Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Семейное счастие
.pdf
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
воздухом изящества, удовольствий и новизны, которым я
дышала здесь в первый раз, так вдруг исчезло здесь его, подавлявшее меня, моральное влияние, так приятно мне было
в этом мире не только сравняться с ним, но стать выше его
и за то любить его еще больше и самостоятельнее, чем прежде, что я не могла понять, что неприятного он мог видеть
для меня в светской жизни. Я испытывала новое для себя
чувство гордости и самодовольства, когда, входя на бал, все
глаза обращались на меня, а он, как будто совестясь признаваться перед толпою в обладании мною, спешил оставить
меня и терялся в черной толпе фраков. «Постой! – часто думала я, отыскивая глазами в конце залы его незамеченную,
иногда скучающую фигуру. – Постой, – думала я, – приедем домой, и ты поймешь и увидишь, для кого я старалась
быть хороша и блестяща и чтó я люблю из всего того, что
окружает меня, нынешний вечер». Мне самой искренно
казалось, что успехи мои радовали меня только для него,
только для того, чтобы быть в состоянии жертвовать ему
ими. Одно, чем могла быть вредна для меня светская жизнь,
думала я, была возможность увлечения одним из людей,
встречаемых мною в свете, и ревность моего мужа; но он
так верил в меня, казался так спокоен и равнодушен, и все
эти молодые люди казались мне так ничтожны в сравнении
с ним, что и единственная, по моим понятиям, опасность
света не казалась страшна мне. Но, несмотря на то, внимание многих людей в свете доставляло мне удовольствие,
льстило самолюбию, заставляло думать, что есть некоторая
заслуга в моей любви к мужу, и делало мое обращение с ним
самоувереннее и как будто небрежнее.
– А я видела, как ты что-то очень оживленно разговаривал с H. H., – однажды, возвращаясь с бала, сказала я, грозя
81
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
ему пальцем и называя одну из известных дам Петербурга,
с которою он действительно говорил в этот вечер. Я сказала это, чтобы расшевелить его; он был особенно молчалив
и скучен.
– Ах, зачем так говорить? И говоришь ты, Маша! – пропустил он сквозь зубы и морщась, как будто от физической
боли. – Как это нейдет тебе и мне! Оставь это другим; эти
ложные отношения могут испортить наши настоящие, а я
еще надеюсь, что настоящие вернутся.
Мне стало стыдно, и я замолчала.
– Вернутся, Маша? Как тебе кажется? – спросил он.
– Они никогда не портились и не испортятся, – сказала
я, и тогда мне точно так казалось.
– Дай-то бог, – проговорил он, – а то пора бы нам в деревню.
Но это только один раз сказал он мне, остальное же время мне казалось, что ему было так же хорошо, как и мне,
а мне было так радостно и весело. Если же ему и скучно иногда, – утешала я себя, – то и я поскучала для него в деревне;
если же и изменились несколько наши отношения, то все
это снова вернется, как только мы летом останемся одни
с Татьяной Семеновной в нашей Никольском доме.
Так незаметно для меня прошла зима, и мы, против наших планов, даже святую провели в Петербурге. На Фоминой, когда мы уже собирались ехать, все было уложено,
и муж, делавший уже покупки подарков, вещей, цветов для
деревенской жизни, был в особенно нежном и веселом расположении духа, кузина неожиданно приехала к нам и стала просить остаться до субботы, с тем чтоб ехать на раут
к графине Р. Она говорила, что графиня Р. очень звала меня,
что бывший тогда в Петербурге принц М. еще с прошлого
82
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
бала желал познакомиться со мной, только для этого и ехал
на раут и говорил, что я самая хорошенькая женщина в России. Весь город должен был быть там, и, одним словом, ни на
что бы не было похоже, ежели я бы не поехала.
Муж был на другом конце гостиной, разговаривая
с кем-то.
– Так что ж, едете, Мари? – сказала кузина.
– Мы послезавтра хотели ехать в деревню, – нерешительно отвечала я, взглянув на мужа. Глаза наши встретились, он торопливо отвернулся.
– Я уговорю его остаться, – сказала кузина, – и мы едем
в субботу кружить головы. Да?
– Это бы расстроило наши планы, а мы уложились, – отвечала я, начиная сдаваться.
– Да ей бы лучше нынче вечером съездить на поклон
принцу, – с другого конца комнаты сказал муж раздраженно-сдержанным тоном, которого я еще не слыхала от него.
– Ах! он ревнует, вот в первый раз вижу, – засмеялась
кузина. – Да ведь не для принца, Сергей Михайлович,
а для всех нас я уговариваю ее. Как графиня Р. просила ее
приехать!
– Это от нее зависит, – холодно проговорил муж
и вышел.
Я видела, что он был взволнован больше, чем обыкновенно; это меня мучило, и я ничего не обещала кузине. Только
что она уехала, я пошла к мужу. Он задумчиво ходил взад
и вперед и не видал и не слыхал, как я на цыпочках вошла
в комнату.
«Ему уж представляется милый Никольский дом, – думала я; глядя на него, – и утренний кофе в светлой гостиной, и его поля, мужики, и вечера в диванной, и ночные та-
83
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
инственные ужины. Нет! – решила я сама с собой, – все
балы на свете и лесть всех принцев на свете отдам я за его
радостное смущение, за его тихую ласку». Я хотела сказать
ему, что не поеду на раут и не хочу, когда он вдруг оглянулся и, увидав меня, нахмурился и изменил кротко-задумчивое выражение своего лица. Опять проницательность,
мудрость и покровительственное спокойствие выразились
в его взгляде. Он не хотел, чтоб я видела его простым человеком; ему нужно было полубогом на пьедестале всегда
стоять передо мной.
– Что ты, мой друг? – спросил он, небрежно и спокойно
оборачиваясь ко мне.
Я не отвечала. Мне было досадно, что он прячется от меня,
не хочет оставаться тем, каким я любила его.
– Ты хочешь ехать в субботу на раут? – спросил он.
– Хотела, – отвечала я, – но тебе это не нравится. Да
и все уложено, – прибавила я.
Никогда он так холодно не смотрел на меня, никогда так
холодно не говорил со мной.
– Я не уеду до вторника и велю разложить вещи, – проговорил он, – поэтому можешь ехать, коли тебе хочется.
Сделай милость, поезжай. Я не уеду.
Как и всегда, когда он бывал взволнован, он неровно стал
ходить по комнате и не глядел на меня.
– Я решительно тебя не понимаю, – сказала я, стоя на
месте и глазами следя за ним, – ты говоришь, что ты всегда
так спокоен (он никогда не говорил этого). Отчего ты так
странно говоришь со мной? Я для тебя готова пожертвовать
этим удовольствием, а ты как-то иронически, как ты никогда не говорил со мной, требуешь, чтоб я ехала!
84
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
– Ну что ж! Ты жертвуешь (он особенно ударил на это
слово), и я жертвую, чего же лучше. Борьба великодушия.
Какого же еще семейного счастия?
В первый раз еще я слышала от него такие ожесточенно-насмешливые слова. И насмешка его не пристыдила,
а оскорбила меня, и ожесточение не испугало меня, а сообщилось мне. Он ли, всегда боявшийся фразы в наших отношениях, всегда искренний и простой, говорил это? И за
что? За то, что точно я хотела пожертвовать ему удовольствием, в котором не могла видеть ничего дурного, и за то,
что за минуту перед этим я так понимала и любила его.
Роли наши переменились, он – избегал прямых и простых
слов, а я искала их.
– Ты очень переменился, – сказала я, вздохнув. – Чем я
провинилась перед тобой? Не раут, а что-то другое, старое
есть у тебя на сердце против меня. Зачем неискренность?
Не сам ли ты так боялся ее прежде. Говори прямо, что ты
имеешь против меня? – «Что-то он скажет», – думала я,
с самодовольством вспоминая, что нечем ему было упрекнуть меня за всю эту зиму.
Я вышла на середину комнаты, так что он должен был
близко пройти мимо меня, и смотрела на него. «Он подойдет, обнимет меня, и все будет кончено», – пришло мне
в голову, и даже жалко стало, что не придется доказать ему,
как он не прав. Но он остановился на конце комнаты и поглядел на меня.
– Ты все не понимаешь? – сказал он.
– Нет.
– Ну так я скажу тебе. Мне мерзко, в первый раз мерзко,
то, что я чувствую и что не могу не чувствовать. – Он остановился, видимо, испугавшись грубого звука своего голоса.
85
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
– Да что ж? – с слезами негодования в глазах спросила я.
– Мерзко, что принц нашел тебя хорошенькою и что ты
из-за этого бежишь ему навстречу, забывая и мужа, и себя,
и достоинство женщины, и не хочешь понять тою, что должен за тебя чувствовать твой муж, ежели в тебе самой нет
чувства достоинства; напротив, ты приходишь говорить
мужу, что ты жертвуешь, то есть «показаться его высочеству для меня большое счастье, но я жертвую им».
Чем дальше он говорил, тем больше разгорался от звуков
собственного голоса, и голос этот звучал ядовито, жестко
и грубо. Я никогда не видала и не ожидала видеть его таким; кровь прилила мне к сердцу, я боялась, но вместе с тем
чувство незаслуженного стыда и оскорбленного самолюбия
волновало меня, и мне хотелось отомстить ему.
– Я давно ожидала этого, – сказала я, – говори, говори.
– Не знаю, чего ты ожидала, – продолжал он, – я мог
ожидать всего худшего, видя тебя каждый день в этой грязи, праздности, роскоши глупого общества; и дождался…
Дождался того, что мне нынче стыдно и больно стало, как
никогда; больно за себя, когда твой друг своими грязными
руками залез мне в сердце и стал говорить о ревности, моей
ревности, к кому же?.. к человеку, которого ни я, ни ты не
знаем. А ты, как нарочно, хочешь не понимать меня и хочешь жертвовать мне, чем же?… Стыдно за тебя, за твое унижение стыдно!.. Жертва! – повторил он.
«А! так вот она власть мужа, – подумала я. – Оскорблять
и унижать женщину, которая ни в чем не виновата. Вот
в чем права мужа, но я не подчинюсь им».
– Нет, я ничем не жертвую тебе, – проговорила я, чувствуя, как неестественно расширяются мои ноздри
86
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
и кровь оставляет лицо. – Я поеду в субботу на раут, и непременно поеду.
– И дай бог тебе много удовольствия, только между нами
все кончено! – прокричал он в порыве уже несдержанного бешенства. – Но больше уже ты не будешь мучить меня.
Я был дурак, что… – снова начал он, но губы у него затряслись, и он с видимым усилием удержался, чтобы не договорить того, что начал.
Я боялась и ненавидела его в эту минуту. Я хотела сказать ему многое и отомстить за все оскорбления; но ежели
бы я открыла рот, я бы заплакала и уронила бы себя перед
ним. Я молча вышла из комнаты. Но только что я перестала
слышать его шаги, как вдруг ужаснулась перед тем, что мы
сделали. Мне стало страшно, что точно навеки разорвется
эта связь, составлявшая все мое счастие, и я хотела вернуться. «Но достаточно ли он успокоился, чтобы понять меня,
когда я молча протяну ему руку и посмотрю на него? – подумала я. – Поймет ли он мое великодушие? Что, ежели он
назовет притворством мое горе? Или с сознанием правоты
и с гордым спокойствием примет мое раскаяние и простит
меня? И за что, за что он, которого я так любила, так жестоко оскорбил меня?..»
Я пошла не к нему, а в свою комнату, где долго сидела
одна и плакала, с ужасом вспоминая каждое слово бывшего между нами разговора, заменяя эти слова другими, прибавляя другие, добрые слова и снова с ужасом и чувством
оскорбления вспоминая то, что было. Когда я вечером вышла к чаю и при С., который был у нас, встретилась с мужем, я почувствовала, что с нынешнего дня целая бездна открылась между нами. С. спросил меня, когда мы едем. Я не
успела ответить.
87
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
– Во вторник, – отвечал муж, – мы еще едем на раут
к графине Р. Ведь ты едешь? – обратился он ко мне.
Я испугалась звука этого простого голоса и робко оглянулась на мужа. Глаза его смотрели прямо на меня, взгляд их
был зол и насмешлив, голос был ровен и холоден.
– Да, – отвечала я.
Вечером, когда мы остались одни, он подошел ко мне
и протянул руку.
– Забудь, пожалуйста, что я наговорил тебе, – сказал он.
Я взяла его руку, дрожащая улыбка была у меня на лице,
и слезы готовы были потечь из глаз, но он отнял руку и, как
будто боясь чувствительной сцены, сел на кресло довольно
далеко от меня. «Неужели он все считает себя правым?» –
подумала я, и готовое объяснение и просьба не ехать на раут
остановились на языке.
– Надо написать матушке, что мы отложили отъезд, –
сказал он, – а то она будет беспокоиться.
– А когда ты думаешь ехать? – спросила я.
– Во вторник, после раута, – отвечал он.
– Надеюсь, что это не для меня, – сказала я, глядя ему
в глаза, но глаза только смотрели, а ничего не говорили мне,
как будто чем-то заволочены они были от меня. Лицо его
вдруг мне показалось старо и неприятно.
Мы поехали на раут, и между нами, казалось, установились опять хорошие, дружелюбные отношения; но отношения эти были совсем другие, чем прежде.
На рауте я сидела между дамами, когда принц подошел
ко мне, так что я должна была встать, чтобы говорить с ним.
Вставая, я невольно отыскала глазами мужа и видела, что он
с другого конца залы смотрел на меня и отвернулся. Мне
вдруг так стало стыдно и больно, что я болезненно смути-
88
СЕМЕЙНОЕ СЧАСТИЕ
лась и покраснела лицом и шеей под взглядом принца. Но
я должна была стоять и слушать, что он говорил мне, сверху
оглядывая меня. Разговор наш был недолго, ему негде было
сесть подле меня, и он, верно, почувствовал, что мне очень
неловко с ним. Разговор был о прошлом бале, о том, где я
живу лето, и т. д. Отходя от меня, он изъявил желание познакомиться с моим мужем, и я видела, как они сошлись
и говорили на другом конце залы. Принц, верно, что-нибудь
сказал обо мне, потому что в середине разговора он, улыбаясь, оглянулся в нашу сторону.
Муж вдруг вспыхнул, низко поклонился и первый отошел от принца. Я тоже покраснела, мне стыдно стало за
то понятие, которое должен был получить принц обо мне
и особенно о муже. Мне показалось, что все заметили мою
неловкую застенчивость в то время, как я говорила с принцем, заметили его странный поступок; бог знает, как они
могли объяснять это: уж не знают ли они нашего разговора
с мужем? Кузина довезла меня домой, и дорогой мы разговорились с ней о муже. Я не утерпела и рассказала ей все,
что было между нами по случаю этого несчастного раута.
Она успокаивала меня, говоря, что это ничего не значащая,
очень обыкновенная размолвка, которая не оставит никаких следов; объяснила мне со своей точки зрения характер
мужа, нашла, что он очень несообщителен и горд стал; я согласилась с ней, и мне показалось, что я спокойнее и лучше
сама теперь стала понимать его.
Но потом, когда мы остались вдвоем с мужем, этот суд
о нем, как преступление, лежал у меня на совести, и я почувствовала, что еще больше сделалась пропасть, теперь отделявшая нас друг от друга.
89
ЛЕВ ТОЛСТОЙ
VIII
С этого дня совершенно изменилась наша жизнь и наши
отношения. Нам уже не так хорошо было наедине, как прежде. Были вопросы, которые мы обходили, и при третьем
лице нам легче говорилось, чем с глазу на глаз. Как только
речь заходила о жизни в деревне или о бале, у нас как будто
мальчики бегали в глазах, и неловко было смотреть друг на
друга. Как будто мы оба чувствовали, в каком месте была
пропасть, отделявшая нас, и боялись подходить к ней. Я была
убеждена, что он горд и вспыльчив и надо быть осторожнее,
чтобы не задевать его слабости. Он был уверен, что я не могу
жить без света, что деревня не по мне и что надо покоряться
этому несчастному вкусу. И мы оба избегали прямых разговоров об этих предметах, и оба ложно судили друг друга. Мы
уже давно перестали быть друг для друга совершеннейшими людьми в мире, а делали сравнения с другими и втайне
судили один другого. Я сделалась нездорова перед отъездом,
и вместо деревни мы переехали на дачу, откуда муж один
поехал к матери. Когда он уезжал, я уже достаточно оправилась, чтоб ехать с ним, но он уговаривал меня остаться,
как будто боясь за мое здоровье. Я чувствовала, что он боялся не за мое здоровье, а за то, что нам нехорошо будет
в деревне; я не очень настаивала и осталась. Без него мне
было пусто, одиноко, но когда он приехал, я увидала, что
и он уже не прибавлял к моей жизни того, что прибавлял
прежде. Прежние наши отношения, когда, бывало, всякая
не переданная ему мысль, впечатление, как преступление,
тяготили меня, когда всякий его поступок, слово казались
мне образцом совершенства, когда нам от радости смеяться
чему-то хотелось, глядя друг на друга, – эти отношения так
незаметно перешли в другие, что мы и не хватились, как их
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]