использования методов экологической, сравнительной и эволюционной психологии, а также других дисциплин: эволюционной морфологии животных и человека, эволюционной этологии, функциональной нейроморфологии - применительно к ископаемому материалу. Предложен оригинальный метод палеопсихологического анализа, основанный на понимании эволюционного процесса как ряда последовательных адаптационных системных перестроек психики организмов, связанных с изменением их экологической ниши, способа добывания пищи и характера диеты, поведения в целом и различных его частных аспектов, социальной организации популяций. Развитие новой системы либо перенос существующей на новый биологический субстрат, сопровождаемое морфологической перестройкой и/или образованием нового органа, понимается как показатель эволюционного прогресса данной функции и психики в целом. Обратный процесс - деградация функций, перестройки в сторону редукции морфо- функциональных систем и целых органов, понимаемый как эволюционный регресс, тем не менее так же адаптивен и рассматривается в качестве второй ипостаси эволюции: инволюция в случае "свертывания" функции, а в случае полной утраты - "деволюция" (термин отечественного геолога Д. Л. Сумина). Ключевую методологическую проблему палеопсихологического анализа представляет выделение единиц анализа, адекватных предмету исследования. Плодотворным в этом отношении оказался понятийный ряд, построенный выдающимся язы-

стр. 37

коведом И. А. Бодуэном де Куртене для анализа фонетических явлений. Переосмысление под задачи палеопсихологического исследования таких понятий, как акусма, кинема (кинакема) и введение по аналогии ряда новых ("компортема", "кинестема", "ольфактома" и др.) для анализа форм поведения и характера значимой сенсорной информации позволило исходно синтезировать в качестве рабочих единиц абстрактные конструкты, применимые как к психической реальности (когнитивным, регулятивным и коммуникативным процессам), так и к феноменологии экологического и биологического (морфо- функционального) рядов. Эти инструменты анализа использованы в исследовании генезиса и эволюции слуха.

На примере истории возникновения и развития сейсмосенсорной и слуховой системы позвоночных отмечены эволюционные эпизоды смены, интенсификации и деградации функций, а также радикальных морфологических перестроек организмов вплоть до образования структурных прототипов и слуховой системы качественно нового типа на разных биологических субстратах в таксонах ранга класса и выше. Показана связь морфологических и функциональных перестроек с изменением качества психической деятельности как адаптации к изменению среды, диеты, характера популяции и популяционных структур. Отмечена также связь другого направления: появление новых возможностей для развития психических функций в связи с характером средовых, пищевых и прочих морфологических адаптации. Обозначены условия реализации таких возможностей. Показана относительная независимость развития сенсорных модальностей от морфологии сенсорной системы [54 - 57].

Восприятие в структуре общения. В какой степени лицо отображает личность человека -его состояния, черты характера, темперамент и т.п. - и воспринимается в данном качестве? Этот ключевой момент организации непосредственного общения рассматривается сотрудниками лаборатории на нескольких экспериментальных моделях.

Прежде всего изучалось восприятие эмоционального состояния человека по его мимике. Используя графический метод идентификации экспрессии лица, В. А. Барабанщиков и Т. Н. Малкова [8] проследили микродинамику восприятия переживаний. Оказалось, что на микроинтервалах времени (от 100 мс) мимические проявления различных зон лица не только обнаруживаются, но и включаются в развивающиеся структуры отношений и выступают в разном качестве. Процесс восприятия проходит три этапа. На начальном этапе (t <= 200 мс) складывается обобщенный исходный образ экспрессии, на последующем (200 мс < t < Зс) специфицируются наиболее существенные мимические особенности, а на заключительном (3 с < t < 30 с) - формируется целостный понятийно дифференцированный образ экспрессии. Показано, что мимические изменения в отдельных зонах лица ("рот-подбородок", "глаза", "лоб-брови") выполняют роль информационных опор и участвуют в перцептивном процессе на правах молярных единиц, тесно связанных друг с другом. Процесс восприятия экспрессии лица характеризуется всеми признаками развития (этапностью, непрерывностью, реконструированием опорных единиц, неравномерностью), а по своей структуре подобен общению.

В. А. Барабанщиков и С. М. Федосеенкова исследовали внутренние условия адекватного восприятия личностных особенностей человека по изображению его лица. В центре внимания оказалось влияние черт личности воспринимающего на характер перцептивных оценок. С помощью опросника Кеттела определялись особенности личности испытуемых и моделей - людей, изображенных на фотографиях; оценки личностных качеств моделей осуществлялись испытуемыми посредством шкал, сконструированных на основе этого же опросника. Установлен ряд зависимостей адекватного восприятия черт характера модели от структуры характера воспринимающего. Показано, что и мужчины, и женщины одинаково хорошо оценивают по внешности эмоциональную устойчивость (фактор С) и социальную опытность (фактор N) моделей. Однако, если женщины больше внимания уделяют интенсивности внутренней жизни (фактор М), то мужчины стараются определить уровень экстравертированности партнера: активность в установлении контактов, готовность к сотрудничеству, степень эмоциональности (фактор А) [52]. Согласно полученным данным, наиболее адекватно воспринимаются те особенности личности, которые играют первостепенную роль в социальной адаптации человека. Существенно, что в процессе перцептивного оценивания субъект ориентируется не на отдельные элементы фотоизображения, а воспринимает лицо в целом.

Дифференцированный анализ восприятия личности человека по изображению его лица (спокойное состояние) проведен Н. Г. Артемцевой, В. А. Барабанщиковым и Н. Л. Нагибиной. Они нашли, что оценки психологических особенностей человека по его правой и левой сторонам лица могут не только не совпадать, но и быть диаметрально противоположными. В качестве самостоятельных факторов, объединяющих эти особенности, выступают "экстраверсия - интроверсия", "рациональность" и "чувственность"; данные факторы стабильны и не зависят от типа воспринимаемого лица. Хотя узнавание человека, даже хорошо знакомого, по отдельной половине лица существенно затруднено, его психологичес-

стр. 38

кие характеристики воспринимаются адекватно [2]. Асимметрия лица выступает, следовательно, как условие организации и контроля визуального общения.

Согласно выполненным исследованиям, восприятие лица человека принципиально отличается от восприятия физических изображений и абстрактных геометрических фигур. Во-первых, в своих оценках испытуемые опираются на эталоны, принятые в обществе и имеющие как чувственную, так и вербальную составляющие. Во-вторых, черты лица интерпретируются в терминах внутреннего мира другого и как геометрические объекты "прозрачны" для наблюдателя. В-третьих, как правило, испытуемые смотрят "в глаза" изображенному на фотографии и ставят себя в позицию квазисубъекта, используя сопереживание в качестве средства перцептивной оценки. Все это позволяет заключить, что восприятие лица по фотографии имеет форму не только чувственного познания, но и непосредственного общения. Хотя социальная ситуация общения носит здесь условный характер, а возможность реальной коммуникации сведена к контакту с квазисубъектом, ключевые образующие общения оказываются актуализированными, обусловливая течение перцептивного процесса. Соответственно восприятие человеческого лица больше напоминает чтение текста, чем распознавание изображения.

Структура и динамика коммуникативной компетенции. Е. С. Самойленко проводит лонги-тюдное исследование коммуникативной компетенции школьников. Задача состоит в том, чтобы проследить закономерности развития коммуникативной компетентности при переходе от младшего школьного возраста (ведущая деятельность -учебная) к подростковому (ведущая деятельность -общение).

При оценке уровня сформированности коммуникативной компетенции учитывается не один, как это наблюдается в большинстве современных исследований, а система параметров, среди которых выделяются когнитивная (например, способность понять точку зрения собеседника и адекватно интерпретировать поведение партнера по общению), личностная (например, коммуникативная тревожность, дружелюбность), вербально-коммуникативная (например, способность к самораскрытию и коммуникативный интерес, выражающийся в направленности получать содержательную информацию о партнере по общению с целью построения субъективного представления о нем) и невербально-коммуникативная (например, самопрезентация, выражающаяся в общем стиле поведения и внешнем виде) составляющие. В качестве интегрального показателя уровня коммуникативной компетенции используется социометрический статус субъекта общения.

Применяются как традиционные методики (социометрия, опросник Кеттела и др.), так и оригинальные процедуры (варианты методики самоописания, методика формулирования вопросов к гипотетическому другу). Предложена схема анализа вербальных данных, позволяющая осуществлять категоризацию вербальных единиц, вычленяемых из высказываний детей, и подвергать их количественному анализу.

Исследование показало, что самоописания детей младшего школьного возраста, имеющих разный социометрический статус, различаются как по общему речевому объему, так и по количественному соотношению определенных типов вербальных единиц. Например, испытуемые с низким и высоким социометрическим статусом различаются по представленности в самоописаниях вербальных единиц, отражающих особенности деятельности школьников и их личностные качества.

Установлено, что группы испытуемых с низким и высоким социометрическим статусом различаются по среднему количеству продуцируемых вопросов и процентному соотношению определенных категорий вопросов. Так, в группе испытуемых с низким социометрическим статусом среднее число вопросов к гипотетическому другу оказалось меньше, чем в группе детей, имеющих высокий социометрический статус. Эти группы различались также по количественной представленности вопросов, касающихся различных аспектов учебной и внеучебной деятельности детей и их личностных особенностей, а также относящихся к таким формальным характеристикам, как возраст, место проживания и др. [69].

Предметные представления: кросскультурный аспект. В рамках кросскультурного исследования, проводившегося совместно французскими (Ж. Вернье, Ж. Болон) и российскими (Т. В. Галкина, Е. С. Самойленко) учеными изучались субъективные представления о математике как науке и объекте преподавания в начальной и средней школе, а также мотивы выбора и сохранения профессии преподавателя математики.

В исследовании принимали участие преподаватели начальных и средних школ Франции и России. Для данного исследования был разработан вариант метода незаконченных предложений и использован метод анализа свободных вербализаций. Высказывания испытуемых расчленялись на значимые вербальные единицы, которые затем подвергались кодированию и относились к системе категорий, отражающих различные аспекты субъективных представлений о математике. Сравнительный анализ частоты высказываний определенных категорий позволил выявить ряд интересных особенностей. Обнаружено, что

стр. 39

характеризуя значение математики для человека, русские учителя существенно чаще указывают на ее важность для развития познавательных процессов и личности, французские - отмечают значение математического знания для практической жизни человека. Анализ субъективных представлений о математике как объекте преподавательской деятельности выявил сходство и различие в понимании французскими и русскими учителями того, какое знание математики учеником считать плохим, хорошим и отличным, каковы наиболее эффективные формы контроля уровня этого знания, в чем заключается успешное коммуникативное взаимодействие учителя и ученика на уроке математики [22, 60]. Согласно выполненному исследованию наиболее вероятными причинами выбора и сохранения профессии учителя является интерес к преподавательской деятельности и общение с коллегами, учениками и их родителями. Правда, русские учителя указывают на интерес к математике и ее роли в организации практической жизни более часто [70, 72].

Поведение человека в "расширенных средах".

Исследования, выполненные В. Н. Носуленко и Е. С. Самойленко, связаны с изучением и дизайном так называемых "расширенных сред" - рабочих пространств, в которых деятельность человека опосредуется современными информационными и коммуникационными технологиями. В этих условиях расширяются возможности взаимодействия людей и использования ими орудий труда, распределенных в пространстве. Важная особенность "расширенной среды" заключаются, в том, что процессы совместной деятельности не требуют одновременного физического присутствия всех ее участников. Например, нормой в такой среде является участие в рабочем совещании на расстоянии (в другом помещении, организации, городе и т.п.).

Работа проводилась в рамках лаборатории когнитивного дизайна при дирекции исследований EDF (электричество Франции). Специально организованная исследовательская среда обеспечивала возможность непрерывного и детального наблюдения за реальным процессом трудовой деятельности людей в течение всего рабочего дня. В процессе исследования сочетались два подхода: экспериментирование в реальной ситуации и полипозиционное наблюдение. Такая стратегия имеет много общего с принципом "естественного эксперимента" А. Ф. Лазурского и некоторыми положениями этнометодологического подхода.

В рамках исследования получил дальнейшее развитие разработанный В. Н. Носуленко и Е. С. Самойленко подход к оценке воспринимаемого качества объектов и событий окружающей среды [43, 67 - 70]. Анализировались: (1) внешне наблюдаемые характеристики деятельности (индивидуальной и совместной) и общения, и (2) особенности восприятия и оценивания пользователями объектов, находящихся в "расширенной среде". Получаемые данные рассматривались в терминах составляющих деятельности (целей, задач, операций) и характеристик восприятия пользователями как самого ее процесса, так и орудий, которыми она опосредуется. Одновременно проводился анализ видеоинформации, получаемой из трех источников: web- камер, установленных на потолке помещения и позволяющих регистрировать зоны активности испытуемых в рабочих пространствах; миниатюрной видео- камеры (sub-cam), установленной на очковой оправе испытуемого и дающей представление о происходящем в течение рабочего дня, то, как это видел (и слышал) испытуемый; внешней видео-камеры, используемой для записи процесса рабочих совещаний, а также при экспериментальном тестировании какого-либо технического устройства.

В ходе исследований была прослежена зависимость объема рабочего пространства и использования технических средств от собственных целей испытуемого и уровня их согласованности с задачами коллектива, а также выработаны предложения по организации конкретных видов совместной деятельности [63].

Комплексный анализ данных, полученных при наблюдении за ходом производственных совещаний, позволил эксплицировать недостатки в их планировании и проведении. Обнаружена корреляция между успешностью совещания и соответствием личных целей его участников целям совещания. Анализ видео-записей выявил необоснованные потери времени, преимущественно за счет проблем, возникающих при обсуждении посторонних вопросов. Предложены технические решения, позволяющие избежать ряд существенных недостатков в организации рабочих совещаний.

Серьезному анализу подверглись новейшие средства мобильной телекоммуникации, обеспечивающие постоянный контакт всех участников совместной деятельности независимо от их местонахождения. Например, сравнивались возможности двух перспективных систем персональных органайзеров и персонального компьютера в задачах планирования деятельности, электронной почты и работы в Интернете. Результаты показали зависимость предпочтений и эффективности работы пользователей от типа решаемых задач.

Развитие способности действовать "в уме".

Экспериментальная работа Т. В. Галкиной продолжает цикл исследований Я. А. Пономарева [45], направленных на изучение способности действовать "в уме" (СДУ) - фундаментальной составляющей человеческой психики, которая является важнейшим показателем интеллектуального развития человека. Изучалась связь между

стр. 40

особенностями развития речи, двигательных навыков и СДУ у детей 5 - 6,5 лет. Использовалась методика "Игра в классики" (Я. А. Пономарев) и субтесты адаптированной методики "Портредж" (S. Bluma, M. Shearer, A. Frohman, J. Milliard).

Среди испытуемых обнаружены только дети с I-II и III этапами развития СДУ. Уровень развития СДУ действительно связан с уровнем развития речи и двигательных навыков: чем выше этап, тем больше случаев успешного выполнения заданий на развитие речи и двигательных навыков. Раскрыта взаимосвязь между уровнем развития СДУ и некоторыми особенностями развития речи. С ростом уровня развития СДУ повышается уровень развития грамматического строя речи, способности связно строить высказывание, адекватно подбирать слова и описывать пространственные отношения между предметами. Выявлена связь уровня развития СДУ и некоторых особенностей двигательных навыков, в частности, с ростом уровня развития СДУ повышается уровень развития тонких движений.

Наконец, существует зависимость между уровнем образования родителей и уровнем развития СДУ, достигнутым в старшем дошкольном возрасте. Наличие высшего образования родителей повышает вероятность достижения ребенком более высоких этапов развития СДУ [21, 23].

Развитие практического мышления в процессе профессионализации. Разработке концепции практического мышления как развивающегося образования посвящены работы Д. Н. Завалишиной [25 - 28]. Особое внимание уделялось теоретико-методологическим предпосылкам исследований динамики практического мышления. В их основу положены принцип системности и принцип субъекта. Рассматривались подходы к изучению динамики практического мышления (ПМ) в ходе многолетней профессиональной деятельности человека. Выделены три уровня анализа: 1) когнитивно-диахронический; 2) профессионал-генетический; 3) личностно-динамичский.

Показано, что большинство исследований ограничивается первым, когнитивно- диахроническим уровнем, когда изменения практического мышления "накладываются" на временную ось - возраст человека или его стаж ("возраст в профессии"). В плане системной методологии данный уровень анализа может быть охарактеризован как "моносистемный", поскольку мышление берется само по себе, безотносительно к общим изменениям субъекта труда.

Переход на второй уровень анализа - профессионал-генетический - носит в методологическом отношении принципиальный характер. Он означает обращение к полисистемной парадигме исследования (Б. Ф. Ломов): явление рассматривается как "элемент" объемлющих его систем, в которых оно приобретает различные измерения. Профессионал-генетический уровень предполагает изучение динамики ПМ в контексте общего развития субъекта труда (профессионального и собственно психического). Проведенный анализ психологических моделей профессионального развития человека (специфицированных автором как "социо-генетические", "онтологические", "адаптивно-финалитические", "качественно-генетические") позволил выделить последний как наиболее эвристичный, эксплицирующий изменения качества самого субъекта труда. Данный тип моделей акцентирует активность субъекта, которая фиксируется в качественных определениях разных этапов профессионального развития (адаптация, мастерство). Недостатком моделей является то, что они выделяют лишь одну - социально наиболее ценную линию профессионального развития человека: от новичка до творчески работающего мастера. За пределами анализа остаются, в частности, "стили" профессионального развития, реально избираемые субъектом.

Для преодоления этого недостатка была разработана обобщенная модель развития субъекта профессиональной деятельности, постулирующая многовариативность развития, обусловленную мерой и характером активности личности, способом включения ею профессионального труда в свою жизнь. Модель включает три стадии:

1) адаптация человека к выполняемому труду;

2) идентификация себя с профессией (специализация); 3) самоопределение субъекта относительно профессионального труда и самоорганизация в нем. На третьей стадии человек реализует избранный "стиль" собственного развития, осуществляя одновременно и свое жизненное самоопределение.

Динамика ПМ прослеживалась относительно каждой из выделенных стадий, причем в основу анализа полагались особенности интегрального качества субъекта труда. На стадии адаптации это качество может быть раскрыто через: 1) основную задачу, которую решает субъектб - приспособление к новым для себя условиям и режиму труда; 2) основное противоречие - "нормативные требования профессиональной деятельности - исходные (до-деятельностные) потенциалы человека"; 3) степень профессионализма, фиксируемую в таких понятиях, как "начинающий специалист", "новичок". Исследования психического обеспечения труда "субъектами профессиональной адаптации" свидетельствуют, с одной стороны, о нормативно ограниченном спектре отражаемых характеристик труда (несмотря на интенсификацию познавательных процессов всех уровней), с другой - о "недостаточности" формирующихся на этой стадии когнитивных и личностных новообразований, обусловливающих низкую эффективность труда. Интегральным проявлением когни-

стр. 41

тивных "дефицитов" служит характер реализации основных функций ПМ: решения задач на этой стадии описывается последовательными микроэтапами "беспроблемности" и "гиперпроблемности", а особенности планирования - феноменами "бесплановости" (пассивно- реагирующего характера профессионального функционирования) или "узких", частичных планов.

На стадии идентификации человека с профессией активность субъекта труда характеризуется не только все более глубоким и одновременно конкретным охватом производственных аспектов. Она приобретает новое качество, позволяющее определить специалиста как "субъекта профессиональной идентификации". Основная задача субъекта - освоение и принятие ценностей, традиций и т.д. своей профессии, в результате чего человек более или менее глубоко и эмоционально отождествляет себя со своим профессиональным сообществом ("я - врач", "я - рабочий"). Главное противоречие, которое разрешает субъект: "ценности, факторы, традиции профессионального мира - способы их активного опосредствования субъектом". Степень профессионализма может быть определена как "опытный специалист". Развитие ПМ характеризуется здесь двумя важнейшими тенденциями. Во-первых, интенсификацией прогностических процессов, что выражается в более эффективном планировании деятельности, а, главное, в предвосхищении возможных сбоев в производственном процессе (с этим связано сокращение числа ситуаций, оцениваемых субъектом как проблемные); во-вторых, интенсификации процессов обобщения, обусловливающей типологизирующую активность специалиста, создающего субъективные классификации профессиональных ситуаций и проблем. Практические обобщения ("прототипы", в отличие от "стереотипов") образуют психологическое "ядро" субъективных классификаций разных аспектов труда, "эталонов" его "типичных" / "нетипичных" ситуаций и их компонентов.

На стадии самоопределения субъекта относительно своего профессионального труда и самоорганизации в нем интегральное качество субъекта вновь видоизменяется. Человек выступает подлинным "субъектом своей профессиональной судьбы", решая задачу: стоит ли ему вкладывать все свои силы в профессиональное продвижение и совершенствование своего труда (т.е. избрать ли ему творческий "стиль" своего профессионального развития) или же ограничиться социально-приемлемым выполнением своих непосредственных профессиональных функций (т.е. избрать адаптивный "стиль"). Оппозиция "адаптивный-творческий" (С. Л. Рубинштейн) позволяет выделить "стили" профессионального развития субъекта: а) прогрессивно-творческий; б) адаптивно-репродуктивный; в) адаптивно- активационный;

г) адаптивно-деформирующий. Основное противоречие этой стадии - "ценностно-смысловое отношение субъекта к своему труду - его жизненное самоопределение". Человек становится профессионалом ("зрелым специалистом"). Представители творческого "стиля" демонстрируют наивысшую эффективность труда, вносят инновационный вклад в саму профессию и соответствуют таким характеристикам профессиональной успешности, как "мастерство", "высокий профессионализм", "специалист высшего класса".

Очевидный рост по мере профессионализации человека удельного веса личностных детерминант (ценностно-смыслового отношения к своему труду и к жизни в целом) выводит изучение динамики ПМ на третий из выделенных уровней анализа - личностно-динамический. На данном уровне обобщенным критерием оценки особенностей ПМ может выступать триада свойств, характеризующих зрелую (развитую) личность - "инициативность, креативность, рефлексивность". Специфическое качество и мера выраженности каждого из данных свойств позволяет эксплицировать особенности ПМ применительно к разным "стилям" профессионального развития субъекта.

Психология безопасности социотехнических систем. Психологические проблемы безопасности функционирования социотехнических систем (транспортных, энергетических и др.) исследуются Ф. Е. Ивановым [29 - 32]. Им предложен базовый концептуальный аппарат психологии безопасности, разработаны методы психологической готовности человека к деятельности в особых условиях, установлены закономерности психической саморегуляции в критических ситуациях, намечены мероприятия по информационно-методическому обеспечению организации системы активной профилактики происшествий в социотехнических системах (СТС) с опасными технологиями. Установлено, что преодоление критических ситуаций различного типа осуществляется на двух уровнях: эмоционального переживания и переживания как деятельности. Критериально эти переживания определены как гедонистическое, реалистическое, ценностное и творческое.

Системное описание деятельности оператора СТС получено на материале психологической экспертизы авиационных происшествий и инцидентов (на основе анализа безопасности полетов гражданской авиации России за 10 последних лет). Показано, что эффективный анализ деятельности профессионала предполагает его включенность в шесть психологических пространств: жизнедеятельностное, индивидуальное, личностное, профессиональное, социальное и нормативное. Поэтому при любом отклонении от нормативной деятельности необходимо учитывать, в каких пространствах реально живет чело-

стр. 42

век, и как эти пространства соотносятся с нормативным.

Изучение адаптационных процессов функционирования социотехнических систем приводит к выводу, что профилактика происшествий и инцидентов в СТС путем предупреждения о последствиях включения и развития критического фактора (режим "on") по крайней мере недостаточна: самые неожиданные и более значимые потери для системы возникают при выключении критического фактора (режим "off"). Системное представление адаптационных процессов СТС должно учитывать режим "on- off" типа.

Согласно исследованиям, применяемые оператором стратегии риска должны быть адекватными фазам формирования, развития и преодоления критической ситуации. В противоположность традиционным представлениям о неизменности индивидуальной стратегии риска она носит очень динамичный характер. Цена преодоления отклонений параметров нормативной деятельности существенно различается и зависит от выбора субъектом направления изменения стратегии риска, которое не всегда является оптимальным. Близость такого выбора оптимальному определяет характер "ресурсных затрат" оператора и меру экстенсивности или интенсивности его профессионального поведения.

Изучение системогенеза безопасности профессиональной деятельности показало, что при определении соотношения внешних и внутренних факторов опасности необходимо учитывать собственные представления субъекта об этих факторах. Между тем именно это и не рассматривается при анализе развития критических ситуаций профессиональной деятельности. Феномен соотношения объективных и субъективных факторов опасности является основой оценки безопасного функционирования СТС. Прогнозирование оператором развития внешних и внутренних факторов опасности, а также соотношения объективных и субъективных детерминант данного процесса является чрезвычайно важным профессиональным качеством, обусловливающим предотвращение или успешное преодоление критических ситуаций профессиональной деятельности.

Проведенные исследования подтвердили эвристическое значение принципа коэволюции по отношению к СТС. Он означает системную безопасность функционирования компонентов социотехнической системы на всем протяжении ее жизненного цикла. Коэволюционный процесс предполагает соразвитие составляющих СТС и организацию такого взаимодействия, при котором оперативно снимаются возникающие рассогласования.

Описанные научные результаты имеют большое значение при решении общественнозначимых практических задач: организации безопасного функционирования конкретных социотехнических систем, экспертизы и профилактики критических ситуаций, а также создания систем профилактической медико-психологической службы СТС, направленной на предотвращение происшествий и инцидентов.

ИТОГИ

Нетрудно заметить, что выполняемые работы носят преимущественно комплексный характер и опираются на концепции и методы смежных с психологией дисциплин - социологии, лингвистики, биологии, палеонтологии, физиологии, философии, педагогики и др. Тематика этих исследований настолько пространна, что включает наряду с проблемами общей психологии вопросы психологии труда, психофизиологии, педагогической и возрастной психологии, социальной психологии и психодиагностики. По существу все основные направления научно-исследовательской деятельности ИП РАН представлены в структуре исследований лаборатории, обеспечивая возможность более глубокого и тщательного анализа интрадисциплинарных связей психологии.

Широкая палитра отмеченных подходов, методов и предметов исследования вряд ли покажется сегодня удивительной. Целина внутреннего мира человека в значительной степени остается нетронутой, и любой ее участок, обработанный мыслью, практически всегда дает всходы. В подобной ситуации можно строить умозрительные модели психики как таковой и изучать способы ее организации и функционирования, однако более перспективным представляется другая стратегия -детальный анализ конкретных психических образований, сохраняющих печать единства внутреннего мира. Именно в этом русле проводится работа сотрудников лаборатории системных исследований психики ИП РАН.

В наиболее общей форме полученные результаты можно представить следующим образом.

* Выявлена архитектоника психических систем различного типа и уровня организации; показана специфика их детерминации (нелинейность, динамичность, иерархичность, полиморфность, зональность).

* Исследовано онтологическое основание целостных образований психики (конкретный субъект, объект-ситуация, событие).

* Прослежена логика развития психических систем и их производных. На конкретных моделях эксплицированы многовариативность развития, условия перехода с одного этапа на другой, стадиальность развития, включая феномены инволюции и деволюции систем и их функций.

стр. 43

* Изучены особенности функционирования систем в предельных, критических для существования системы режимах. Выявлены механизмы адаптивных перестроек в системах различного типа.

* Рассмотрены особенности развития целостных психических образований, в частности, коммуникативной компетенции, при смене ведущей формы взаимодействия человека с миром.

* Установлены способы интеграции разнородных свойств человека в процессе деятельности. Исследована природа целостной индивидуальности.

* Прослежены закономерности взаимодействия систем различных уровней организации. Выявлен характер связи развивающихся целостных образований с другими системами и психическими феноменами.

* Проведен анализ состояния системных исследований психики на текущем этапе развития науки и практики, соотношения различных версий и этапов системного подхода в психологии.

* Сконструированы и апробированы новые методы исследования структуры и динамики психических явлений как целостных образований, в частности, предложен системный метод анализа индивидуальных и групповых процессов в "расширенной среде", методы анализа видеозаписей поведения человека в реальных ситуациях деятельности и др.

* Намечены системно-ориентированные концепции различных психических образований (восприятия, мышления, индивидуальности и др.).

* Разработаны системные методы оценки качества функционирования и состояния технических и социотехнических систем; предложен ряд профилактических и коррекционных мероприятий, обеспечивающих надежность СТС. Даны рекомендации по адаптации к пользователю современных информационных и коммуникационных технологий в условиях "расширенной среды".

Системный подход представлен в современной психологии разными сторонами и формами, но любой его вариант тяготеет к интегральным измерениям психической реальности. Необходимо, однако, иметь в виду - и это вытекает из самой сути системного подхода как грани диалектики, - что он не дает полной методологической характеристики исследований психики и предполагает другие методологические ориентации.

Резюмируя изложенное выше, отметим, что реализация идей системности в психологии весьма актуальна, хотя и сложна. Она позволяет более дифференцированно и осторожно относиться к предмету и методу психологического исследования, формулировать новые проблемы и намечать нетривиальные пути их решения. Принцип системности задает психологии ориентиры целостности, синтеза, многомерности, дифференциации и интеграции. Различные планы системного подхода: онтологический (изучение интегральных явлений психики), гносеологический (изучение системы знаний об интегральных психических явлениях), методологический (изучение системных средств и способов психологического познания) и практический (использование системного знания о психике) тесно взаимосвязаны и требуют глубоких разработок. Наиболее перспективным на сегодняшний день представляется системно-генетический анализ психической организации человека и ее интегральных производных.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Ананьев Б. Г. Избранные психологические труды: В 2 т. М., 1980.

2. Артемцева Н. Г., Барабанщиков В. А., Нагибина Н. Л. Психологические особенности восприятия изображения человеческого лица, разделенного вертикально // Современная психология: состояние и перспективы. М., 2002. Т. 1. С. 84 - 86.

3. Базылевич Т. Ф. Введение в психологию целостной индивидуальности. М., 1998.

4. Базылевич Т. Ф. Антиципация с позиций субъектно-деятельностного подхода // Индивидуальность в современном мире. Смоленск, 1999. С. 105 - 109.

5. Базылевич Т. Ф. Основы экопсихологии индивидуальности. М., 2000.

6. Базылевич Т. Ф. От необозримого множества индивидных свойств к реальностям целостной индивидуальности // Современная психология: состояние и перспективы. М., 2002. Т. 1. С. 14 - 18.

7. Барабанщиков В. А. Системогенез чувственного восприятия. М. - Воронеж, 2000.

8. Барабанщиков В. А. Восприятие и событие. СПб., 2002.

9. Барабанщиков В. А. Окуломоторные структуры восприятия. М., 1997.

10. Барабанщиков В. А. Онтологические характеристики перцептивного процесса // Психол. журн. 2001. N 5. С. 17 - 28.

11. Барабанщиков В. А. Онтологическое основание перцептивного процесса // Психология индивидуального и группового субъекта. М., 2002. С. 182 - 219.

12. Барабанщиков В. А. Микродинамика восприятия экспрессии лица // Современная психология: состояние и перспективы исследований. М., 2002. С. 24 - 38.

13. Барабанщиков В. А. Б. Ф. Ломов: Системный подход к исследованию психики // Психол. журн. 2002. N 4. С. 27 - 38.

14. Барабанщиков В. А., Мебель Л. Г. Ситуационный подход к исследованию психики и поведения человека // Системные исследования в общей и прикладной психологии. Набережные Челны, 2000. С. 54 - 69.

стр. 44

15. Барабанщиков В. А., Нагибина Н. Л. Системно-биографический подход в создании психологического портрета // Мастера российского джаза. М.: 1999. С. 223 - 227.

16. Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода. М., 1973.

17. Бубнова С. С. Методика диагностики ценностных ориентации личности. М., 1995.

18. Бубнова С. С. Принципы и методы исследования ценностных ориентации личности как системы с нелинейной структурой // Психологическое обозрение. 1997, N 1.

19. Бубнова С. С. Системный подход к исследованию психологии индивидуальности. М., 2002.

20. Галкина Т. В., Доснон О. Проблемы построения и адаптации к различным культурологическим условиям тестовой методики, направленной на изучение креативности // Когнитивное обучение. М. 1997. С. 83 - 95.

21. Галкина Т. В., Хайкина М. В, Взаимосвязь между способностью действовать "в уме" и особенностями развития речи и двигательных навыков // Психологическое обозрение. 1998. N 1. С. 26 - 41.

22. Галкина Т., Самойленко Е., Болон Ж., Вернье Ж. Преподавание математики во Франции и России // Народное образование. 1998. N 7. С. 179 - 188.

23. Галкина Т. В., Хайкина М. В. Взаимосвязь между способностью действовать "в уме" и особенностями развития речи // Интеллект и творчество. М., 1999. С. 148 - 166.

24. Галкина Т. В. Психологическое обеспечение работы школы- лаборатории // Гуманистическая воспитательная система школы: становление и развитие. М., 2001. С. 159 - 173.

25. Завалишина Д. Н. Полисистемный подход к исследованию решения мыслительных задач // Психол. журн. 1995. N 6. С. 32 - 42.

26. Завалишина Д. Н. Динамика когнитивной функции практического мышления в ходе профессионализации человека // Труды института психологии РАН. М., 1997. Вып. 2. С. 199 - 204.

27. Завалишина Д. Н. Парадигма "полисистемность + развитие" в исследовании практического мышления // Системные исследования в общей и прикладной психологии. Набережные Челны, 2000. С. 118 - 144.

28. Завалишина Д. Н. Обобщенное познание в практической деятельности // Современная психология: состояние и перспективы исследований. М., 2002. Часть 1.С. 39 - 54.

29. Иванов Ф. Е. Психологические аспекты решения проблем внутренней безопасности России // Проблемы внутренней безопасности России в XXI веке. М., 2001. С. 290 - 294.

30. Иванов Ф. Е. Психологические аспекты безопасности профессиональной деятельности // Психология и ее приложения. М., 2002.

31. Иванов Ф. Е., Филиппова Е. М. Параллельная мыслительная деятельность человека-оператора в критических ситуациях // Труды Международной конференции РАСО. М., 2001.

32. Иванов Ф. Е. Психология безопасности профессиональной деятельности // Современная психология: состояние и перспективы.. М., 2002. Т. 2

33. Левин К. Теория поля в социальных науках. СПб., 2000.

34. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984.

35. Ломов Б. Ф. Вопросы общей, педагогической и инженерной психологии. М., 1991.

36. Ломов Б. Ф. Системность в психологии. М. -Воронеж, 1996.

37. Митькин А. А. О самоорганизации систем: критический анализ // Психол. журн. 1998. N 4. С. 117 - 131.

38. Митькин А. А. О роли индивидуального и коллективного сознания в социальной динамике // Психол. журн. 1999. N 5. С. 103 - 112.

39. Митькин А. А. Индивидуальное и коллективное сознание: грани взаимодействия // Системные исследования в общей и прикладной психологии. Набережные Челны, 2000. С. 145 - 165.

40. Носуленко В. Н. Оценка воспринимаемого качества объектов и явлений окружающей среды // Материалы II российской конференции по экологической психологии. М., 2001. С. 175 - 187.

41. Носуленко В. Н., Паризе Е. Особенности восприятия шума автомобилей с дизельным двигателем // Психол. журн. 2002. N 1. С. 93 - 100.

42. Носуленко В. Н., Паризе Е. Свободная вербализация и оперативная методика: перспективы практического применения // Антология современной психологии конца XX века. По материалам конференции "Психология созидания". Казань, 2001. С. 182 - 196.

43. Носуленко В. Н, Самойленко Е. С. Вербальный метод в изучении восприятия изменений в окружающей среде // Психология и окружающая среда. М., 1995, С. 11 - 50.

44. Пономарев Я. А. Методологическое введение в психологию. М., 1983.

45. Пономарев Я., Галкина Т., Кононенко М. Музыкальная одаренность: исследование общих компонентов // Когнитивное обучение. М.,1997. С. 95 - 115.

46. Пригожий И. Порядок из хаоса. М., 1985.

47. Принцип системности в психологических исследованиях / Под ред. Завалишиной Д. Н., Барабанщикова В. А. М., 1990.

48. Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / Под ред. А. В. Брушлинского. М., 1997.

49. Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М., 1973.

50. Садовский В. Н. Основы общей теории систем: логико- методологический анализ. М., 1974.

стр. 45

51. Системные исследования в общей и прикладной психологии / Под ред. Барабанщикова В. А., Рогова М. Т. Набережные Челны, 2000.

52. Федосеенкова С. М. Тендерные различия и адекватность межличностной перцепции // Психология созидания. Казань, 2001. С. 110 - 111.

53. Хакен Г. Синергетика. М., 1980.

54. Харитонов А. Н. Палеоэкология слуха: проблемы междисциплинарного анализа эволюции слуховой системы // Человек - техника - акустическая среда. М., 1989. С. 60 - 76.

55. Харитонов А. Н. О некоторых принципах исследования эволюции слуха // Проблемы экологической психоакустики. М., 1991. С. 77 - 88.

56. Харитонов А. Н. Акустический образ: палеонтологический подход // Психический образ: строение, механизмы, функционирование и развитие. Вторые междунар. Ломовские чтения. М., 1994. Т. 2. С. 108 - 110.

57. Харитонов А. Н. Эволюционное значение слуха // Психология и окружающая среда. М., 1995. С. 152 - 171.

58. Argale M., Furnham A., Graham J. Social situations. L., 1981.

59. Barabanshikov V., Brushlinsky A., Rabardel P., Nosulenko V. Man- technology interaction: some of the Russian approaches // Dealing with artifacts activity theory approaches. 2002 (in press).

60. Bolon J., Galkina Т., Samoylenko E., Vergnaud G. L' enseignement des mathematiques en Russie et en France- Quelques aspects historiques et episte- mologiques - Influences des courants psychologiques et didactiques // Cahier Diderem. Universite de Paris, 2001. V. VII.

61. Galkina T., Bolon J., Samoylenko E., Vergnaud G. Representations des mathematiques et de leur enseignement chez les enseignants francais et russes // Actes du XXVII Congres International de Psychologic, 2000.

62. Koch S. The nature and limits of psychological knowledge: lessons of a century of "science" // A century of psychology as science. Washington, 1992. P. 75 - 97.

63. Lahlou S., Nosulenko V., Samoylenko E. Un cadre methodologique pour le design des environnements aug-mentes // Informations sur les Sciences Sociales. 2002 (in press).

64. Magnusson D. Wanted: A psychology of situation // Towards a psychology of situations and interactional perspective. Hillsdale, 1981. P. 9 - 32.

65. Nosulenko V., Samoylenko E. Evaluation de la qualite per9ue des produits et services: approche interdiscipli-naire // International J. of Design and Innovation Research, 2001. V. 2. N 2. P. 35 - 60.

66. Nosulenko V., Parizet E., Samoylenko E. Differences in-dividuelles de perception de bruits de vehicules u moteur diesel // Revue francaise de marketing. 2000. N 4 - 5. P. 157 - 165.

67. Nosulenko V., Samoylenko E. Evaluation de la qualite per9ue des produits I.S.P. par verbalisations // Paper presented at the "Ergonomie et Telecommunications. Journee satellite du XXXIV Congres de la SELF". Caen, 1999.

68. Nosulenko V., Parizet E., Samoylenko E. La methode d'analyse des verbalisations libres: une application u la caracterisation des bruits de vehicules // Informations sur les Sciences Sociales. 1998. V. 37. N 4. P. 593 - 611.

69. Nosulenko V.N., Samoylenko E.S. Approche systemique de l'analyse des verbalisations dans le cadre de l'etude des processus perceptifs et cognitifs // Informations sur les Sciences Sociales. 1997. V. 36. N 2. P. 223 - 261.

70. Samoylenko E., Galkina Т., Bolon J., Vergnaud G. L'enseignement des mathematiques en Russie et en France: quelques aspects historiques et episte- mologiques // Informations sur les Sciences Sociales. 2001. V. 40. N 20. P. 291 - 337.

71. Uexkull J. A stroll through the worlds of animals and men // Instinctive behavior. N.Y., 1955. P. 5 - 80.

72. Vergnaud G., Galkina Т., Samoylenko E. L'enseignement et l'apprentissage des mathematiques dans des contextes culturels et historiques differents. Un projet de recherche franco-russe // MSH Informations. 1997. N 74. P. 5 - 7.

SYSTEM ORGANIZATION AND DEVELOPMENT OF MIND

V. A. Barabanschikov

Dr. sci. (psychology), professor, head of the laboratory of system research of mind, IP RAS

The directions of research in the laboratory of system research of mind are described and its main results are presented. The system approach in psychology is characterized and its peculiarities contemporary with science and practice are discussed. Various forms of system researches and the perspectives of system-genetic orientation of psychology are shown on the concrete data.

Key words: system principle in psychology, self-organization, system genesis, subject, consciousness, communication, activity, individuality, communicative competence, perception, mental actions, practical thinking, safety of sociotechnical systems.

стр. 46