dostoevskiy_i_xx_vek_sbornik_rabot_v_2_tomah / Коллектив авторов - Достоевский и XX век - Том 1 - 2007

622 Е. Р. Пономарев

О развитии трактовок Достоевского от минуса к плюсу ясно говорит сцена с «лядащей кобыленкой», вновь появившаяся в учебнике. В понимании 1935 года это было символическое выражение идеи эксплуатации. Теперь: «Образ избитой до смерти тощей клячонки становится у Достоевского символом безграничного страдания» (КМШ, с. 260). Идеология движется от экономических категорий к плану общечеловеческому. То же и в интерпретации «образа» Раскольникова: «Углубленный психологический анализ душевного состояния преступника сочетается в романе с критикой его теории» (КМШ, с. 262). Идея и психология теперь стоят рядом, разламывая марксизм изнутри.

В учебник попало одно из основополагающих открытий исследователей 1920-х годов, дошедшее до сознания методистов конца 1960-х через книгу М.М. Бахтина, изданную в переработанном виде в 1963 году. В главе «Идея у Достоевского» Бахтин писал: «Этим достигается столь характерное для Достоевского художественное слияние личной жизни с мировоззрением, интимнейшего переживания с идеей. Личная жизнь становится своеобразно бескорыстной и принципиальной, а высшее идеологическое мышление — интимно личностным и страстным» 14. Однако приспособление «Идеи у Достоевского» к нуждам школьного изучения литературы обернулось традиционным для школы метафорическим «со-чувствием» герою/автору, искажающим саму суть мыслей Бахтина: «Достоевский заглядывает в душу каждого из действующих лиц и его глазами смотрит на Раскольникова» (КМШ, с. 266). В результате Раскольников получался чрезвычайно похожим на героя соцреалистической литературы15, осознавшим, какую ошибку совершил: «Писатель-психолог до мелочей прослеживает все оттенки, все стадии страшной внутренней драмы Раскольникова. Шаг за шагом Достоевский сопровождает своего героя, передавая его мысли, движения его души, муки раненой совести и уязвленного самолюбия. Повествование во многих главах носит характер внутреннего монолога несчастного убийцы» (КМШ, с. 265). Сентиментальный методист и здесь преследует читающего учебник школьника эпитетом «несчастного».

К тому же, нарочитое наименование Достоевского «психологом» отвлекало от идейной новизны его текстов. Тем более, что анализ идей строился по-прежнему на расчленении нравственно-психологического и социального. Психологически писатель прав. Но ему не хватает диалектической точки зрения: «<...> Достоевский рассматривает идею насилия отвлеченно, в чисто нравственном плане. Художник не пытается разграничить насилие, совершаемое "избранной личностью" <...> и революционное насилие, направленное против всяческого угнетения» (КМШ, с. 264).

Спора Достоевского с Чернышевским в контексте нового учебника практически не существует. Сказано лишь, что «Достоевский вложил в уста дельца и негодяя Лужина теорию "разумного эгоизма", но до того опошленную и искаженную, что она превратилась в теорию приобретательства» (КМШ, с. 261). Просто Достоевский и Чернышевский по-разному шли к идее всеобщего счастья. Интересно, что в учеб-

хранения нравственности школьника оставлен за пределами учебника.

В том, что Достоевский «недопонял», учебник столь же последовательно избегает любых острых углов. Даже там, где надо сформулировать вывод, он пытается снять с Достоевского максимум вины:

«Каков же выход?

Тот же, что предлагали все мыслители, отрицавшие революционную борьбу: религиозное смирение и самосовершенствование» (КМШ, с. 267).

Если в начале биографии, в эпизоде петрашевцев, Достоевский поставлен в ряд российских революционеров, то теперь он растворен в историческом развитии антиреволюционных идей. Писатель попался на удочку привычного ответа, не подумал сам, а повторил за всеми. Тем не менее, Соня Мармеладова, олицетворяющая этот «выход» (слово заимствовано из учебника 1935 года), приобретает положительную трактовку— «в чисто нравственном плане»: «Именно потому, что она, по мысли Достоевского, говорит в этой сцене [из контекста не ясно, в какой именно. — Е. П.] от лица народа, робкая, тихая Соня становится вдруг властной, сильной» (КМШ,

с.267). Абсолютную ценность Божьих слов авторы учебника привычно заменили на «народ», добавили и оговорку «по мысли Достоевского». Далее следует традиционное объяснение с «правильной» точки зрения — социальной: «Но этот путь, в который верил отнюдь не весь народ, а лишь самые темные и забитые его слои, вел не к воскрешению, а к смерти, не к свободе, а к еще большему порабощению» (КМШ,

с.267).

Завершение статьи создает двойное кольцо. С одной стороны, оно повторяет пафосный финал биографии Достоевского: «Мыслящий, прогрессивный читатель не верит в спасительную силу христианского смирения. Однако он верит в любовь Сони и Раскольникова <...>» (КМШ, с. 268), усиливая антирелигиозный смысл и самой грамматической конструкцией: однозначным глаголом настоящего времени. С другой стороны, учебник приходит к тому, с чего начиналась биография и глава о Достоевском, тем самым замыкая ее: ложные теории рассеиваются «<...> перед величием истинной любви к людям» (КМШ, с. 268). Учебник сводит «Преступление и наказание» к проблематике «Бедных людей». Такая трактовка Достоевского сохранялась в советской школе практически без изменений до самого конца.

Свести все творчество Достоевского к «Бедным людям» советский учебник стремился постоянно, с 1935-го по 1991-й год. Достоевского было удобно замкнуть в кольцо, уверяя, что в конце жизненного пути он почти вернулся к началу — не случайно в интерпретациях «Братьев Карамазовых» учебник подчеркивает исключительно мотив страдания, отмечая, что писатель вновь не смог пройти мимо темы униженных и оскорбленных.

Ретроспективный анализ творчества приводил к искажению динамики развития писателя, облик Достоевского застывал в каркасе ленинских «противоречий». Из живого, мучающегося страстями человека последовательно делали восковую персону, пригодную для рассмотрения «в детском возрасте». В этом плане судьба Достоевского в советской школе мало чем отличалась от судьбы прочих писателей классического пантеона.

Однако именно «неудобный» Достоевский ярко демонстрирует, что интерпретации, предлагаемые советскому школьнику в разные периоды истории СССР, вопреки расхожей точке зрения, не отличались существенным разнообразием, а напротив, развивались в едином русле с середины тридцатых и до начала девяностых. Несмотря на разные фамилии авторов, разные теоретические принципы, положенные в основу учебников, можно говорить о единой интерпретации, разворачивающейся во времени. Менялись надстройки значений, их базис оставался неизменным. Шабло-

ны, найденные изначально, работали до самого конца. Советский учебник был выверенной идеологической машиной приспособления классического наследия к нуждам социалистической действительности.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Исследование выполнено при поддержке Фонда Спенсера, программы «Социальные исследования развития образования в России» Европейского университета в Санкт-Петер- бурге.

2Впрочем, встречаются исключения. Например, «Программа-минимум для школ 2-й ступени МОНО» (М., 1922) предлагает пятому году обучения второй ступени изучать романы «Бедные люди» и «Преступление и наказание» (С. 40).

3См., напр.: Новые программы для единой трудовой школы. Вып. 1. М.; Пг.: Гос. изд., 1923. С. 108.

4Абрамович Г., Брайнина Б., ЕголинА. Русская литература. Часть II. Учебник для IX класса средней школы. М., 1935. С. 65. В дальнейшем ссылки на это издание в тексте: АБЕ с указ. страницы.

5 См., напр., в лекции А.В. Луначарского «Литература шестидесятых годов» (прочитана в 1924-1925 годах, напечатана в 1936 г. в журнале «Литературный критик»): «Я утверждаю, что никакие русские писатели не близки так к нашим воззрениям, к действительным воззрениям пролетариата, как Белинский, Чернышевский и Добролюбов» {Луначарский А.В. Статьи о литературе. М., 1957. С. 186).

6См. подробнее: Пономарев Е.Р. Созидание советского учебника по литературе. От М.Н. Покровского к Г.А. Гуковскому // Вопросы литературы. 2004. № 4.

7Зерчанинов А.А., Райхин Д.Я, Стражев В.М. Русская литература. Учебник для IX класса средней школы / Под ред. проф. Н.Л. Бродского. М.: Гос. уч.-пед. изд-во Наркомпроса РСФСР, 1940. С. 22.

8 Гуковский Г.А., Клитин С.В. К вопросу о преподавании литературы в школе. Л., 1941. С. 41.

9 ЕголинА. Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века. [М.]: Сов. писатель, 1946. С. 36.

10Зерчанинов А.А., Райхин Д.Я. Русская литература. Учебник для IX класса средней школы. Издание 15. М.: Гос. уч.-пед. изд-во Мин. Проев. РСФСР, 1956. С. 206. В дальнейшем ссылки на это издание в тексте: ЗР-1956 с указ. страницы.

11Даже о романе «Бесы» сказано: «<...> еще резче проявилось непонимание автором передовых идей современного ему общества» (ЗР-1956, с. 209). Необычайная мягкость оценки.

12Еголин А. Освободительные и патриотические идеи. С. 111. Выделено мною. — Е.П.

13 [Качурин М.Г., МотолъскаяД.К, Шнеерсон М.А.] Русская литература. Учебное пособие для 9 класса средней школы / Под ред. проф. Б.И. Бурцева. М.: Просвещение, 1969. В дальнейшем ссылки на это издание в тексте: КМШ с указ. страницы.

14Бахтин М.М. Проблемы творчества/поэтики Достоевского. Изд. 5. Киев: NEXT, 1994.

С.284.

15Этот традиционный грех советского литературоведения, сводящий многообразие литературного процесса к небольшому набору «правильных» интерпретаций, переданный, как вирус, советской школе, был замечен еще Г.А. Гуковским: «Так, у С.С. Мокульского и Мольер, и Расин похожи на Афиногенова или Погодина (не автора "Марфы-посадницы", а автора "Аристократов"), а у Б.М. Эйхенбаума и Лермонтов, и Лев Толстой похожи на <...> "Героя нашего времени" (они же до странности похожи на героев "Кюхли" и "Смерти ВазирМухтара")». Гуковский Г.А. Изучение литературы в школе (Методологические очерки о методике). М.; Л., 1966. С. 60.

Н.Н.Подосокорский

ДОСТОЕВСКИЙ И ЕГО ТВОРЧЕСТВО В СОВРЕМЕННЫХ РОССИЙСКИХ УЧЕБНИКАХ ИСТОРИИ

...Никакой русский не может быть равнодушен к истории своего племени, в каком бы виде ни представлялась эта история...

Ф. М. Достоевский

Учебники истории играли и продолжают играть в жизни общества важнейшую роль. С одной стороны, они обобщают и систематизируют научные знания о предмете и служат для молодого поколения неким проводником для вхождения в этот сложный и противоречивый мир великих имен и громких событий, грандиозных свершений и утраченных возможностей. С другой стороны, учебники истории всегда окрашены в тона своего времени; авторы учебников, так или иначе, пытаются использовать историческое наследие, исполненное конкретных примеров и образцов, для воздействия на настоящее и будущее, воспитать в своих читателях особые качества личности с характерным взглядом на реальность как прошлую, так и настоящую.

Сам Достоевский придавал большое значение учебникам истории, которые выполняют определенную функцию в его художественном мире. Так, Федор Павлович Карамазов в последнем романе писателя «Братья Карамазовы» был твердо убежден, что в учебнике истории и заключена вся правдакоторой подчас лишены произведения писателей, вроде «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н.В. Гоголя. В известной степени благодаря знаниям, почерпнутым из учебника истории, держался среди детворы авторитет другого героя «Братьев Карамазовых» Коли Красоткина, который один знал ответ на вопрос: «Кто основал Трою?». Многие герои Достоевского, начиная с бедного студента Покровского, персонажа романа «Бедные люди» (про него было известно, что он учил девочку Сашу всем наукам, в том числе и истории (1, 31), и имел много редких и дорогих книг, за которыми сидел целыми днями), с интересом читают исторические сочинения, считая это делом не просто полезным, но необходимым. Понятно, что учебник истории в отличие от специальных исторических трудов содержит лишь самые крупные и значимые имена и опорные факты, без которых никак нельзя обойтись в процессе постижения истории на начальном этапе формирования своей образованности.

С эпохи Средневековья «История» сама по себе рассматривалась как единая великая книга2, вписать свое имя в которую стремились многие выдающиеся деятели разных стран и народов. Достоевский смог стать тем персонажем книги «История»,

без которого в ней теряются многие смыслы и затемняются линии ее противоречивого сюжета. Спустя 185 лет со дня его рождения, имя русского писателя становится все более значительным и масштабным на фоне его современников. Без этого имени невозможно представить не только историю России XIX века, но и всю нашу историю до сегодняшнего дня включительно, всю мировую историю. Однако часто за почтительным именованием писателя великим и гениальным в современных книгах и выступлениях кроются такие оценки его личности и творчества, которые прямо противоречат тому, о чем писал сам Достоевский. Как это случается с крупными историческими фигурами, личность Достоевского и его творчество за полтора века обросли стереотипами, ярлыками и даже целыми мифами настолько, что те продолжают бытовать в различных пластах культуры многими десятилетиями, проникая и оставляя заметный след в сознании огромного числа обывателей. Можно сказать, что пресловутая «достоевщина» как система искаженных, мрачных представлений о «светлом, жизнерадостном Достоевском» (О. фон Шульц) уходит своими корнями еще в дореволюционную эпоху, расцветает в советские годы и продолжает приносить свои терпкие плоды уже в наше время.

Знать имя человека и несколько связанных с ним историй — не значит знать историю этого человека, понимать его значение для общества. Достоевский выразил эту мысль применительно к историческим деятелям еще в одном из фельетонов «Петербургской летописи» (1847): «Исторические сказки очень известны; но история в настоящее время, более чем когда-нибудь самое непопулярное, самое кабинетное дело, удел ученых, которые спорят, обсуживают, сравнивают и не могут до сих пор согласиться в самых основных идеях; ищут ключа к возможному объяснению таких фактов, которые более чем когда-либо стали загадочными. Мы не спорим: никакой русский не может быть равнодушен к истории своего племени, в каком бы виде не представлялась эта история; но требовать, чтобы все забыли и бросили свою современность для одних почтенных предметов, имеющих антикварное значение, было бы в высочайшей степени несправедливо и нелепо» (18, 25-26).

Тот факт, что явление «Достоевский», при всей «почтенности» этого предмета, продолжает сегодня оставаться современным, помогает понять нашу текущую действительность, для автора этой статьи очевиден. Вместе с тем, для нас неизмеримо важно найти конкретные ответы на вопросы: Чем заслужил Достоевский право стать объектом внимания именно историков? Какой след в истории он оставил после себя? Что составляет то базисное о нем знание, без которого гражданин вообще может считаться не знающим или плохо знающим историю России и историю русского народа? Эти вопросы актуализируют поставленную тему не только в рамках достоевсковедения, но и во всей истории отечественной культуры. Увидеть в Достоевском Достоевского — вот задача, решением которой занимаются долгие годы кабинетные ученые и обыкновенные читатели. Опыт жизни показывает нам, что усвоенные в детстве и юности взгляды на вещи со временем становятся теми аксиомами, на которых воздвигается и остальное здание человеческого мировидения. В этом смысле школьные и вузовские учебники истории3, несмотря на чрезмерно возросшее агрессивное влияние на сознание молодежи СМИ (прессы, радио, телевидения, интернета и др.), немало способствуют формированию этих взглядов. Однако следует признать, что в большинстве современных изданий подобного рода, как и в их советских аналогах, заметно притупляется, а иногда и существенно искажается зна-

чение феномена «Достоевский»; и это в важнейших учебных книгах для молодого подрастающего поколения, того возраста, «в котором всего легче и беззащитнее можно подпасть под извращение идей» (8, 280).

Общим местом в учебниках истории России касательно личности Ф.М. Достоевского стала отметка о его участии в кружке петрашевцев, занимавшем «особое место в освободительном движении»4, и о пережитой в связи с этим трагедией ощущения близости смерти, которая и наложила в свою очередь отпечаток на его главные произведения. «"Приговор смертной казни расстрелянием,— вспоминал впоследствии Ф.М. Достоевский, — прочтенный нам всем предварительно, прочтен был вовсе не в шутку, почти все были уверены, что он будет исполнен, и вынесли, по крайней мере, десять ужасных, безмерно-страшных минут ожидания смерти". Руководителей кружка, в том числе и Достоевского, отправили на каторгу в Сибирь, остальных разослали по арестантским ротам»5.

Редко в каком современном учебном издании по истории России соответствующего периода не встретишь несколько слов о романе «Бесы» как своеобразном авторском отклике на нечаевское дело, мастерском изображении «губительной силы нечаевщины»6. «Если Чернышевский идеализирует своих персонажей, то Достоевский развенчивает революционеров и социалистическую идею. Символично название его романа "Бесы". В основу положен взятый из реальной жизни сюжет: убийство студента, наказанного членами революционной организации за "отступничество"»7. «Достоевский разглядел в "нечаевщине" признаки опаснейшей общественной болезни. Преклонение образованной части общества перед революционным романтизмом приводит к появлению людей, для которых главным лозунгом становится утверждение о том, что "цель оправдывает средства". В их сознании происходит размывание нравственных понятий. Ради достижения своей цели они идут на самые страшные преступления. Ставят себя, как считает Достоевский, выше Бога, присвоив себе право распоряжаться жизнью и смертью человека, — читаем в учебнике А.А. Данилова; и как бы ответом на происходившее в XX веке звучат следующие слова. — Такие люди никогда не смогут построить на земле справедливое общество. Ибо политика вне морали несет лишь разрушение»8. В «Бесах», по мнению Л.Г. Косулиной и Л.М. Ляшенко, «речь идет не столько о членах этого [т. е. нечаевского. — Я. П.] кружка, сколько о праве человека распоряжаться судьбами других людей, о нравственном пределе человеческого самомнения, за которым деятель, возомнивший себя устроителем людского счастья, превращается в сатану, нелюдя»9.

Часто в современных учебниках по истории приводятся небольшие цитаты или безцитатно выражается мнение писателя о насущных проблемах своего времени, например, о судебной реформе Александра II: «"Трибуна наших новых судов правых — решительная нравственная школа нашего общества", — считал Ф.М. Достоевский» 10 или о положении духовенства: «Старчество оказало большое влияние на Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и других мыслителей, желавших, чтобы священнослужители стали подлинными духовными учителями народа» 11 и т. п. Можно отыскать мысли о близости некоторых деятелей духовному складу Достоевского (например, об актрисе П.А. Стрепетовой: «Жизнь сложилась так, — пишет П.Н. Зырянов, — что Стрепетова не сыграла ни одной роли из Достоевского. Его пьесы и инсценировки в то время ставились редко. Но многие говорили о духовном родстве Стрепетовой и Достоевского. Покаяние и искупление страданием — эти

мотивы, столь близкие Достоевскому, пронизывали творчество великой русской актрисы» 12).

Тем не менее, главным упоминанием имени писателя в учебниках истории является таковое в контексте краткого анализа всего его творчества, общей оценки содержания его произведений, которая имеет место, как правило, в главах, посвященных культуре России первой и второй половине XIX века. При этом каждый школьник или студент может узнать, что с именем Достоевского, в числе прочих маститых литераторов, связано «становление реализма в русской литературе на рубеже ЗСМЮ-х годов XIX в.»13, само «рождение русской классической литературы XIX века» 14. Ранние произведения Достоевского зачастую (так же, как Н.А. Некрасова и И.С. Тургенева) по-прежнему целиком относят к т. н. «натуральной школе», одним из открытий которой «был маленький человек» с его «нелегкой житейской судьбой» 15. Основоположник этой школы Н.В. Гоголь выступает в этом случае как вдохновитель многих идей Достоевского. Это, по сути своей справедливое заключение, подтверждается иногда весьма спорными аргументами. Так, читаем в учебнике Н.И. Павленко: «"Все мы вышли из «Шинели» Гоголя", — образно заметил Ф.М. Достоевский, имея в виду повесть Гоголя "Шинель", которая оказала большое влияние на развитие литературы этого направления» 16 (та же, но чуть измененная цитата, в пособии Н.А. Троицкого: «Ф.М. Достоевский, желая подчеркнуть место Гоголя в развитии национальной реалистической литературы, заявил: "Все мы вышли из гоголевской «Шинели»"» 17). Здесь можно увидеть очень показательный пример того, как возникшее более века назад заблуждение, путешествуя из книги в книгу, проникает в учебники в качестве устоявшегося и проверенного факта. Факт же, который «не спрячешь в карман» (20, 100), состоит в том, что Достоевский этих слов не говорил: автором известной фразы о гоголевской «Шинели» был французский критик Эжен Мелькиор де Вогюэ, слова которого со временем и стали приписывать русскому писателю.

Показателен взгляд на творчество Достоевского в учебном пособии для вузов известного историка Н.А. Троицкого. Сравнивая Ф.М. Достоевского и М.Е. Салты- кова-Щедрина, автор пишет: «С демократических позиций были написаны также ранние произведения Федора Михайловича Достоевского и Михаила Евграфовича Салтыкова (будущего Щедрина), которые в молодости оба примыкали к петрашевцам и считали своим литературным наставником В.Г. Белинского. Первая же повесть Достоевского "Бедные люди" (1846) была встречена Белинским и Некрасовым как одна из вершин критического реализма. "Новый Гоголь явился", — говорил Некрасов. Само название повести — это, по справедливому выражению Л.П. Гроссмана, "как бы девиз и программа" всего творчества Достоевского, которое целиком было посвящено именно бедным людям и в прямом, и в переносном смысле: нищим и обездоленным, униженным и оскорбленным»18. Здесь без всякого стеснения уместился миф о Достоевском как певце исключительно униженных и оскорбленных, обездоленных — бедных людей, который нарочито заостряет особенности одной из сторон творчества писателя, придавая ей всеобъемлющий характер (такой миф, прежде всего, осмысливает бедность и приниженность как категории социального порядка и, разумеется, отвергает, что все люди — бедные, все — обездоленные). При этом отрицается и богатейшее разнообразие характеров героев Достоевского и ситуаций человеческих взимоотношений в его творчестве, позволяющее го-

ворить о вселенском размахе в его произведениях, в которых отразилась сама жизнь в ее полноте и целостности, причем не только применительно к современности писателя, но и отчасти к предугаданному им последующему времени. Здесь же мы видим и «безжалостное обращение с авторским жанровым обозначением» (Т.А. Касаткина19), когда роман писателя «Бедные люди» в соответствии с какими-то «правилами» литературоведения назван повестью. А вот что пишет Троицкий о критическом реализме позднейших романов Достоевского: «Если И.А. Гончаров в романе "Обломов" (1859) разоблачил косность, паразитизм, одиозность дворянства как господствующего класса дореформенной России, то Ф.М. Достоевский в романах "Идиот" (1868) и "Братья Карамазовы" (1879-1880) художественно запечатлел процесс социального и нравственного разложения того же класса в пореформенную эпоху, изобразив его как правду жизни, объективную реальность, совершенно не задумываясь о каких-либо принципах классового анализа»20.

В процитированном выше утверждении в духе советского идеологического подхода произведения Достоевского рассматриваются как полигон классовой борьбы, когда общественные противоречия превалируют над мотивами конкретной личности и индивида. Сегодня, однако, можно встретить и обратные крайности. Например, автор учебника «Российская цивилизация» И.Н. Ионов (в 2001 году этот учебник, в котором приоритет был отдан истории, основанной «на критике идей нации, религии, государства с точки зрения потребностей и прав личности»21, получил гриф «рекомендовано Министерством образования РФ») пишет о противоречиях в российском обществе между общественными и индивидуальными ценностями следующее: «В конце XIX в. русскими мыслителями, прежде всего Ф.М. Достоевским [почему годы жизни и творчества Достоевского отнесены автором к концу века, непонятно— Н.П.] и JI.H. Толстым предпринимаются попытки преодолеть эти противоречия. В их произведениях добро и зло сталкиваются не в обществе, в отношениях между людьми, а в душе человека»22. Получается, что знаменитое высказывание автора «Братьев Карамазовых» о том, что здесь дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей, абсолютизируется до такой степени, что совершенно игнорируются последствия этой борьбы в отношениях между людьми (характеризуемые раньше как проявление классовой борьбы, социального неравенства и т. д.) и наоборот последствия этих отношений в исходе этой борьбы. Далее Ионов развивает свою мысль: «Ключевыми при этом являются понятия доброй воли, личного выбора. Важнейшая роль принадлежит религии, обращающей мысль к нравственному идеалу, в полной мере не осуществимому в обществе. Вне религии нет нравственности. Как писал Ф.М. Достоевский, "если Бога нет, то все дозволено"»23. В этих словах, надо полагать, перечеркивается неизбывная надежда писателя на всемирное и всеобщее устроение рая на земле, о которой грезят и которую часто кардинальным образом переосмысливают некоторые его герои в русле своих историко-философских теорий. Именно в обществе, со многими братьями по духу, вставшими на новую дорогу обновления, а не единолично, в гордой душе познавшего тайны мира, должен осуществиться этот нравственный идеал, когда «лань ляжет подле льва» и не будет ни Мертвого дома, ни смешных людей. То, за что писателя обвиняли в утопизме и излишнем идеализме, вновь, глазами рационалиста и либерала XX века, рассматривается как нечто несбыточное и неосуществимое. Хотя в другом учебнике приведено убедительное опровержение тезиса Ионова: «Одной из важнейших причин раз-

рыва с В.Г. Белинским, как позднее признался [Достоевский. — Я Я.], стало то, что тот "ругал Христа". Старец Зосима ("Братья Карамазовы") высказал мысль, встречаемую во многих литературных и публицистических произведениях Ф.М. Достоев-

Сравнивая Льва Толстого и Достоевского, Ионов пишет: «Ф.М. Достоевский и Л.Н. Толстой шли различными путями. Достоевский опирался на духовный опыт интеллигенции, анализировал раскол сознания человека. В 60-е гг. он пытался примирить народ и интеллигенцию, русскую религиозную традицию и европейскую образованность, западничество и славянофильство в рамках почвенничества, искал границы свободы, за которыми она превращалась в антиобщественное явление.

манах русский народ выступает как носитель высшей духовной истины, которая, как он полагал, утрачена Западом. Эта истина — любовь к ближнему, идеал общинно-

сти. Правда проблема противостояния ценностей представлялась Достоевскому до

конца неразрешимой»25. И еще: «Достоевский осознавал раскол внутри собственной души. Для Толстого он проходил в значительной мере вовне, между цельной и нравственной народной традицией и испорченной городской культурой»26. «Вечные спутники» — Толстой и Достоевский — вновь с трудом поддаются принципиальному разделению их способов сотворения художественных произведений. Разве не из собственной страдающей души и граф Толстой наделил жизненным правдоподобием величественные картины человеческих взаимоотношений «Войны и мира», «Анны Карениной» и «Воскресения»? и разве при всем своем отрицательстве не опирался и он на духовный опыт интеллигенции, на традиции российского дворянского сословия? Думается, что на вопрос, задаваемый в конце параграфа автором учебни-

ка школьникам: «Как пытались воссоединить ценности разума, добра и красоты

Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский?»21, будет нелегко вот так сразу ответить и самому вдумчивому достоевисту. Ведь каждая из этих трех философских категорий, предложенных автором в качестве составных частей некоего гармонического продукта, у Достоевского (да и у Толстого) представлена далеко не однозначно, достаточно вспомнить такие фразы его героев: «Ум подлец, а глупость пряма и честна» (Иван Карамазов), «Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя, потому что Бог задал одни загадки» (Дмитрий Карамазов), «Красота — загадка» (князь Мышкин) и т. д. Да и был ли, если вернуться к цитате из учебника Ионова, на творческом пути Достоевского тот переломный момент, когда он, разочаровавшись в ценностях европейской культуры, внезапно обратился к русской идее? И что такое, по Достоевскому, «русская идея» как не проявление «всемирной отзывчивости», необыкновенной восприимчивости к ценностям других народов и культур, и, конечно, прежде всего, европейским ценностям? В отношении к Европе г-н Ионов снова сближает позиции Достоевского и Толстого в следующем утверждении: «Если у Н.Я. Данилевского духовное отторжение России от Европы было лишь теорией, то поддержка этой идеи великими писателями Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым сделала эту тенденцию фактом культуры, тенденцией развития национального самосознания»28. Собственно говоря, свойствен-

ное писателю чувство неприятия современных западных ценностей, основанных на социалистических, атеистических, анархических, псевдогуманистических идеях (все эти идеи, как показал Достоевский, были очень тесно между собой связаны в самом главном — в неприятии и отрицании подлинного христианского учения и веры в Бога и бессмертие), рационалистическом культе обогащения и комфорта, — подменяется у Ионова чувством общего неприятия европейских культурных ценностей, никак не свойственном Достоевскому. Подобное умозаключение легко опровергнуть словами самого автора «Пушкинской речи», которые цитирует автор другого учебника: «...Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей»29.

«Стремление к абсолютному знанию, абсолютному чувству, абсолютной вере особенно характерно для творчества Ф.М. Достоевского, — читаем мы в другом учебном пособии. — Он утверждал: "...высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я, — это как бы уничтожить это Я, отдать себя целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье. Это-то и есть рай Христов". Думается понятно, почему

из важнейших мыслей Достоевского венчается рассуждением о том, что для писателя цельность человеческой натуры представлялась чем-то греховным, а ее раздвоенность — неизбежным состоянием на пути к спасению. Думается, что подобное рассуждение, выраженное в русской поговорке: «Не согрешишь — не покаешься», никак не могло соответствовать пониманию Достоевским христианского учения о спасении. Скорее наоборот, пафос его творчества в том и состоит, что даже в раздвоенной личности героя, нетвердого «во всех путях своих», восставшего против Бога и

Божьего мира и погруженного в бездну самого низшего и зловонного падения, — и в

ней возможно просветление, исцеление и спасение, а значит восстановление цельности его натуры. Уничтожение своего Я ради братского соединения с ближним, в конечном счете, и оборачивается, по Достоевскому, обретением подлинной цельности своей натуры, цельности, неизбежно утрачиваемой в роковой период человеческого уединения, когда каждый «стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни» (14, 275).

В еще одном учебнике по истории России XIX века А.А. Данилова и Л.Г. Косулиной высказывается следующий взгляд: «Произведения Федора Михайловича Достоевского ("Бедные люди", "Преступление и наказание", "Братья Карамазовы", "Идиот", "Униженные и оскорбленные"31)— это мир человеческих страданий,

трагедия бесправной и униженной личности. Писатель показал, как подавление

достоинства человека разрушает его душу, раздваивает его сознание; появляется, с одной стороны, ощущение своего ничтожества, с другой — зреет потребность протеста, стремление утвердить себя как свободную личность. Нередко подобное самоутверждение приводит героев Достоевского к своеволию — преступлению. Но симпатия писателя на стороне не этих взбунтовавшихся людей, а тех его героев, которые обладают бесконечной человеческой добротой, наделены тонкой душевной ин-