Скучные люди

может, которой не любил он, было миткалевое производство; но никогда, однако ж, не относился он с насмешкой, злобой или пре­небрежением, когда речь заходила об этом предмете. Он, помнит­ся, покручивал только седою головою и говорил: «Худое ремесло то, когда ничего не делаешь! Коли человек кормится фабриками, стало, и в них прок есть. Не хороша только жизнь фабричная — вот что похвалить нельзя; не хороши эти гулянки, да кабаки, да пищалки эти (так называл он гармонии). Что денег-то дают хозяе­ва, — присовокуплял он обыкновенно, — за этим гнаться нечего: деньги только в соблазн вводят. Нашему брату денег не надобно; был бы хлеб святой. Есть хлеб, ни в чем, значит, недостатка не бу­дет, потому хлеб всем надобен, всякому то есть человеку; на что хочешь можно променять его!.. По-моему, пахота самое, выходит, первое дело! — заключал всегда старик, редко пропускавший слу­чай поговорить о ремесле своем, когда был в духе, и стараясь при этом выставлять все его выгоды. — Да! пахота всякому ремеслу го­лова! Какое ни есть рукомесло, уж это все, значит, живешь при нем, как словно не в удовольствии: фабриканту ли какому или хо­зяину работаешь, им, примерно, и отвечать должон. Люди-то не­равны — вот что! И хорошо сделаешь, всеми силами стараешься, да не угодишь; ну, сердце-то и кипит в тебе, все не в удовольствии… Ну, а с пахотой этого не бывает: сам себе работаешь, сам себе и от­вечаешь: старался — значит, тебе же хорошо; поленился, не роди­лось ничего — сам, выходит, на себя и пеняй!… И живешь покой­нее, потому, выходит, серчать не на кого: весь ты, как есть, во власти господней!»